Бездна

– Лежи и не шевелись! Возможно, пострадал позвоночник, – наконец выдавил историк, сглатывая тошноту. – Соснин, ты вместе с ним был?

– Нет. Он вон оттуда шел. Меня заметил, стал орать.

– Шел?! – аж вскрикнул историк. – Но как? – он с содроганием, через силу, снова пробежался быстрым взглядом по торчавшим из мяса костям.

– Не знаю. У Квасцова спрашивайте.

– У меня живот! – заскулил Квас. – Вы на ноги не смотрите, Николай Валерьевич! Я больше всего сейчас взорваться боюсь!

Несмотря на предупреждение историка, Квас стал неловко сучить сломанными конечностями, пытаясь продемонстрировать их полную работоспособность.

– Вот! Шевелятся! Видите? Всё в… – Он не успел закончить, как из ран под давлением, будто из шприца, стала выстреливать густая с черным отливом кровь. Маргазов охнул, отпрянул, скривился и выхватил платок; кровь дебила-Квасцова попала ему на лицо.

– Остановись, Квасцов! – тщательно вытираясь, запричитал историк; его голос звучал уже не так авторитетно, Маргазов был на грани.

Егор нарочито показушно усмехнулся, демонстрируя пренебрежение к трепету уже немолодого – где-то за пятьдесят – учителя перед какой-то там кровью, хотя сам тоже боролся с тошнотой.

Квасцов испуганно затих, прекратив махать ногами:

– Извините, Николай Валерьевич…

– Соснин, почему до сих пор не вызвал карету скорой помощи?

– Телефон сломался… С пальца, что ли, звонить?..

Маргазов отошел и, торопясь, выудил из кармана старенький кнопочный мобильник.

– Алло, «Скорая»? У нас экстренный случай! Перелом ног! Обеих! – повысил голос учитель. – Кости торчат! Открытый, наверное, перелом! Нет, не у меня! У учащегося! Кто я? Я – учитель! Да, парень в сознании. – Маргазов отстранился, закрывая динамик ладонью, обернулся. – Квасцов, сколько полных лет?

– Мне?.. – растерялся Квас. – Мне… полных? Это как?

– Полных, значит, не худых, гонза! – съязвил Егор, не выдержав. А чего не приколоться? Квас на мученика не похож. – Ты днюху недавно праздновал. Цифры на торте запомнил?

– Восемнадцать…

– Полных восемнадцать, – доложил историк в трубку. – Хорошо, ждем. Ах, да! Улица Тихая. Мы в районе бывшего электрозаводского рабочего поселка строителей.

Маргазов вернулся к Егору и стонущему Квасу.

– Николай Валерьевич, а Вы северное сияние видели?

– Нет, Соснин, у меня оклад не позволяет путешествия в Заполярье. Да и о чем ты? Какие сейчас сияния, когда тут такое?!

– Да нет! У нас на районе! Только что было! Всё небо мигало! Вы разве не заметили? Может Квасцов под его излучение попал? Я даже думал, что нас америкосы – того… ядеркой накрыли.

– Ты точно в компании с Ильей не был, когда тот ноги переломал? – как-то странно прищурился учитель.

– Вы что, думаете, что мы тут на пару обдолбались?! – даже обиделся Егор. – Вот только не надо меня приплетать! Он сам ко мне приперся! – стал отступать Егор.

– Соснин, стой! – приказал Маргазов. – Сейчас приедет бригада «Скорой», расскажешь всё, как было.

– Еще чё! – сдерзил Егор. – У меня свидание! Вы вызвали врачей, вот сами их и ждите! А то еще, походу, сюда полиция притащится! Не-не-не!.. Они меня сразу упакуют.

– Да за что, Соснин?!

– Будто не знаете! За красивые глаза!

Егор развернулся и бодро зашагал по тропинке.

– Соснин, вернись!

– Я сделал для Квасцова всё что мог, Николай Валерьевич!

– Спасибо, Сосна!.. – всхлипнул в спину уходящему Квас.

Егор сделал большой круг.

Маринка еще немного подождет, а ему предстояло реализовать план, тот самый – внезапно вспыхнувший в голове, лишь только Квас сболтнул про оставленный в заброшке рюкзак.

Совесть Егора не терзала – с мажорика не убудет, папаша всё возместит. А вот для Егора, только что спалившего свою трубку, дорогие мобила и ноут – отличный подарок Судьбы. Он в предвкушении аж потер руки, даже шаг прибавил.

Бомжей Егор не особо опасался – четыре года самбо любому добавят «плюс стопицот» в карму к уверенности. На крайний случай можно забрызгать бичей «перцем». Уже на подступах к заброшке потянуло дерьмом. Егор закинулся подушечкой ментоловой жвачки и, стараясь дышать преимущественно ртом, осторожно вошел в высокий проем выбитой входной двери.

Остановился, чтобы привыкли глаза, заодно, прислушался. Гул. Жуткий монотонный гул здоровенных мух. Сколько их внутри? Миллиард? Натуральная помойка. Сюда даже по нужде не заворачивают, брезгуют.

Егор ловко поддел ногой подвернувшуюся пустую поллитровку и метнул ее в ближайшую стену. Бутылка громко брызнула разлетающимися осколками. Никакой реакции; барак пустовал.

Егор помнил, как Квас упоминал про второй этаж, откуда он сиганул от обидчиков. Вот и лестница: шаткая и щербатая, с затертыми до тупого тусклого блеска перилами. Егор привычно потянулся за телефоном, чтобы включить фонарик, но, вспомнив про потерю, выругался:

– Кабздец!.. Ну, Квасёныч, буржуйская харя, только насвисти мне насчет рюкзака!

Кроме оконного проема, с неряшливой бахромой разорванного полиэтилена, источником света в бомжатской берлоге была еще древняя музыкальная бандура. Ее индикаторы мерцали красным, будто на командном пульте в подземном бункере из «Сталкера». Егор видел похожую штукенцию на даче прабабки. Как же она называлась? Радиона? Радиоля?

«Радиола «Урал-112»: белел верный ответ на фронтальной планке приемника.

«Точно!» – удовлетворенно кивнул Соснин. – «Урал. Как советский велик с той же прабабкиной дачи».

На радиоле обозначились очертания оставленного Квасом рюкзака. Егор сразу узнал его по здоровенной нашивке «Квасим с Квасом». Этот придурок облепился собственным мерчем, как сбежавший псих, и в таком виде разгуливал по «Холодным ключам». Этот испанский стыд видел каждый удод из двадцать третьей школы. А может даже и из соседней девятнадцатой.

Бомжар в комнате не оказалось, их взорванных кусков тоже. Если тут что-то и взорвалось, то только мозг заглючившего Квасцова, злорадно усмехнулся Егор.

Он еще раз, насколько позволял полумрак, осмотрелся: горы мусорных пакетов, грязь, продавленные, зассанные лежаки бичей в углу. И мухи, гудевшие как вертолеты. Повсюду мухи…

А вон и айфон валяется! Иди к папочке! Что нашел, то не украл! Может вообще, он не у Кваса выпал? – Соснин поднял аппарат. – А теперь ноут.

Егор шагнул к радиоле. Чтобы отсечь последние колебания, резким движением схватился за лямку Квасцовского рюкзака и потянул на себя. Да, вор. Плевать!

Улов был приличным, судя по тяжести: внутри точно лежал ноутбук. Егор крутанулся на пятках и, сделав движение, тут же впечатался носком кроссовки в твердую чавкнувшую тьму.

Что за нафиг?.. Во что он там въехал?

Голова Обрубыша мотнулась от пинка и вернулась на исходную позицию. Егор вытаращил глаза – бородатый трупешник бича! Кто его замочил?! Неужели, поплывший кукухой Квас?! Вот это поворот!

Но даже дохлый бомж не оставит его без навара! – Егор в горячем азарте закинул лямку рюкзака на плечо и, перепрыгнув через мертвеца, стремглав бросился к двери.

В воздухе просвистел крюк: толщиной в палец, с привязанной к головке льняной веревкой. Острие на лету точно вонзилось сбоку, в шею Соснина. Веревка натянулась, Егор покачнулся и раскинул руки, будто пойманный ёрш – плавники, попытался сопротивляться натяжению. Но крюк, подсекая, резко и сильно дернулся назад, и его блеснувшее жало тут же вылезло из горла пойманного, чуть ниже подбородка.

«Гхы-хы-хы-ы!..» – нечленораздельно засвистел Егор и упал на карачки. Крюк потащил его за собой по полу. Соснин безвольно упал, поволокся, безуспешно пытаясь ухватиться за натянутую веревку…

«Урал-112» просипел дребезжащим динамиком: «…разрыв… …боль… …лишь эхо падения… в бездну…».

Веревка чуть ослабла. Егора больше никуда не тащило; он скосил глаза: пол под прижатым головой ухом окрасился кровью. Мертвый старик, оказавшийся сейчас с Егором нос к носу, вызывал одновременное смешанное чувство омерзения и ужаса – громадный бородатый пузан без единой конечности; вывалив распухший язык, даже мертвым он хранил в себе ощущение смертельной опасности. Егору показалось, что тот самый нитчатый туман, который он двадцать минут назад видел в облаках над головой, сейчас выползал из заросших и нечистых ноздрей уличного бича.

Кожа лица старика мелко-мелко зашевелилась. Будто тысячи тараканов, забравшихся под дряблую кожу мертвеца, деловито упираются и топочут своими мерзкими лапками изнутри, создавая эту жуткую рябь на щеках и лбу покойника.

Егор замычал от нестерпимого ужаса, перевернулся на спину и зажал пальцами дыру в горле с торчащим из нее жалом крюка. Другой рукой ловко – в два оборота – он обмотал веревку вокруг кулака и что было сил рванул на себя, гася натяжение. Веревка подалась, ее конец хлестко шлепнулся о пол.

Свободен! Он обернулся к зиявшему проему в выбитой раме окна. Ну, нет, он не повторит ошибку Кваса: будет пробивать себе дорогу к спасению только через лестницу!..

Егор вскочил. На плечи тяжело навалились, колени на миг подогнулись, но помогло спортивное прошлое – устоял. Ухо обожгло раскаленным металлом. Соснин охнул. Краем глаза он увидел, что каким-то чудом на его загорбке оказалось все, что осталось от опухшего от смерти Обрубыша. За неимением конечностей старик вцепился в верхнюю часть уха Егора острыми, как у собаки, зубами.

Соснин обезумел: он заорал во все горло и рванул из комнаты, запинаясь, падая и тут же вскакивая, влетая головой в косяки; не разбирая ступеней, в кромешной тьме лестниц и узкого коридора. Его гнал животный первобытный ужас. Но что было еще ужаснее – седок ловко держался на его спине, не желая слетать на пол, как бы Егор ни старался.

Микрик. Родненькие «Холодные ключи». Прохожих почти нет, а те, что попадаются, шарахаются от Егора, как от чумного.

А что, если это глюки? Нет, не может быть! Ведь он чувствовал в своем горле громадный крюк, а на плечах – вес культястого бича. Соснин кожей ощущал щетку чужих топорщившихся усов, мокрые, липкие губы и смрад нечищеной пасти, смешавшийся с жуткой болью его изжеванного хряща уха.

Возле подъезда на лавочке дремлет БабКлавка с шестого этажа, старушенция-сплетница; обзывает Егора недоразвитым гопником, а Маринку гулящей из-за того, что она только в десятом классе, а уже с мальчиком тусит.

Сейчас БабКлавка увидит и крюк, и бича. Это хорошо! Она заорет, и соберется народ; люди сами решат, что делать с Егором и дохлым бомжом… Главное, раньше времени самому не загнуться.

Клавдия Ефимовна с нескрываемым пренебрежением уставилась на бегущего Егора. Его, будто пьяного, болтало из стороны в сторону, лоб алел здоровенной кровоточившей ссадиной.

– К Маринке снова приперся? Или просто в подъезде нагадить решил, гопник несчастный?

Егор молча рухнул на колени перед остолбеневшей старухой и схватился за подол ее выцветшего домашнего халата:

– Баб Клава, спасите!.. – умоляющим громким шепотом попросил Егор, с надеждой заглядывая в выпучившиеся глаза восьмидесятилетней подъездной активистки. – Позовите кого-нибудь, чтобы отцепили бомжа со спины!.. Пока он мне всё ухо не откусил нахрен!..

Старуха истошно заорала и саданула Соснина по затылку, но зарычавший бич его уха изо рта не выпускал. Краем глаза Егор заметил, как в их сторону в замызганном оранжевом жилете спешит дворник. Слезы счастья брызнули сами: лишь бы успел… Бич тоже заметил подмогу; затрепыхался на шее и воинственно замычал, больно пережевывая трещащий хрящ. Сука, поглубже заглатывает, чтобы покрепче присосаться, догадался Соснин и, кажется, отключился.

По крайней мере, он совершенно не помнил, как очутился в своей комнате…

За плотно закрытой дверью бубнили. Егор приоткрыл глаза – за окном догорал закат, значит часов десять вечера. Прислушался. Мать истерит, отчим ей в ответ что-то выкрикивает, но не оправдывается, а тоже – так воинственно – бу-бу-бу! Значит, не насчет пьянки ругаются – значит, ор, насчет него, Егора…

Соснин боязливо прикоснулся к шее – ни крюка, ни раны, ни крови. И калека испарился, ухо на месте, даже не болит. Егор с чувством глубокого облегчения выдохнул. Ну, и что это было? Хапнул радиации? Кто такому бреду поверит?..

Дверь в комнату распахнулась, электрический свет садистски полоснул по глазам, Егор прикрылся рукой.

– Выспался, гаденыш?!

Растрепанная, сердитая мать маячила в проеме, как ангел возмездия. За ее спиной злобной горой сопел отчим.

– Ты хоть помнишь что-нибудь, наркоман паршивый?!

– Я – не торчок!

– А кто?! – выступил вперед Женька. Егор про себя называл отчима по имени. – Это тебе еще повезло, что я мимо проезжал!

– Ты зачем с дворником дрался? Зачем старушке халат задирал, идиот? – завизжала мать.

Шаг за шагом взрослые заполнили собой всю комнату.

– Где твой телефон?

– Потерял…

– Не потерял, а променял на дозу, нарколыга!

– Нет!!!

– Заткнись! – затрясся отчим. – Лучше заткнись, или я тебя сам!.. Своими руками!..

Женька щелкнул в комнате выключателем, теперь прятаться от его ярости было совсем негде. Мать схватила ладонь Егора и с силой дернула его руку на себя, в поисках «дорожек» от уколов.

– Что это? – она с брезгливым ужасом разглядывала ожог на ладони, оставшийся от сгоревшего мобильника. Ожог был странным до невообразимости – будто всю ладонь часто-часто прижигали крохотным треугольным тавром…

– Не знаю, – пожал плечами, растерявшийся Егор.

– А я знаю! Это метки! Потому что ты в секте! А чтобы был послушным, вас там пичкают специальными таблетками! Волю подавляют!

– Ну, какая ему секта?! – не выдержал отчим. – Дебилу этому! Ему лишь бы ширнуться! А это у него просто кожа слезает! Из-за химического ожога! Наверное, хотел свои отпечатки серной кислотой вытравить!

– Зачем?.. – задрожала мать.

– Затем что уже грохнул кого-то! – не жалея, впечатывал сучок-Женька. – А теперь следы заметает! Он – не просто нарк, он еще и убийца, Надя! Как папаша его покойный! Ты только погляди на него! Он же весь в ссадинах! Синий весь! Ну, явно после замеса!

Мать зарыдала: совершенно неожиданно и бурно. Будто на суде, где Егору только что зачитали приговор о пожизненном.

Отчим грубо притянул мать к себе и жестко, ненавидяще зыркнул на Егора.

Ну, что, ты этого добивался?! – вопили его глаза, но побелевшие губы были плотно и некрасиво сжаты. Хмырь наказывал Егора оглушительной тишиной своего глубокого презрения.

А Егору плевать на презрение того, кого он сам презирал! Соснин упал на подушку и отвернулся.

Свет в комнате погас…

Утром запиликал будильник.

Егор с трудом разлепил веки. Голова раскалывалась. Кажется, вчера ему хорошо досталось. Сколько раз он долбанулся, только пока из заброшки сваливал?.. А потом еще этот дворник драться полез… Интересно, кто кого?..

Пиликанье будильника нарастало. Егор не глядя стал шарить по полу. Мобильник никак не хотел попадаться в руки.

Гадина, – выругался Егор и свесился с кровати. Дзыньканье лупило по мозгам отвратительной незнакомой мелодией.

Стоп! Его же труба вчера сгорела!

Сон слетел, как трусы комсомолки. Соснин свалился на пол и со страхом заглянул под кровать – там пищал рюкзак Кваса!

– Охренеть! – выдохнул Егор. – Он здесь?

Пилимкающий айфон оказался внутри, рядом с ноутом придурковатого блогера.

Егор отключил будильник; половина восьмого. Руки дрожали от накатившего прилива возбуждения. Неужели никто не запалил, что у него с собой был чужой рюкзак?! Ошалеть! Вот это удача! Теперь нужно смотаться к мамкиному брату, он перепрошьет мобильник. И пароль с ноута скинет, если потребуется.

А потом бегом в школу: узнать, как там Квас и Маринка? С Маринкой тяжелее всего: наверняка в ее домовом чате кто-нибудь из соседей уже запостил видос, где Егор глючил и бросался на бабку и дворника. Вот как теперь с Маринкой объясняться? Рассказать правду? Или только хуже будет?

– Фигня-война! – Егор подкрался к двери и прислушался: мать с отчимом должны были на работу свалить. Так и есть.

Официально Костя-Смарт считался родным дядькой Егора. Младший брат матери. Кажется, ему было тридцать или около того. Мать его не очень жаловала, когда вспоминала, то сразу начинала про дерьмо в проруби: и на дно не шел, и эволюционировать не торопился; жил один, без семьи – не пришей кобыле хвост.

А Егору дядька нравился: весь деловой такой, на постоянной движухе. И с мозгами, что важно – любую мертвую мобилу воскресит за вечер.

У Кости своя точка была в местном торговом центре, типа, ремонт сотовых – такой уютный закуток на первом этаже, возле туалетов, зато аренда ниже. Дядька мобильники ремонтировал, легально. Но от полукриминальных делишек не бегал. Егор сам лично ему парочку левых аппаратов приносил, очень удобно родственника в этом бизнесе иметь – лишние вопросы не задает. И на бабло не кинет.

Костя сидел за прозрачной стеной из оргстекла, обклеенной собственной рекламой, на привычно захламленном месте, склонившись над большой лупой с подсветкой; ковырялся в плате разобранного девайса. Нос дразнил приятный аромат канифоли.

– Дядь Кость, здаров! – сдержанно улыбнулся Егор.

– О пельменяш объявился! – обрадовался Костя. – В гости, или «квакушка» сдохла?

– Типа того, – уклончиво ответил Егор.

– Понял – не дурак.

Костя отодвинул лупу и поднялся навстречу Егору, чтобы обнять племянника.

– Снова вышел на большую дорожку? – без наездов пожурил дядька. – Ай-ай-ай! За батей на шконку торопишься? А как же твое последнее ментовское предупреждение? Смотри, там у них не шутки шутят. Залетишь, щегол.

– Я нашел…

– А кто бы сомневался. – Костя стал рассматривать синяки на лице Егора. – Пока находил, сколько раз по морде получить успел?

– Нисколько. Я споткнулся…

– Тоже понял – тоже не дурак. Ну, давай показывай, что ты там нашел?

Егор протянул дяде плотный непрозрачный пакет.

– Там внутри, – воровато оглянулся Егор, и только потом передал пакет, – айфон и ноут.

Костя потрепал племянника по волосам:

– Поглядим-покумекаем. А ты иди, ищи пока бабки, с тебя поляна в бургерной.

По расписанию у десятого «А» алгебра в сорок шестом кабинете. Егор ждал Марину. Хотя, если честно, просто распирало выловить Саню Кочанова – уже невозможно носить в себе весь груз случившегося за вчерашний день. Сашка Егору точно поверит – в их дружбе чего только ни случалось. Саня знает: если Егор скажет, что не свистит, значит, точно не свистит.

– Сосна, чё торчишь? – остановился Пахомов, одноклассник. – К Маринке?

Егор лениво кивнул, крепко пожал протянутую ладонь.

– Про Кваса слышал?

– Чё там? – постарался не выдавать волнение Егор.

– Как чё? – Пахом запрыгнул на подоконник. – Квасу какие-то бандосы ноги выламывали, чтобы он батины дохулионы им из хаты вынес. И код от сейфа сказал. А Квас, он нихрена не знал, вот и попал – ему ноги из жопы выкрутили, до костей. А спас его Морг случайно. Он, оказывается, до того, как историком в нашу школу пойти, в чем-то секретном работал. Говорят, он одного бандоса голыми руками завалил.

Егор не выдержал, нервно рассмеялся – знал бы только Пахом, с чем пришлось столкнуться Квасу… Вот Егор, мать его, узнал на свою голову.

– Чё щеришься? Чё щеришься? Иди, у любого спроси! – оскорбился Пахомов. – А Кваса в психушку забрали! Он от пыток поехал. Теперь ему и ноги, и голову лечат. Говорят, что может навсегда в психе остаться. У него батя свой завод продавать хочет, чтобы в Индию Кваса отвезти. К одной ясновидящей…

Мелькнуло Маринкино платье, забыв про Пахомова с его бреднями, Егор бросился к двери кабинета:

– Мариша!

Путь перегородила очкастая матичка:

– Куда, Соснин?! Ты вроде в десятом классе уже учился? Минута до звонка, а ты всё по коридорам болтаешься! Марш на свой урок!

Егор ловил взглядом фигурку; Марина даже не обернулась. А ведь слышала, как он звал!.. Значит, всё, значит, редфлаг.

Зазвенел звонок на урок. Пахом сполз с подоконника и выжидающе уставился на Егора.

В конце коридора маячила шевелюра дохлого бомжа, она болталась над потоком голов спешащих учащихся, как унесенный волнами мяч. Егор покрылся мурашками, непроизвольно отступил, но лишь одним усилием воли заставил себя остановиться. Он уйдет, но уйдет тихо, хватит уже привлекать к себе внимание.

– Я сегодня свалю с уроков, – нервно махнул Егор Пахому. – Чё-то не в ресурсе.

– С химии свалишь? – с уважением хмыкнул одноклассник. – Ну, ты монстрила!

Пахом поспешил вместе с остальными опаздывавшими. Вот его голова промелькнула в метре от распухшего кочана бича и скрылась за углом. Егор попятился – занятия на сегодня закончены, потому что никто и ничто не заставят его приблизиться к калеке, пускай даже воображаемому и мертвому.

Перед лестничным маршем застряла мелюзга с бинтиками – зацепилась косичкой за дверную ручку.

– Ну, че встала?! – нетерпеливо прикрикнул Егор. – Дерни башкой!

Девочка послушно мотнула аккуратной головкой и оставила косичку, висящей на ручке.

– Ты чё?!.. – ошалел Соснин. – Я ж… просто так сказал!..

Девочка повернула к нему улыбающееся сияющее личико ангела:

– А ты убьешь Маринку?

Егор оттолкнул почти невесомое тельце третьеклассницы и скатился вниз по лестнице. За спиной послышался детский плач и ропот толпы.

Трамвай звенел и звякал. Егор, забившись в угол на задней площадке, прикидывал: Маринка возвращается из школы после часа, значит ему кататься по маршруту еще круга два. Благо проездной в кармане, торчи тут среди вспотевших дедов и их беззубых подруг с авоськами хоть до вечера, только сидячие места не занимай, а то такая вонь поднимется…

Когда кто-нибудь из пассажиров пытался поймать взгляд Егора, он тут же отворачивался – боялся, что нервишки снова выдадут какой-нибудь глюк, как с той девчушкой-младшеклассницей, которую он столкнул с лестницы…

Зачем ты это сделал, Егор?!

Соснин мотнул головой: не виноват! И вообще, это была не девочка, а демон в человеческом обличье!

Что ты несешь, Егор?! Ты сам в это веришь?

Над пассажирами ожил динамик: «Остановка «Кладбище». Следующая остановка – «Библиотека Бажова».

Изумленный Соснин уставился в мутное стекло вагона: какое нахрен кладбище? Всю жизнь эта остановка называлась «Электрозаводская»! Но за посадочной платформой, действительно, топорщились холмики могил и напирали друг на друга, как на майской демонстрации, разномастные памятники с портретами хозяев. В первом ряду чернела провалом свежевыкопанная могила; в ее основании торчала простенькая плита с гигантской фотографией Маринки на всю ширину!..

Егор закрыл лицо руками, и, тут же возле уха услышал заботливое женское, возрастное: «Молодой человек, Вам плохо?». Не открывая лица, он мотнул головой. «Ну, тогда убей ее или умри сам, идиот», – почти с материнской лаской приказало женское, возрастное.

Егор тихо, поскуливая, сильно зажмурился. Чтобы ничто, ничто и никто не смогло разлепить его век.

«Ну? Убьешь?» – с настойчивой нежностью поинтересовалось женское, возрастное.

– Неа, тварь, – упрямо мотнул тяжелой от морока головой Егор. – Ни за что! Я ее очень сильно люблю! Поняла, стерва? Чупакабра штопаная!

«Ты в панике. Это так прекрасно, так волнительно! – восхитилось женское. – Значит, ты страдаешь. Нужно страдать! Обязательно нужно страдать!.. Ведь ты страдаешь?».

– Очень! – что есть мочи заорал Соснин и с ненавистью взглянул в перекошенное от недовольства лицо водительши остановившегося трамвая. – И что? Что тебе с того?!

– А ты не ори, гнида малолетняя! На мамку так орать мне будешь, понял?! – возмутилась тетка высоким визгливым голоском, совсем не похожим на материнско-женское, возрастное. – Выгребайся отсюдова! Уже сто пятый круг нарезаешь! Или всех никуда не повезу!

– Вы лучше от него подальше держитесь, – посоветовало общее трамвайное вече ближайшим соседям Соснина и водительнице. – Такие с собой в платочке шприцы со спидозными иглами возят. И колют всех в ногу или руку. Доживешь тут до пенсии, с такими!..

Маринка долго не открывала, хотя Егор слышал, что она внутри.

Он притащился к ее квартире уже в третьем часу – возвращался пешком, избегая любого сближения с людьми. Глюки отпустили, и больше никто не просил о том невыразимо-чудовищном одолжении… на которое Егор никогда бы не согласился.

По дороге он сломал веточку только набиравшей цвет сирени; бабок на розы не было от слова «совсем»… Теперь он тычет этой веткой в дверной глазок и мычит оправдания. Крепость Марины не собирается сдаваться.

– Мариш, я тебя люблю, – негромко, будто стыдясь, сообщил Егор, тыча губы трубочкой в замочную скважину.

– А я тебя – нет, – после долгого молчания, вдруг резануло тихое глухое признание из-за металлической двери. – Уходи, я все равно тебе не открою. И в школе ко мне не подходи.