Бездна

Марк Витт

Бездна

Пролог

Хочешь больших проблем? Тогда просто поверь, что Судьба зависит только от тебя…

Деревянный пол комнатушки был загажен мусорными пакетами и их омерзительным содержимым. Бомжи тащили всё это дерьмо будто с распродажи.

Нестерпимо несло гнилью. Илья задрал ворот футболки на переносицу, чтобы продышаться: одежда хотя бы дезиком пахнет. Он брезгливо осмотрелся и переступил через аккуратную горку сплющенных в пятаки алюминиевых банок.

– Обрубыш бизнес мутит, – перехватила вопросительный взгляд Ильи вроде молодая, но уже потухшая девка. – Сдает алюминь в цветмет.

– А чё, мля, – емко подтвердил сам седой Обрубыш, большой и грязный, как зоопарковский медведь. На вид ему было ближе к шестидесяти, но поход к барберу и горячий душ легко скинули бы ему лет десять.

В этой полусгнившей шпальной заброшке Квас никогда не бывал, хотя казалось, что почерневший гроб древнего советского рабочего барака торчал в «Холодных ключах» еще до рождения первых советских рабочих. Столетнее здание вросло просмоленными стенами в жирную землю, да так и застыло, задушенное обильной зеленью разнолистного кустарника. А вокруг… вокруг кипела девятиэтажная жизнь типичного микрушного человейника. «Холодные ключи», северная окраина неулыбчивого городка.

– Ты Обрубыш, потому что руки нет? – догадался Илья. Он не нашел ничего лучше, чем пристроить рюкзак с аппаратурой на растрескавшемся ящике радиоприемника на шатких ножках, похожем на здоровую допотопную музыкальную колонку.

– В натуре, ага, – показал бомж ужасную перемотанную культю. – Зимой. Почернела. Врачи, суки, отняли…

Девка с интересом наблюдала, как Илья устанавливает на штативе кольцевую лампу и смартфон.

– Он Обрубыш. А ты тогда кто?

– Кто хочешь, – резко, с холодным вызовом отсекла молодая и ухмыльнулась, показав ровные, но сильно испорченные курением зубы. – За бабки хоть Маруся, хоть Марго.

– А по паспорту?

– Шалава она, – засипел сожитель. – Вокзальная. Хоть по паспорту, хоть по жизни. Ее ж убили почти. Дружки-то еёные. На путях. Между товарняками. Хрипеть начала даже. А я услышал! Ну, и туда!.. Мне тоже баба нужна. Башку первому гаду булдыганом! На, нах! – бессвязно, но понятно принялся объяснять Обрубыш. – Другому, маленькому, по яйцам… Хуякс! Нож у него выпал… от боли-то… Визжит, вертится на щебне, как сучка. Ну, я его и…

– Закрой-ка, дебил, пасть, пока новое дело себе не пришил, – со злой усмешкой посоветовала подруга.

Обрубыш закряхтел, неодобрительно покачал косматой не расчёсанной гривой, но притих.

– Весело тут у вас, – оробел Илья.

– Обхохотались. Ну, что, готово? – девица вопросительно-завистливо уставилась на айфон в ярком ореоле подсветки. – Дорогой, наверное.

Она дрожащими заскорузлыми пальцами потянулась к камере смартфона. Илья дернулся, чтобы остановить ее порыв:

– Дорогой. Очень. Так что лучше не трогай. Давайте по сценарию пробежимся.

– Ты че в кино нас показывать будешь? – обиженная недоверием как-то нервно засмеялась все еще безымянная собеседница. – Не, я в порнухе не договаривалась.

– Хорошо, без сценария, – вздохнул Илья. – Просто скажу, что и как нужно будет сделать, кнопку нажму и понеслись родимые.

– Дык жрать всякую ссанину добазаривались! – напомнил Обрубыш. – Чё там… как там?.. Особо-то и не нужно ж… Всё ж понятно.

– Не ссанину, а сюрстремминг. Шведская квашеная селедка. Национальная еда, или типа того. Говорят, вонючая, капец! Ее только шведы есть соглашаются, и то по большим праздникам. Я еще сам не нюхал.

– Один хер – ссанина! – взбрыкнула задетая за живое молодая. После инцидента с айфоном она смотрела на Илью уже не так дружелюбно.

Квас достал из накладного кармана рюкзака ярко-желтую, с кроваво-красными блямбами, консервную баночку и продемонстрировал ее будущим героям своего проекта.

– Во! Вы будете хавать, я снимать. Отворачиваться нельзя, выплевывать тоже, даже если тошнить начнет. Блевать можно. Но только на камеру.

– На камеру? – ошалел Обрубыш, явно имевший за плечами продолжительный арестантский опыт.

– На пол рыгай, дебил, – гаркнула молодая. – Вон в тот глазок в телефоне смотри, под себя гадь!

– А мож я не захочу… гадить! Тут жратвы-то – с гулькин нос, одна-единственная килька в томате! – приуныл Обрубыш, пропустив обидную реплику сожительницы мимо ушей. – Как в песок уйдет.

– Тебе чё в натуре реально больше заняться нечем? Или душевнобольной? – непонимающе уставилась на Илью бомжиха. – Ты видишь, – она кивнула в сторону Обрубыша, – у нормальных пацанов твоя извращенская хрень в логическую картину мира без литра даже не встраивается!

– Фига се! Ты, оказывается, нехило задвигать умеешь!

– Короче!

– Короче, у меня просто канал такой на ютубе. Гастро-трешевый. «Квасим с Квасом» называется, Квасцов – я, потому что. С челланджами канал. С соревнованиями, если по-русски. Фрики всякие, например, перец там жрут супер-острый на скорость без запивона. Про Каролину Риппер, слышала, сорт такой. Или молока пять литров с солеными огурцами и селедкой – бабах! А потом терпят. Кто первым обосрется, то и лох. Победителю – чистые трусы и пять кусков от меня. Или шипучку на одном дыхании, чтобы потом хлестало, как из…

– Понятно. Урод, короче, ты, Квас, а не больной, – недобро вдруг подытожила девка.

– Чё сразу урод?! – насупился Илья. – Я вообще-то вам заработать помогаю! Ну, не хотите, как хотите, дело ваше. Я других бедолаг найду без бэ.

– Да погоди ты! – вскинулся безрукий. – Давай сюда свой стрём, щегол! Захаваем, чё добру пропадать? Ты ж нормально заплатишь, да?

– Не буду я! – уперлась подруга.

– Чё, мала́я, малахолишь? Давно мохнатую барыню на вокзале не выгуливала? Разбогатела что ли? Вроде не замечал, с утра еще в мусорном баке кверху жопой торчала, – засмеялся бомж.

– Пасть захлопни, а то вторую руку оторву, – посоветовала ему девушка и, поколебавшись, выдернула банку сюрстремминга из руки опешившего Ильи. – Включай свою камеру или как там!

Илья засуетился с пультом, поглядывая на экран айфона. Пожилой бомж приосанился и даже пригладил клочкастую бородищу растопыренной пятерней.

– Да красавчик, ваще, урод, – хмыкнула молодая. В отличие от сожителя, она не собиралась прихорашиваться. Квасу не нравились ее то ли дреды, то ли просто спутавшиеся в кошму кучеряшки, – они портили кадр, постоянно закрывая довольно миловидное лицо, но делать замечания этой богине заброшки он поостерегся.

– Открывайте банку! – деловито скомандовал Илья и нажал на «запись».

Обрубыш торопливо выудил из кармана складишок и с одного уверенного удара всадил его в жестяную крышку шведского деликатеса. В потолок с шипением выстрелила мутная жижа. В комнатенке, и без того переполненной канализационными «нотками», будто прорвало фекальный ад. Илья в панике схватился за рот, сдерживая рвотный позыв; он совершенно не ожидал такой убойной эффективности от небольшой и внешне безобидной банки с квашеной селедкой.

– Чё за нах…?! – заорала девка, но тут же заглохла, сложившись пополам. Рвотные массы густо шлепнулись под ноги «актрисы». Коричневые желчные густые слюни беспрепятственно капали с ее обветренных губ на засаленный пуловер. – Чё за?.. Уэ-э-э!!! – ее снова согнуло в рвотном реверансе.

– Всё нормально! Так и должно быть! Хватайте по кусмяре рыбы! – пряча лицо за футболкой и стараясь не дышать носом, скомандовал Илья. Сюжет треш-ролика и без сценария развивался куда более чем успешно. – Пять штук тому, кто первый схавает свою рыбу первым! И еще штуку сверху тому, кто выпьет жижку прямо из банки!

Обрубыш, морщась, потянулся пальцами за рыбой, но молодая с чувством сильно ударила его по запястью:

– Ты чё, терпила? Мы же сдохнем! Он с тухлятиной специально что-то сделал!

– Да ничё я не делал! Это еда такая! Национальная. Она шестьдесят баксов стоит, вообще-то!

– Не свисти! – заорала девка и снова зашлась в рвотном клёкоте: вдохнула новую дозу невыносимого зловония от шведской дохлятины.

– Не… ну, правда, щегол, – то и дело покашливая в бороду от накатывающих позывов, решил поддержать любимую Обрубыш, – ты свою кильку в говне что ли замочил на месяцок. Типа, бродяги – не человеки? Еще и в кино своем нас показывать на весь мир… Не по-пацански, в натуре.

Илья начал стремительно собирать штатив. Облеванная бомжиха подалась вперед, ткнулась в его грудь острым, бо́льным плечиком и, оттеснив собой, выхватила заветный гаджет из крепления трипода.

– Ты чё, охренела? – сверкнул глазами Квас. – Айфон на базу! Или я в ментовку сейчас пойду!

– Завали его, – приказала молодая Обрубышу, не сводя яростного взгляда с Ильи. – В шею ему ткни, сучаре! – Бомжи не смекнули, что айфон в ладони воровки продолжал записывать происходящее.

Страх будто выключил обоняние. Вместо вони от сгнивших останков рыбы в нос ударил нашатырный запах свежей крови – по телу молнией разбежался адреналин. Сердце гулко и тревожно застучало по барабанным перепонкам. Квас сглотнул, но во рту оказалось невыносимо сухо. Обоняние вернуло в сдавленный мозг стелющийся тошнотворный запах рыбьего тлена. В мыслях зачем-то промелькнуло: вот так, наверное, будет вонять и он, когда менты раскопают в мусоре его останки…

Илья попятился и уперся задом в громоздкий советский радиоприемник, на котором оставил рюкзак. Тяжелый аппарат покачнулся и с грохотом свалился на пол. Динамик мерно зашипел и зацокал, будто транслировал пролетающих мимо фантомов в мертвой пустоте вечности.

– Нихэ себе! Работает! – забыв на миг про конфликт, упал на колени перед бандурой Обрубыш. – А как так? – он перевел на Илью непонимающий взгляд. – А, щегол? Оно ж… сломанное… и без розетки стоит тута. Не подключенное! А ты его, хуякс! И врубил! Гляди, горит что-то! Лампочка светит!

Старик прикоснулся к большой шайбе на допотопной панели слева, крутанул ее до упора. Мутный «глаз» разбитой, но тускло мерцавшей лампы стал ярче. Из тела покойного советского радиоприемника, вместе с «белым шумом» пустых радиочастот, потёк красный, весь в прожилках сгустков, туман. Как щупальца, он расползался по комнатке, заполняя собой все пространство; осторожно, будто живой, тыкался в стены и мусор, менял форму и плотность, обнимал фигуры замерших людей. Старик как подкошенный рухнул на пол.

– А чё у меня ноги не шевелятся?! – заорал перепугавшийся Обрубыш. – Эй, пацан! Ты чё, падла, натворил? Ноги делай обратно! Вырубай свою бандуру! Или я тебя на лоскуты порежу, мамой клянусь!

Но Квас не отвечал, он завороженно, с тупым выражением обреченности, безотрывно пялился за спину беспомощно елозившего по полу Обрубыша. Старик обернулся и обомлел: его полупустой рот заходил ходуном, быстро и старательно пережевывая воздух…

Довольно миловидное запрокинутое лицо подруги кровило по линии медленно рвущегося рта; казалось, кто-то удерживал ее слабые девчачьи челюсти, как тугие дуги капкана, и неумолимо разводил их в стороны… Раздался звонкий щелчок, захрустели кости. Из разорванного лица вывалился длинный бесполезный язык. Беспорядочно мельницей замелькали руки бомжихи, пальцы лихорадочно ощупывали то, что осталось от головы…

– А-а-а-а!!! – безумно, на одной истерической ноте, завопил Квас и обмочился.

«Страдание одного – есть дверь для страданий другого. Дверь – есть… ш-ш-к-к-х-ш-ш-ш…, – изрёк сквозь шипение дребезжащий меланхолический голос из порванного динамика странного радиоприемника. – Смерть – есть дверь, есть рождение; бесплодная родит себе мать»…

С силой засвистел воздух, вбираемый разорванной гортанью каким-то чудом все еще державшейся на ногах бомжихи. На миг Илье показалось, что тело несчастной мгновенно, будто резиновое, надулось, заполнив собой всё видимое пространство комнатенки, а в следующую секунду уже раздался гулкий громоподобный хлопок.

Квас и старик закашлялись, отплевываясь от кровавой кашеобразной массы, мгновенно забившей рты, уши и носовые проходы. Она была повсюду. Молодую воровку размазало по поверхностям идеальным одинаковым толстым слоем, будто масло по нарезному батону.

У Кваса отказали ватные ноги; он попытался подняться, но подошвы ехали по склизкому ковру из останков.

– Ты!!! – в тупой безумной ярости завопил валяющийся старик. – Ты – сатанячий раб! Она ж мне, как… баба моя любимая была! Сука ты! Падла сатанячья! За телефон вонючий порешить решил ее, гнида! Не жить тебе, чёрт!

Обрубыш заскрежетал зубами и попытался опереться на культю, но тут же заскользил и распластался, больно ударившись искалеченным, свёрнутым носом о пол, залитый густой кровавой жижей.

Илья, сидевший все это время в оцепенении, стал, будто конь, мотать головой. В его засыпающем от ужаса мозге боролись две реальности: нестерпимо хотелось проснуться, выскочив из кошмара и, одновременно, не потерять сознание, то и дело уносящееся куда-то за завесу принятия той невозможной сцены, в которой ему приходилось играть не последнюю роль. Поймать обморок в двух метрах от беснующегося деда виделось Квасу жуткой перспективой!..

Обрубыш снова попытался поднятья; он зарычал и будто какое-то животное – с четверенек – бросил непослушное тело в сторону Ильи. На этот раз его бордовая, измазанная в фарше голова оказалась возле ноги Кваса. Обрубыш с яростным наслаждением вцепился в оголенную щиколотку парня, давя почти что беззубым ртом так сильно, как только мог. Илья завопил и стал отбрыкиваться, стараясь пяткой угодить в распухший от недавнего падения нос старика.

Красный плотный сетчатый туман рвался на лоскуты, застилал глаза, рывками всасывался в раздувающиеся от ярости ноздри дерущихся…

«Боль потери – больше, чем боль физическая. Это боль начала нового – самая желанная боль… Боль боли», – снова задребезжал голос из радиоприемника.

Хриплый динамик будто жил самостоятельной жизнью; будто злой и мстительный гном сидел внутри этого деревянного корпуса с облупившимся еще миллион лет назад, лаком и насмехался над жалкими людишками…

Большой и тяжелый Обрубыш оказался сильнее. Он хоть и получил от Кваса несколько оглушительных ударов по лицу, но это не сильно утихомирило его; старый искалеченный уличный пес был привычен и не к таким истязаниям. Через минуту возни он подмял извивающееся, скользкое тело Ильи под себя и уже тянулся здоровой рукой к валявшемуся на полу ржавому полуметровому обрезку трубы. Оставалось достать его и покончить с пацаном…

Новый хлопо́к оглушил до резкой звенящей боли в ушах – лопнула культя Обрубыша. Тут же последовала канонада из трех последовательных взрывов.

«Ярость, рожденная болью, есть семя отца», – подытожил голос из потрескивающего динамика радиоприемника.

Четвертованной гигантской серой мухой Обрубыш навсегда затих в центре комнатенки. Взбитые в густую мясную дисперсию его руки и ноги, вместе с тряпьём перемешались с останками так любимой им избранницы. Они снова были вместе.

В проеме давно снятой с петель двери вместо прохода колыхалась пелена: бесконечно-глубокая, мертвенно-безжизненная, пульсировавшая расползающимися нитями кровавых щупалец тумана и ужасом Ильи, покалывавшим сознание несильными треугольными разрядами, будто подталкивавшими его к краю, за которым простиралась она – та самая Бездна. Бездна, которую он только что впустил в свой внутренний космос – Бездна, которая гнездилась в нем еще до рождения его Вселенной…

…Квас застонал и открыл глаза. Кажется, он все-таки потерял сознание.

Лишенное членов грузное тело старика уже лежало не в центре комнаты, а поперек двери – там, где только что в его видении колыхалось марево Бездны.

Как тело Обрубыша «переползло» к двери?.. Или его кто-то перенес?!

Квас заскулил: неужели и он сейчас взорвется?.. Илья прикусил губу и, собрав последнюю волю в кулак, поднялся…

В дверях труп. Неизвестно, что еще может поджидать за дверью – на прогнившей лестнице. А ведь впереди весь первый этаж!

А окно?.. Вот оно, совсем рядом! Пустой зев сломанной оконной рамы затянут мутной целлофановой пленкой.

Второй этаж… Всего лишь второй этаж! Невысоко, есть шанс спастись!..

Илья истошно заорал, пробуждая все спящие внутренние силы, и бросился к окну…

Глава 1. Егор. Первый разрыв

Каждому родившемуся в качестве обязательного бонуса полагается смерть

Небо вдруг содрогнулось и всколыхнулось разноцветным покрывалом; по засверкавшим облачным кучам разбежались красные ветвящиеся прожилки молний. Егор вжал голову в плечи, но громового удара не последовало.

Он никогда не видел северное сияние, но представлял себе его именно таким – набегающими друг на друга, переливающимися электричеством волнами на гладких просторах потемневшего небосвода. Только без этих неестественных алых вспышек, то тут, то там загоравшихся в пышном месиве из необычных пирамидальных облаков.

– Тут какая-то хрень творится.

– Какая? – голос Марины в динамике смартфона стал глуше, зато каждый звук начал сопровождаться неприятным громким треском.

– Не знаю. Связь с помехами. И небо блестит. Так мощно! Но чёт ссыкотно. И дым носится… Будто красный… Но это вроде и не дым, а какие-то сопли густые. В общем, сложно всё! Может, америкосы ядеркой по нам бабахнули, а мы тут не в курсе?

– Соснин, ты там точно в поряде? – заволновалась подруга.

– В поряде. Сама в окно че́кни.

Егор продолжал следить за тем, как над головой растекаются цветные переливы. Теперь они обзавелись зубцами, походившими на небесную кардиограмму.

В висках застучало, внезапная боль разлилась откуда-то изнутри: от коренных зубов, прокатилась по нёбу и уколола кончик языка острыми широкими, будто треугольными, шипиками. Соснин даже причмокнул, пробуя странное послевкусие на языке.

– Чё за мутотень? Во рту привкус… боли. Да и вообще… Как в аномалии. Может, так радиация долбашит?

– Чего? – недопоняла трещащая и заикающаяся подруга в трубке. – Какая радиация, ау, Сосенка! Совсем зацвел?

Егор не ответил, он завороженно наблюдал, как грузные тела облаков чудесным образом продолжали строиться в конусы лишь только их пронизывало кроваво-алыми нитями загадочной субстанции, хаотично носящейся по небосводу взбесившимися горящими мухами.

– У меня нормальное небо, – подала разочарованный голос Марина, не дождавшись реакции Егора. – Тучи. Дождь, наверное, пойдет. Ты в каком районе вообще шаришься?

– За электрозаводом.

Корпус смартфона нестерпимо обжег пальцы, Егор ойкнул и инстинктивно отбросил мобильник. Аппарат вспучило и с щелчком вывернуло; из-под крышки повалил плотный дым, показались язычки пламени.

– Серьезно?!

Телефон был свежим, неплохо «прокачанным», хоть и бюджетным. Не яблофон, конечно, но всё же!

Егор принялся топтаться по мобильнику, пытаясь сбить огонь:

– Чё за опыты над людьми?! – Он зыркнул вверх: на сгрудившиеся пульсирующие разноцветом облака. – А кто мне мобилу возмещать теперь будет?! А с Маринкой объясняться? Хрен она поверит, что трубку не кидал!

Обгоревший смартфон выглядел плачевно; Егор зло что было сил саданул носком кроссовки по обуглившемуся куску бесполезного теперь пластика и зашагал прочь.

Квасцов появился на тропинке неожиданно. Он шел навстречу. Ноги, кремовые бриджи, белоснежная футболка с принтом – всё в крупных потеках крови. Увидев знакомое лицо, Квас с нескрываемым облегчением зарыдал и потянулся к Егору:

– Спасай, Сосна!..

Движения Кваса казались неестественно вычурными, будто он двигался на шарнирных ходулях, заправленных в ноги. Егор присмотрелся и обомлел – из-под разорванных шорт, чуть выше коленей, у Кваса кровоточили вывернутые наружу раны, в них виднелись желтоватые куски с острыми зубчатыми сколами. Егор не сразу поверил глазам, но это торчали сломанные кости; пробив мышцы бедняги, они довольно сильно, сантиметров на десять, выглядывали наружу!

Соснин непроизвольно попятился, но обессилевший Квас рухнул перед ним прямо на дорожке и запричитал:

– Братик! Сосна! Ну, ты чего? Не узнал? Это я – Илюха Квас! Одиннадцатый «В»!

– Да узнал я…

Егору казалось стыдным выдавать то, что его мутит от одного взгляда на Кваса. Егор часто задышал, лоб пробила крупная испарина. Мышцы, сухожилия, осколки гладких, с желтизной, будто отполированных, костей!.. Он никогда в своей жизни не видел человеческое нутро… так по-настоящему!..

– Это всё они! – плакал, как ребенок, изуродованный Квас. – Бичи! Они хотели меня грохнуть, потом сами!.. Взорвались! Видишь? Я весь в бомжатском мясе! – Илья брезгливо стал счищать с рук невидимые ошметки. Квасцов городил полнейшую чушь: если он и был вымазан, то только в собственной крови.

– А ноги почему у тебя… такие?..

– Я из окна нахрен выпрыгнул!.. – взвыл Квас. – Чтобы меня не разорвало вместе с ними. На меня в комнате уже полезла какая-то штуковина бордовая… Типа, паутины!.. Ну, я и ломанулся в окно – там всего второй этаж. Мне еще повезло, я на ноги приземлился!.. – продолжал наяву галлюцинировать пострадавший. – А мог бы на голову упасть! Позови врачей, Сосна! У меня внутри всё горит! Бичи меня траванули! У меня полный рот всякого дерьма оказался… когда бомжиха взорвалась!.. И в носу… – его передернуло от отвращения. – Еле просморкался! Это из-за нее так кишки крутит теперь!

– Квас, живот у тебя болит, потому что ты отбил себе всё к хренам собачьим! – опешил Егор. – И ноги напрочь выломал! Обе!

– Да фиг с ногами! – заверещал Квас. – Они вообще отлично! Нормально спрыгнул, говорю же! Зато внутри!.. Ой… Я сдохну сейчас!.. Клянусь, сдохну, я прямо чувствую уже, как там всё шевелится! Тоже взорвусь, как те чмори! Мне капельницы нужны, или что там делают смертельно больным для прочистки?!

Егор с подозрением уставился на Кваса. А может этот долб просто чего-нибудь обожрался? Он мог. Сам постоянно кормил народ всякой дичью на камеру, ну, и ради контента, тоже мог накидаться. Тем более, от недоблогера несло свежей мочой, а мокрое пятно на бриджах лишь подтверждало, что Квас в абсолютнейшем неадеквате.

Егор знал Кваса по школе: оба учились в двадцать третьей школе, в одиннадцатых параллелях – Егор из «А», Квас – «Вэшник». Поэтому хочешь-не хочешь, пересекались.

С Квасцовым мало кто был на одном вайбе из-за его токсичности. Этот лох «подкармливал» свою ютубовскую подписоту, в основном малолетнюю, дешманскими призами, за счет широкого папашкиного кармана, на том и стоял. В общем, оплачивал мнимую популярность рублем, но в школе выдавал это за собственные успехи в блогосфере.

Егор его презирал, но тайком завидовал: шмот, «заряженный» батей «пластик», яблофон, дачка в Турции. А еще Квас форсил подгоном на недавнее восемнадцатилетие – недвижкой в Новой Москве. Скулил у себя на канале в инете, что сейчас дотянет выпускной класс, и свалит покорять столицу.

А Егор? А что Егор?.. Как был простым нищебродом, которого кое-как тянула нищебродка-мать, так им и ходит. Он пробовал держаться пацанов, но бить чужие пятаки пришлось недолго, пока его самого не замесили на соседнем микрике – в «Клестах». Он с братиками, конечно, порешал – отомстил, но на следующий день его выловил участковый с реальным «макаром» в кобуре и, как самого рослого и крайнего, взял и поставил на учет: склонен к серьезным правонарушениям… И на этом спасибо, хоть из школы не выпнули. А ведь могли.

Маринка неделю даже не общалась, а потом простила, но сказала, что, если он на зону загремит, ждать не станет. А он загремит, если сейчас же не исправится. Вот, теперь Егор исправляется ради нее… ходит, как чибис какой-то – даже уроки не пропускает, и к психологу школьному – раз в неделю, на беседы.

– Ты чё, мне не веришь? – заскулил лежащий в пыли Квас, и Егор был вынужден вернуться к проблемному Квасцову. – Я могу доказать! Бомжары у меня айфон подрезали, включенный! Когда я ролик начал снимать! Сто шесть процентов там ульта́, как девку в атомы разносит! И рюкзак еще мой в заброшке остался! С ноутом… дорогим!..

– В заброшке? – в голове Егора мгновенно созрел план.

– Да, – мучительно жмурясь, кивнул за плечо Квас. – На рабочем поселке которая.

– А ты точно ничего не жрал со своими бомжами? Мухоморы с солью там какие-нибудь?

– Гонишь что ли?! Я им просто сюрстремминг притащил! Они даже попробовать его не успели, как там такое началось!.. – заблестели испуганные глаза Кваса.

– Соснин, что это у вас тут происходит?

Егор вздрогнул. Подошел Маргазов, их историк. Полшколы в сборе. Зашибись, сбегали за рюкзачком!

– Бог мой! Квасцов! Тебя машина что ли сбила?! – искренне ужаснулся учитель.

Маргазов скинул пиджак, засучил рукава рубашки и стал подкрадываться к Квасу, как охотничий спаниель к замершей в камышах утке. Он не знал, что следовало делать в таком экстраординарно-чудовищном случае, поэтому просто скрывал панику неуклюжим топтанием вокруг Квасцова.