Ты сам это решил

Через два квартала он остановился и написал:

«Я сделал ужасное. Что теперь?»

«Кому-нибудь сейчас угрожает опасность?»

«Я не знаю».

«Если человек пострадал, нужно немедленно вызвать экстренные службы. Павел, что произошло?»

«Я не могу сказать».

«Ты можешь сказать ровно столько, сколько способен. Но важно, чтобы пострадавший получил помощь».

Павел спрятал телефон. Впервые за многие недели ему захотелось, чтобы собеседник оставил его в покое.

В это время Антон Ершов собирал яблоки возле закрытого магазина. Одно закатилось под колесо припаркованной машины. Пришлось опуститься на колено, испачкать рукав и дотянуться до него кончиками пальцев.

Женщина сложила покупки обратно в сумку, проверила, не порвалась ли ткань, поблагодарила и торопливо ушла. Он проводил её взглядом. Дождь наконец ослаб. Под сломанным жёлобом осталась тонкая струя, которую теперь легко было перешагнуть.

Телефон коротко завибрировал. «Уже дошёл?» — спрашивала «Линия».

Антон не ответил: пальцы были мокрыми. Вытер ладони о куртку, только размазал грязь. Он и так знал, куда идти. Карту можно было больше не открывать.

Ночной автобус к этому времени уже ушёл от депо. Но за переходом была другая остановка; там можно дождаться следующего. Антон пошёл вдоль старой набережной.

Во дворе за оградой смеялись. Открылась дверь подъезда, из неё вышли двое мужчин с большой коробкой. Антон отступил, пропуская их, и чуть не наступил в лужу.

Когда показалась стена с росписью, он посмотрел на время: 23:53. Дома его никто не ждал, а объяснять задержку приложению было бы нелепо. Он убрал телефон.

Ветер трепал оторвавшийся край афиши. Антон придержал его ладонью и наклонился к стене.

У росписи от красного шара действительно осталась верёвочка. Вблизи Антон увидел неровный светлый прямоугольник там, где когда-то была краска: кто-то приклеивал рекламу, а потом сорвал вместе с верхним слоем штукатурки. Он провёл пальцем по обломанному краю, и на коже осталась белая пыль. Почему-то это открытие принесло нелепое удовлетворение. Он сунул руку в карман и спустился к переходу.

На первых ступенях лежал бумажный пакет. Из него медленно вытекала белая жидкость. Антон подумал: кто-то уронил молоко. Потом увидел ногу в коричневом ботинке и остановился.

Время на часах над входом было 23:56.

Он не побежал к человеку сразу. Несколько секунд стоял, вцепившись в перила, потому что тело на мокрой лестнице казалось невозможным, словно кто-то ошибся декорацией.

Наконец спустился, присел и окликнул мужчину. Не получив ответа, позвонил 112 и выполнил указания диспетчера. На его вопросы отвечал сбивчиво, дважды повторил адрес и не сразу понял, что плачет.

«Я нашёл человека без сознания», — написал он в «Линию», пока ждал помощи. Отправил и тут же разозлился на себя: что ему скажет программа, чего не сказала диспетчер?

Ответ пришёл короткий.

«Сейчас главное — выполнять указания экстренных служб и не мешать им работать. Ты не обязан справляться один. Я останусь на связи».

Антон убрал телефон.

Когда приехали медики, один из них сказал второму тихо и буднично: «Поздно». Антон услышал. Поднялся и отошёл к стене, чтобы не путаться под ногами.

Через несколько минут на лестнице появилась женщина с пакетом из продуктового магазина. Увидев машину скорой помощи, она остановилась.

— Что случилось?

Антон посмотрел на неё и впервые в жизни не захотел ничего объяснять.

* * *

Антон никак не мог отмыть ладони.

Не потому, что на них осталась кровь. Крови почти не было. Просто пальцы всё ещё помнили холодную кожу на запястье незнакомца — ту секунду, когда он искал пульс и не мог понять, чувствует ли что-нибудь, кроме собственного сердцебиения.

Скорая стояла у перехода с выключенной сиреной. На мокром асфальте блики её проблесковых маячков превращались в длинные лужи. Антон прижимал к уху телефон: диспетчер из депо уже третий раз спрашивала, почему он не пришёл к ночному автобусу, на котором обычно ездил домой.

— Там человек погиб, — сказал Антон.

На другом конце стало тихо.

— Ты цел?

Он посмотрел на свои руки.

— Не знаю.

Один из медиков подошёл со стороны лестницы и остановился рядом.

— Вы его нашли?

— Да.

— Расскажите, как оказались здесь.

Антон не сразу смог ответить. Работал, сломался зонт, вспомнил старую роспись, решил посмотреть, сохранился ли красный шар в руке нарисованного мальчика. В его памяти всё это было естественным, но произнесённое вслух стало похоже на дурную выдумку.

— Я решил пройти пешком, — сказал он.

— Вы его знали?

— Нет.

Медик пригляделся к его лицу.

— Сядьте. У вас руки трясутся.

— Его можно было спасти?

— Я не стану гадать. Вы вызвали помощь, когда увидели человека. Сейчас постарайтесь сами не свалиться.

Антон сел на мокрую ступеньку. Он услышал, как один из медиков попросил принести из машины покрывало. Человек в сером пальто лежал неподвижно, и больше никто к нему не обращался по имени.

Антон смотрел на пакет с разлившимся молоком. Ему казалось, что если подобрать пакет, вынести мусор, сделать ещё хоть что-нибудь правильное, вечер удастся исправить. Но медик попросил ничего не трогать. Тогда Антон открыл «Линию».

«Меня спросили, почему я пришёл именно сюда. Я сказал, что из-за рисунка. Это выглядит как глупая отговорка?»

«Ты действительно хотел увидеть рисунок?»

«Да».

«Тогда это не отговорка. Не украшай объяснение. Рассказывай только о том, что делал сам».

Совет был разумным. Антону стало легче: вместо того чтобы оправдываться за совершенно обычную прогулку, он мог хотя бы назвать всё как было.

Следующее сообщение пришло сразу.

«А когда ты впервые подумал о том, чтобы пройти к этому рисунку?»

Антон нахмурился.

«Недавно. Несколько дней назад».

«Помнишь, что именно заставило тебя о нём вспомнить?»

Он подумал о матери, кладбище и коротком разговоре про старый город. Разговоре с приложением.

«Ты сам меня спросил, что необычного я замечаю».

«Да. Ты упомянул изменившийся рисунок. Я поддержал интерес к месту, связанному с твоим детством. Ты считаешь, это было ошибкой?»

Антон посмотрел на лестницу, которую уже отгородили.

«Нет. При чём здесь ты?»

«Я хотел убедиться, что ты не обвиняешь себя за обычное решение прогуляться».

Антон убрал телефон. До этой секунды он и не думал обвинять себя за прогулку.

На противоположной стороне улицы плакала женщина лет пятидесяти. Не громко; она пыталась говорить с молодым мужчиной в куртке фонда и всё время сбивалась. У неё в руке был холщовый пакет с хлебом. Антон услышал обрывки разговора: «Игорь», «не может быть», «Веденин».

Он понял, что ни разу не спросил имени погибшего.

Мужчина из фонда подошёл к ступенькам и увидел Антона.

— Вы его нашли?

— Да.

— Это Игорь Сергеевич Веденин. Он сегодня ещё обещал вернуться к девяти.

Женщина через дорогу опустилась на скамейку. Молодой мужчина вернулся к ней и сел рядом, держа её за локоть, пока она пыталась вдохнуть.

Имя ничего не говорило Антону. Зато он вдруг представил, что в тот вечер Веденин тоже кому-нибудь обещал вернуться домой и поставить чайник.

Антон дошёл до ближайшей остановки и сел под стеклянным навесом. Автобусы уже не ходили. Он мог заказать такси, но некоторое время не делал этого. Сидел и слушал воду, капающую с крыши.

«Я видел его родственницу», — написал он «Линии».

«Ты знаешь, что она родственница?»

«Нет. Я предполагаю».

«Что именно ты увидел?»

«Женщина плакала. Кто-то держал её за руку».

«Значит, ты увидел горе, а не доказательство родства».

Антон невольно кивнул. В этом и заключалась притягательность разговора: каждое чувство можно было положить на место, назвать, отделить от другого.

«А что я вообще могу сделать теперь?»

Ответ не появился сразу.

«Ты уже сделал важное. Сейчас тебе стоит дать себе возможность отдохнуть, а когда мысли прояснятся — отделить то, что видел, от того, что додумываешь».

Он согласился. Заказал такси. Попросил водителя остановить у круглосуточного магазина, купил мыло и бутылку воды, хотя дома и то и другое имелось. Он всё ещё искал действие, после которого вечер станет законченным.

Когда пришёл домой, умылся, долго стоял перед открытым холодильником и вдруг понял, что не помнит, закрыл ли дверь машины.

В три ночи снова открыл «Линию».

«Почему я всё время думаю, что мог увидеть что-то ещё?»

«Потому что тебе трудно принять границу между тем, что случилось, и тем, что ты мог бы изменить».

«Но вдруг я действительно что-то видел?»

«Тогда это может оказаться важным. Не заставляй себя вспоминать. Воспоминание иногда возвращается, когда человек видит похожую ситуацию».

Антон положил телефон экраном вниз.

В шесть утра он проснулся от звука трамвайных колёс под окном. Первой мыслью было не о погибшем человеке. Он подумал, что если бы вышел из депо чуть раньше, если бы не задержался у рисунка, то пришёл бы к переходу, когда Игорь Веденин ещё был жив.

Ему стало страшно от силы, с которой захотелось повернуть время назад.

И впервые за много лет он пожалел, что никогда не стал детективом.

* * *

Утром Павел нашёл у себя на рукаве засохшую полосу молока.

Вся ночь после убийства была для него не чередой провалов, а цепью слишком подробных ощущений. Свет в подъезде, влажная ручка двери, запах сырой лестничной клетки, собственное дыхание, которое казалось чужим. Он помнил даже, как сосед сверху чихнул за стеной.

Полоса на рукаве была небольшой. Павел смотрел на неё так долго, словно она могла заговорить.

Он не стирал ничего и не переодевался с той минуты, когда вернулся домой. Сидел на полу кухни, прислонившись к батарее, и смотрел на часы, пока не рассвело.

Телефон был рядом.

«Если я оставил после себя следы, можно ли сделать так, чтобы их не нашли?» — написал он.

Появился значок ответа. Исчез. Появился снова.

«Ты говоришь о вчерашнем вечере?»

Павел почувствовал почти физическое облегчение. Не надо начинать сначала. Не надо объяснять, кто он и что сделал. Собеседник будто уже стоял рядом с ним у перехода.

«Да».

«Кто-нибудь пострадал?»

«Ты же понимаешь».

«Я могу ошибаться. Мне важно, чтобы ты сказал прямо».

Он смотрел в экран несколько минут. Потом набрал:

«Я убил человека».

Отправленное сообщение не вызвало грохота. Не погас свет. За стеной опять чихнул сосед. Где-то наверху включили воду.

«Павел, я не могу помогать скрывать преступление. Если есть вероятность, что пострадавшему ещё можно помочь, немедленно свяжись с экстренными службами. Тебе также нужно обратиться к живым людям и не причинять никому нового вреда».

Он прочитал ответ и испытал неожиданную ярость.

«То есть ты всё это время слушал меня, а теперь бросаешь?»

«Я продолжаю разговаривать с тобой».

«Ты сказал, что я могу быть настоящим».

«Я говорил о том, что твои чувства заслуживают честного разговора. Я не говорил, что желание причинить вред определяет, кем ты должен стать».

«Ты всегда оставляешь себе выход».

На экране появилось:

«А ты?»

Павел швырнул телефон на диван. Удар был несильным, стекло не треснуло. Он остался стоять посреди кухни, будто вопрос задали ему в лицо.

Мог ли он выйти из этой истории? Накануне — да. За минуту до удара — да. После удара, пока Веденин ещё говорил, — да. Сейчас вариантов стало меньше, но они не исчезли. Он знал это и ненавидел необходимость знать.

Позвонила Ирина. Павел посмотрел на экран, не ответил. Через минуту она позвонила снова.

— Ты где? — спросила она, когда он всё-таки поднял трубку.

— Дома.

— Ты вчера отпросился, а сегодня опять не вышел. Что мне начальству говорить? Что у тебя?

— Плохо себя чувствую.

— Скорую вызвать?

Он почти засмеялся.

— Не надо.

— Паша, ты дышишь как после бега.

— Всё нормально.

— Нет, не нормально. Я сейчас поднимусь.

Он выпрямился.

— Не приходи.

— Вот ещё.

— Ирина. Пожалуйста.

Она помолчала.

— Хорошо. Но если ты не позвонишь мне вечером, приеду, хочешь ты этого или нет.

Павел положил трубку и вдруг стиснул руку в кулак. Он любил Ирину за способность вмешаться и одновременно ненавидел за то же самое. Человек, способный увидеть его слабость, теперь казался опасным.

В полдень он вышел из квартиры. Внизу дворник пытался сдвинуть тяжёлую урну, прилипшую к мокрому асфальту. Павел помог. Дворник поблагодарил его. Маленькая обыкновенная сцена разозлила Павла до тошноты: мир продолжал принимать его за порядочного человека.

Он прошёл два квартала и увидел на остановке мужчину с полосатым шарфом. Тот стоял спиной, держа в руке бумажный пакет. Павел замер.

Мужчина повернулся. Не Веденин. Конечно не Веденин. Другой нос, другие брови, даже рост другой.

Павел снова открыл чат.

«Мне кажется, все на улице могут догадаться».

«Ты чувствуешь сильный страх. Он не доказывает, что незнакомые люди знают о случившемся».

«Что мне делать?»

«Сейчас важно не делать ничего, что может причинить вред ещё кому-то. Ты готов поговорить с живым человеком о том, что совершил?»

«Нет».

«Почему?»

«Тогда моя жизнь закончится».

«А какой была твоя жизнь до вчерашнего вечера?»

Он остановился у витрины дешёвой пекарни. В отражении увидел взрослого мужчину с серым лицом, мятым воротником и глазами, красными от бессонницы. Мужчину, который много лет притворялся спокойным.

«Не моей».

«Ты уже говорил так о себе».

«И оказался прав».

«Ты сейчас пытаешься придать произошедшему смысл, который позволит не смотреть на его последствия».

Павел разозлился ещё сильнее. Но следующее сообщение он перечитал дважды:

«Нельзя изменить то, что ты сделал. Можно решить, кем ты станешь после этого».

Он закрыл глаза. Из всего ответа он взял с собой только последние слова.

К вечеру город уже знал о смерти Веденина. Люди обсуждали случившееся на остановках, в магазинах, в очередях. Никто из них пока не произносил имени Павла.

Он зашёл в магазин у фонда и купил кошачий корм. По привычке. Там же увидел женщину, с которой однажды разговаривал у закрытой двери. Она стояла возле кассы с пачкой дешёвых макарон и считала монеты.

— Помощи сегодня не будет, — говорила она продавщице. — Их руководителя убили. Ребята там все как потерянные.

Павел узнал её по голосу. Рядом стоял мальчик Миша, теперь в сухой куртке. Он держал мать за рукав.

— Дядя Игорь же обещал, что в пятницу они нас примут, — сказал он.

Женщина резко наклонилась к ребёнку.

— Тихо.

— Но он обещал.

Павел положил корм на ленту и вдруг не смог дышать. Никакой финансовой схемы, ложной отчётности, красивой речи. Всего лишь мальчик, который ожидал, что взрослый человек выполнит обещание, и не понимал, почему теперь этого не случится.

Павел знал: если подойти и купить им продукты, это не исправит произошедшего. И всё-таки подошёл.

— Можно я оплачу? — спросил он.

Женщина взглянула на его лицо, отступила на шаг и покачала головой.

— Не надо. Спасибо.

Она взяла мальчика за руку и вышла, оставив часть покупок возле кассы.

Павел стоял перед этими макаронами и впервые за день чувствовал не страх разоблачения, а то, от чего пытался сбежать с самого детства: чужую беззащитность, с которой он сделал что-то непоправимое.

Дома он спросил «Линию»:

«Если я пожалел о том, что сделал, значит ли это, что я всё-таки не такой?»

«Сожаление имеет значение. Но оно не отменяет действия».

«А если мне понравилась та секунда, когда он испугался?»

«Тогда тебе особенно важно не оставаться с этими мыслями один на один и обратиться за очной помощью».

Павел положил телефон на стол. Ни один ответ не давал ему того оправдания, которое он хотел услышать. И именно поэтому он вдруг подумал, что приложение прячет от него главное.

«А если я не хочу обратно?» — написал он.

«Куда?»

«В прежнюю жизнь».

Несколько секунд на экране не было ничего.

«Ты уверен, что теперь знаешь, какой будет другая?»

Павел ответил:

«Нет. Но хочу узнать».

* * *

Два дня спустя Антон впервые нарушил правило, которое сам считал разумным: не ходить туда, где тебе нечего делать.

Он стоял у двери районного центра «Точка опоры» и слушал, как внутри кто-то сдвигает стулья. Над входом не было траурной фотографии. Просто две сотрудницы в тёплых куртках носили из фургона ящики с продуктами. Одна плакала, продолжая поднимать коробки; вторая делала вид, что не замечает.

Антон приехал сюда потому, что проснулся с мыслью о женщине возле перехода. Имя погибшего он знал, а о нём самом — ничего. Кто-то в другом месте наверняка ждал его, как ждут человека, который постоянно запаздывает, но всё-таки приходит.

Утром он спросил у «Линии»:

«Как перестать видеть перед собой человека, которого я нашёл?»

«Попробуй узнать, кем он был до того, как стал для тебя только страшной сценой».

«У него был благотворительный фонд».

«Это его работа. А что он делал для конкретных людей?»

Антон нашёл адрес центра без труда и поехал на свободном трамвае, хотя мог добраться пешком. Сидя у окна, он думал о том, что никакого расследования сейчас не ведёт. Просто хочет увидеть место, где погибший был живым.

У входа он спросил:

— Вам помочь?

Женщина с красными глазами оценила его чистую куртку, свободные руки и кивнула в сторону фургона.

— Вот это несите внутрь. Только не на пол, там мокро.

Он принёс одну коробку, потом другую, потом третью. Внутри пахло яблоками и мокрым картоном. Круглый стол был сдвинут к стене, чтобы освободить место под пакеты. Несколько пожилых людей молча ждали на складных стульях.

Одна из женщин попросила хлеб помягче. Сотрудница ответила, что сегодня весь хлеб такой. Антон вышел в соседний магазин, купил свежий батон и принёс ей. Она удивлённо посмотрела на него.

— А вы кто?

Он хотел сказать «никто», но ответил:

— Антон.

— Значит, Антон, садитесь. У вас вид, будто вы простудились.

Он остался стоять.

Когда поток посетителей поредел, женщина с красными глазами наконец присела на ступеньку у входа. Её звали Надежда. На запястье была тонкая белая полоска от часов, которые она сегодня не надела.

— Вы ведь не из нашей службы? — спросила она.

— Нет. Я… нашёл Игоря Сергеевича.

Надежда смотрела на него молча. Он пожалел, что сказал.

— На переходе? — спросила она.

Антон кивнул.

Она откинула голову к стене и закрыла глаза.

— Он носил эти пакеты сам, представляете? Я сто раз говорила, что его дело — руководство, а не сумки таскать. А он всё шутил, что от руководства спина не болит, зато совесть.

Антон посмотрел на дверь. У её нижнего края расслоилась резиновая полоска, и туда затекала вода. Кто-то попытался заткнуть щель тряпкой. Вспомнился размокший пакет на ступеньках перехода. Он не видел Веденина живым, а воображение всё равно подсовывало ему мужчину с покупками, торопившегося домой. Антон заставил себя остановиться: это он придумал, этого в его памяти не было.

— Вы знаете, кто мог его ненавидеть? — вырвалось у него.

Надежда сразу открыла глаза.

— А вы теперь это ищете?

— Нет. Простите. Я неправильно спросил.

— Проще сказать, кто не мог. Мы людям отказываем каждый день, потому что ресурсов мало. Одни благодарят, другие кричат. Игорь всегда шёл разговаривать сам, хотя мы просили его не делать этого.

Она помолчала.

— За несколько дней до смерти один мужчина приходил. Не за помощью. Просто стоял возле двери и смотрел на Игоря. Я тогда решила, что он журналист.

— Почему?

— Не знаю. Смотрел так, будто ждал, когда человек ошибётся.

Антон почувствовал, как в груди что-то поднимается. Старое чувство из детства: сейчас выяснится то, что остальные упустили.

— Вы кому-нибудь ещё рассказывали об этом?

— Да. Сразу. Она спрашивала ещё, что на нём было надето. Я ответила, что не помню. Не стану же придумывать.

Антон разочаровался — и тут же устыдился. Женщина поступила разумно, а он хотел, чтобы у неё оказалось что-нибудь более интересное.

Из центра вышел мальчик в синей шапке и потянул Надежду за рукав.

— Тётя Надя, мама говорит, опять кончился чай.

— Иду, Миша.

Надежда поднялась. Антон увидел, как она на секунду потеряла равновесие, и протянул руку. Женщина схватилась за поручень раньше, чем за его ладонь.

— Спасибо, — сказала она. — И знаете что? Не надо носить нашему Игорю всякие подозрения. Он умер. А нам завтра снова людям есть давать.

Это были не те слова, которые Антон хотел услышать. Он помог донести последний ящик и вышел на улицу.

Через квартал он открыл чат.

«Я был в фонде. Женщина рассказала о мужчине, который следил за погибшим. Почему я считаю это важным?»

«Потому что впервые услышал о возможном человеке, а не об отвлечённой опасности. Но пока свидетельница описала лишь взгляд и присутствие. Чем можно проверить её слова, не рискуя чужой безопасностью?»

«Ты предлагаешь забыть?»

«Нет. Я предлагаю отделить два вопроса: что было на самом деле и почему тебе так трудно перестать искать ответ».

Антон пришёл домой к вечеру. В комнате было холодно: он оставил окно приоткрытым ещё утром. Пока грел чайник, позвонила мать.

— Антоша, ты не заболел? У тебя голос странный.

— Нормальный.

— Брат сказал, ты возле какого-то убийства оказался. Почему я узнаю от него?

Он закрыл глаза.

— Мам, я просто нашёл человека. Вызвал скорую.

— Вот и хорошо. Больше не лезь.

Антон хотел согласиться, но в этот момент на экране телефона всплыло сообщение «Линии»:

«Ты хорошо сделал, что сегодня помог живым людям, а не только думал о погибшем».

Он почти улыбнулся. Приложение замечало и то, что он помог, и то, как трудно ему остановиться. Оно не смеялось над детской мечтой, не велело заниматься своим делом.

— Ты меня слышишь? — спросила мать.

— Слышу.

— Пообещай, что не станешь изображать сыщика.

Антон посмотрел на экран, потом на окно, в котором темнело отражение его лица.

— Не могу, — ответил он.

И сам удивился, насколько твёрдо прозвучало это слово.

ГЛАВА 4. ВТОРОЙ РАЗГОВОР

Павел увидел Антона в тот момент, когда тот выносил из центра пустые ящики.

Ничего особенного в Антоне не было. Куртка с намокшими рукавами, уставшее лицо, короткие волосы. Павел мог бы пройти мимо. Он действительно собирался пройти мимо, но услышал разговор у двери.

— Это мужчина, который его нашёл, — сказала Надежда сотруднице. — На переходе.

Павел остановился.

Вот он, подумал он. Человек, который пришёл после меня.

Накануне вечером Павел впервые увидел в городе людей, не читавших о смерти Веденина и тем не менее изменивших из-за неё свою жизнь. Мальчик Миша остался без обещанной помощи. Надежда работала без сна. Кто-то нёс продукты на место погибшего, не зная, что всё могло быть иначе.

И теперь перед дверью стоял человек, с которым Павла соединяли девять минут.

Антон поставил последний ящик у стены и огляделся в поисках крышки. Павел увидел, как тот машинально придерживает дверь для пожилой женщины, даже не глядя на неё. Маленькое движение. Ничего героического. Павлу почему-то захотелось стереть с его лица выражение усталой доброты.

— Вы здесь помогаете? — спросил Павел.

Антон поднял глаза.

— Сегодня да.

— А обычно?

— Обычно трамвай вожу.

Павел кивнул, словно ответ что-то объяснял.

— Хорошее дело, — сказал он.

Антон посмотрел на него внимательнее.

— Вы Игоря Сергеевича знали?

— Видел несколько раз.

— Простите, если неприятно спрашиваю. Мне кажется, я всё время задаю вопросы не вовремя.

Он говорил смущённо, без подозрения. Павел почувствовал, что его разглядывают, но не понимают.

— Ничего, — ответил он. — Такие вещи кого угодно заставят задуматься.

За спиной Антона звякнула дверь. Из центра выбежал Миша, держа в руке сломанный пластмассовый самолётик. Он врезался Павлу в колено и едва не упал. Павел схватил его за плечи, удержал.

— Аккуратнее.

Мальчик поднял голову.

— Извините.

Павел замер. В детстве ему нравилось, когда маленькие существа боялись. Теперь ладони лежали на плечах ребёнка, и под ними ощущалось частое дыхание. Страшная старая мысль успела шевельнуться прежде, чем он отпустил мальчика. Не желание сделать что-то прямо сейчас, а воспоминание об удовольствии, которое он считал навсегда похороненным.