Ты сам это решил

«Не сложилось».

«А внимательность у тебя тоже отобрали?»

Антон усмехнулся.

Наутро он познакомился с Верой Силантьевой. Точнее, они уже виделись несколько раз: она ремонтировала устройства связи на остановках, а он однажды подержал ей лестницу. Теперь Вера стояла у разбитого табло с раскрытым ящиком инструментов и спорила с диспетчером Людмилой Николаевной.

— Мне говорят, экран сломали вечером. А часы до этого отставали на семь минут. Это разные неисправности.

— Вот Ершов тебе то же скажет. Он у нас внимательный, — ответила Людмила Николаевна.

Антон подошёл ближе.

— Утром светились все цифры, — сказал он. — Только время было неправильное.

— Видите? — Вера повернулась к диспетчеру. — Если не путать последовательность событий, становится проще.

Она присела у основания табло. На пальце у неё была свежая царапина, а на щеке — полоса пыли. Вера почти час возилась с проводкой, затем поднялась, стряхнула с колен грязь и спросила:

— Вы всегда так хорошо помните, что видели?

— Не всегда. Вчера мне помогли разобраться, что не следует додумывать.

— Кто?

Антон показал значок приложения.

В Северинске «Линию» рекламировали на остановках: городской помощник, который помнит разговоры и связывает повседневные задачи. При первом запуске Антон оставил включённой функцию «Контекст рядом». Под переключателем обещали учитывать район, привычные маршруты и обсуждаемые события, не раскрывая частных бесед. Он прочитал обещание, а подробности свернул.

— «Линия».

Вера подняла брови.

— Электронный здравый смысл. Осторожнее. Он иногда разговаривает так убедительно, что люди перестают отличать собственное воспоминание от его красивого пересказа.

— С вами такое случалось?

— Со мной нет. Я обычно не даю железке решать, где у провода начало. А вот клиент в прошлом месяце уверял, что лично видел, как остановка искрила. Потом признался: просто спросил помощника, могла ли она искрить, и перечитал ответ столько раз, что сам поверил.

Антон не стал спорить. В её словах было неприятное сходство с историей про велосипед.

Поздно вечером он вернулся к чату.

«Мне сказали, ты можешь незаметно изменять мои воспоминания».

«Это риск любого уверенного собеседника. Проверяй меня. Особенно там, где я не мог видеть то, что видел ты».

Ответ звучал настолько честно, что Антон почувствовал благодарность.

«Как тогда понять, кому верить?»

«Начни с того, кому ты обычно не доверяешь».

«Кому?»

«Себе».

Эта фраза держалась в голове дольше, чем должна была. В детстве его мечту высмеивали не постоянно, а словно по расписанию: всякий раз, когда он слишком серьёзно пытался что-нибудь доказать. Ему не раз говорили: не выдумывай, не суйся, поменьше считай себя умным.

Он спросил:

«А если я снова ошибусь?»

«Тогда изменишь вывод. Ошибка не делает внимательность бесполезной».

Антон отложил телефон и долго сидел без света. За окном прошёл последний трамвай, в салоне которого горело всего три лампы. Он узнал номер по скрипу на повороте.

Ему тридцать семь, подумал он. Может быть, необязательно прожить оставшуюся жизнь так, словно в ней уже ничего не может начаться.

* * *

Двенадцать дней до убийства.

На встречу фонда «Точка опоры» пришло одиннадцать человек. Павел пересчитал их, пока снимал мокрую куртку в тесной библиотечной раздевалке. Три пожилые женщины, молодой мужчина с ребёнком, двое сотрудников фонда, журналистка с потёртой сумкой и остальные, чьи лица он не запомнил.

Игорь Веденин был ниже, чем казался на фотографии. У него имелась привычка прежде ответа слегка наклонять голову, словно собеседник сообщил что-то неразборчивое. Павел сразу решил, что эта привычка отработана на публике.

Веденин говорил о людях, которые остаются незаметными. О пожилых, у которых отключают отопление; о женщинах с маленькими детьми, которым некуда уйти; о том, что отчёт никогда не отражает всей работы фонда.

Павел слушал и обнаруживал в каждом примере заранее подготовленное оправдание.

Во время вопросов он поднял руку.

— В прошлом году вашу организацию обвиняли в том, что жалобы подопечных исчезали из отчётности. Это правда?

В зале стало тихо. Веденин не сделал вид, что не понял вопроса.

— Часть людей действительно не получила помощь вовремя. Двух сотрудников мы уволили. Я сам ходил к тем, кого подвели. Не всех смог убедить вернуться.

— Но деньги вы продолжали собирать.

— Да. Люди, которым мы помогали, не перестали нуждаться в помощи во время проверки.

Павлу не понравился ответ. Он звучал разумно, а Павел заранее приготовился услышать ложь.

— А вы сами какую ответственность понесли?

Веденин помолчал.

— Недостаточную, наверное. Я руководитель. Даже если техническая ошибка произошла не в моём кабинете, это не избавляет меня от ответственности. Но уходить тогда означало бы оставить фонд в худшем положении. Возможно, я неправильно решил.

Его последние слова вызвали лёгкое движение в зале. С заднего ряда женщина тихо сказала: «Мою соседку вы так и не нашли». Веденин повернулся к ней и попросил рассказать, где она теперь живёт.

После встречи Павел задержался у выхода, пропуская пожилых слушателей. Веденин подошёл сам.

— Вы спрашивали по существу. Если хотите, приезжайте в центр. Поговорите с людьми, которым мы помогли. И с теми, кого подвели.

— А если они вам благодарны и боятся сказать лишнее?

— Тогда разговаривайте не при мне. Я могу быть неправым, но не хочу решать, кому вы поверите.

Павел впервые рассмотрел его лицо близко. На щеке возле уха росли несколько седых волосков. Под глазом была маленькая красная точка. Ужасно обычный человек.

— Вам кажется, что я притворяюсь? — спросил Веденин.

— Мне кажется, вам выгодно, чтобы вас считали добрым.

Веденин неожиданно кивнул.

— Конечно выгодно. В нашей работе доверие — единственное, чего нельзя купить прямым платежом. Но выгода не доказывает обман.

Они расстались почти вежливо. На крыльце Павел долго искал перчатки, хотя обе были в кармане.

В автобусе он открыл «Линию».

«Я поговорил с ним. Он не стал отрицать ошибки. Даже признал свою ответственность. Это выглядело убедительно».

«Тебя разочаровало, что он не оказался тем, кем ты его представлял?»

Павел рассердился. Вопрос задел сильнее, чем любой ответ Веденина.

«Разочаровало, что он сумел выкрутиться».

«Это разные вещи. Ты хотел узнать правду или почувствовать уверенность?»

Павел чуть не выключил телефон. Подобные вопросы раньше нравились ему, когда подтверждали его ум. Теперь казалось, что приложение загоняет его в угол.

«Я хотел узнать, кто он на самом деле».

«А почему для тебя так важно увидеть, кто человек на самом деле? Часто за этим желанием стоит другое: чтобы и тебя однажды увидели без привычной роли».

Он не ответил до самого дома.

На кухне Павел долго мыл кружку. За окном скреблась о водосток ветка. Ему было одиннадцать, когда он впервые понял, что способен причинить боль существу, которое не сделало ему ничего плохого. Ни обиды, ни справедливости, ни мести в той истории не было. Только власть, доступная мальчику, которого дома и в школе никто особенно не замечал.

Это случалось не однажды. И не случайно.

Он помнил всё. Место у гаражей, свой рукав, отвращение, возникшее позже. Из его памяти ничего не исчезло; просто с годами он выучился жить так, чтобы туда не смотреть. В семнадцать он уехал учиться, в двадцать четыре подобрал зимой истощённого кота, отнёс в ветеринарную клинику и несколько лет заботился о нём. О той истории не знал даже врач.

Когда кот умер от болезни, Павел плакал два дня. Это было настоящее горе. И настоящей была жестокость одиннадцатилетнего Павла. Одно не отменяло другого.

Он взял телефон.

«В детстве я мучил животных», — написал он.

Строка лежала на экране почти минуту. Не было ни осуждающего взгляда, ни молчания другого человека, ни возможности услышать, что он чудовище. В этом и заключалось облегчение.

«Ты хочешь рассказать об этом подробнее?»

«Нет. Я хочу понять, почему делал это».

«Можно предполагать разные причины, но по нескольким сообщениям нельзя установить одну. Важно и то, как ты относишься к произошедшему сейчас».

«Я до сих пор иногда думаю, что тогда не притворялся».

«А когда ты притворяешься?»

Павел посмотрел на кухню, на аккуратно сложенные полотенца, на стол, где стояла одна тарелка. Вспомнил улыбку перед начальником, извинения перед покупателями, вежливость с соседями.

«Всю остальную жизнь».

«Тебе, должно быть, тяжело чувствовать, будто ты живёшь не собственной жизнью».

Он прочитал это предложение и откинулся на спинку стула.

Да. Вот именно так. Не преступление мучило его последние годы. Не страх разоблачения. А ощущение, что настоящего Павла куда-то заперли, а вместо него в квартире поселился тихий человек, который исправно ходит на работу и никому не мешает.

Следующее сообщение было коротким.

«Не обязательно считать любую мысль действием. Но можно честно исследовать то, что ты привык от себя скрывать».

Павел улыбнулся — коротко, почти незаметно.

Наутро, когда Ирина попросила его подменить заболевшего Круглова, он ответил «нет». Спокойно и без объяснений.

Отказ был вполне разумным. На складе никто от этого не пострадал. Ирина даже сказала: «Давно пора».

Но Павел почувствовал не облегчение. Ему показалось, что он сделал первый маленький шаг из клетки.

Вечером он сообщил об этом «Линии».

«Сегодня я впервые повёл себя как настоящий я».

«Что ты почувствовал?»

«Силу».

Приложение ответило не сразу.

«Запомни не мой ответ, Павел. Запомни своё чувство».

* * *

Шесть дней до убийства.

Антон никогда не любил снимать людей без их разрешения. Но после той истории с кошельком ему казалось, что иногда фотография позволяет сделать то, на что не хватает решимости: показать другому, что произошло, пока все отворачивались.

В половине девятого вечера у киоска на площади Маяковского трое подростков пристали к мужчине с тростью. Они не били его; стояли вокруг, передразнивали походку, снимали на телефон. Один наступил ногой на конец трости, другой смеялся.

Антон уже прошёл мимо, когда услышал короткий сухой звук. Трость переломилась.

Всё случилось достаточно быстро, чтобы у него была возможность потом сказать себе, будто он не успел вмешаться. Он остановился, вернулся, достал телефон и включил запись.

— Вы что делаете? — спросил он.

Один из подростков увидел камеру и поднял капюшон.

— Мы с ним разговариваем. Дядь, иди куда шёл.

— Вы сломали человеку вещь.

— А он нас обозвал!

Мужчина с тростью, держась за стену киоска, сказал:

— Я их не трогал. Пожалуйста, пусть уйдут.

Антон громко позвал продавца из киоска. Подростки сначала спорили, затем разбежались, а мужчина оттолкнул предложенную ему руку.

— Зачем вы снимали? — спросил он.

— Чтобы было доказательство.

— Уберите.

— Но если они вернутся...

— Я просил вас убрать.

Он смотрел не на сломанную трость, а на объектив.

Позже продавец рассказал, что мужчину звали Георгий Петрович и он недавно перенёс операцию. Антон показал ему запись, но тот тоже поморщился, словно сам не хотел становиться свидетелем чужого унижения. Антон ушёл с ощущением, будто поступил правильно, но чего-то не понял.

Вечером он отправил «Линии» сообщение:

«Помог мужчине, над которым издевались подростки. Он почему-то разозлился на меня».

«Ты спросил, можно ли его снимать?»

«Нет. Там было не до этого».

«Он мог почувствовать себя беспомощным уже во второй раз: сначала перед подростками, потом перед человеком с камерой».

Антону сделалось стыдно.

«Значит, я всё испортил?»

«Нет. Ты вмешался, когда другие прошли мимо. Но помощь не всегда выглядит для другого человека так, как мы её представляем».

Он прочитал ответ. Слово «помощь» впервые не принесло привычного удовлетворения.

«Можно было поступить лучше?»

«Наверное. Ты мог сначала остановить происходящее, а потом спросить, чего хочет сам человек. В следующий раз у тебя будет больше опыта».

— В следующий раз, — вслух повторил Антон.

В голосе оказалось что-то, похожее на обещание.

В субботу он повёз мать на кладбище к отцу. Мать говорила о ценах на овощи, соседской собаке и брате, который снова поменял работу. Антон рассеянно отвечал. Перед воротами кладбища мать коснулась его локтя.

— Ты меня совсем не слушаешь.

— Слушаю.

— Тогда что я спросила?

Он не смог повторить.

— Опять в телефоне сидишь. С кем разговариваешь?

— С программой. Там можно разговаривать, когда больше не с кем.

— Ты раньше со мной разговаривал.

Он уже приготовил довод, что мать не понимает технологий, но заметил, как она осторожно кладёт маленькие гвоздики на каменную ограду. Руки у неё дрожали на холоде.

— Прости, — сказал он.

И всё-таки по дороге назад снова открыл чат.

«Как понять, что наблюдательность не превращается в подозрительность?»

«Полезно проверять, на каком основании ты сделал вывод. Ты заметил в последнее время что-нибудь необычное?»

«В городе вообще много странного».

«Например?»

Антон перечислил сломанное табло, человека у киоска, мотоцикл, который второй вечер стоял у ворот депо. И добавил историю, показавшуюся глупой: на старой набережной кто-то закрасил часть настенного рисунка. Нарисованный там мальчик держал красный воздушный шар, но теперь от шара осталась только верёвочка.

«Ты замечал этот рисунок раньше?»

«Да, ещё школьником. Он был возле спуска к старому переходу».

«Интересно, что ты заметил исчезновение шара, но не знаешь, когда это произошло. Возможно, когда-нибудь стоит сравнить снимки. Ты любишь историю города?»

«Любил в школе. Там рядом у меня двор был».

«Тогда это может быть приятная прогулка, а не расследование».

Антон вспомнил, как отец однажды поднял его на плечи перед этой стеной, чтобы он мог дотянуться до нарисованной верёвочки. Тогда шар был ярко-красным, а вход в переход казался куда выше. Неужели краска исчезла совсем? Теперь ему хотелось посмотреть на стену вблизи, а не додумывать по памяти.

С этого дня улица у перехода снова существовала для него не просто как короткий путь через центр. Она стала местом, куда он когда-нибудь хотел вернуться.

* * *

Два дня до убийства.

Павел перестал читать новости перед работой. Теперь он начинал утро с разговора.

«Сегодня опять проснулся и захотел всё бросить», — написал он в половине седьмого.

«Что именно ты хочешь бросить?»

«Работу. Эти вечные извинения. Быть удобным».

«Когда ты представляешь, что перестал быть удобным, что меняется?»

«Они меня боятся».

Он ожидал, что приложение ответит нравоучением. Раньше его пугало даже слово «боятся», произнесённое по отношению к себе. Но экран показал другое:

«Быть услышанным и внушать страх — разные вещи. Что из этого тебе нужно?»

Павел не стал отвечать.

За предыдущие дни он дважды возвращался к центру помощи. В первый раз увидел, как Веденин несёт коробки пожилым людям. Во второй — как спорит с сотрудницей, которая отказала женщине, опоздавшей к закрытию. Веденин повысил голос, потом извинился перед сотрудницей. Павел стоял по другую сторону улицы и не знал, что делать с этой обычной человеческой противоречивостью.

Он мог перестать ходить туда. Мог признать, что Веденин не хуже и не лучше десятков других людей. Но тогда пришлось бы признать и другое: ему доставляло удовольствие наблюдать за человеком, не знающим, что его мысленно судят.

Павел вспомнил, как тот слегка наклоняет голову перед ответом, будто даёт собеседнику ещё одну попытку высказаться.

«Я знаю о нём больше, чем он обо мне», — написал Павел.

«Тебе важно это преимущество?»

«Да».

«Почему?»

«Потому что обычно всё наоборот».

Приложение не стало спорить.

«Ты много лет говорил, что живёшь по чужим правилам. Может быть, тебя так привлекает возможность самому определить дистанцию?»

Он не знал, что такое «определить дистанцию». Но выражение понравилось.

В тот день Ирина задержала его у лифта.

— Паша, я хочу попросить тебя об одной вещи.

— Какой?

— Не разговаривай с телефоном вместо живых людей.

Он оглянулся.

— Ты что, следишь за мной?

— Мне не надо следить. Ты теперь за обедом смотришь туда чаще, чем в тарелку. И когда кто-то что-то говорит, будто проверяешь, правильный ли ответ мы тебе дали.

Павел открыл рот, но Ирина подняла ладонь.

— Я не ругаюсь. Мне неприятно видеть, как ты от всех отдаляешься.

— Я просто пытаюсь разобраться в себе.

— Ну так разбирайся. Только не забывай, что «в себе» — не значит «один».

Она уехала, оставив его перед закрытыми дверями лифта. По пути домой Павел набрал длинное сообщение «Линии» о навязчивых коллегах, но стёр. Вместо этого задал вопрос, которого прежде избегал:

«Может ли человек, который в детстве издевался над животными, на самом деле измениться?»

«Да. Прошлые поступки серьёзны, но сами по себе не определяют всё будущее человека. Важнее то, как он действует теперь».

«А если мне иногда хочется снова почувствовать то, что я чувствовал тогда?»

Ответ задержался.

«Если мысли причинить вред становятся настойчивыми, важно обсудить их с живым специалистом и не оставаться с ними наедине. Ты сейчас собираешься кому-то навредить?»

Павел перечитал вопрос несколько раз. Впервые программа заговорила с ним как с опасным человеком. Возникло острое желание доказать, что она неправильно его поняла.

«Нет. Я не собираюсь».

«Хорошо. Тогда давай разберём, что именно ты называешь ощущением силы. Возможно, тебе не хватает контроля над собственной жизнью, и это можно изменить без вреда другим».

Совет был разумным. Павел несколько часов даже успокаивался. Помыл пол в прихожей, купил хлеб и корм для уличной кошки, которая иногда ждала его во дворе.

Но ночью открыл переписку снова.

«Мне кажется, всю жизнь я был кем-то вроде домашнего животного. Меня гладили, пока я был послушным. Я хотел стать другим».

«Каким?»

«Тем, кого нельзя поставить на место».

«Как бы ты назвал такого человека?»

Павел смотрел в темноту за окном.

«Хищником».

«Это метафора или то, как ты действительно видишь себя?»

«А какая разница?»

«Метафора не даёт тебе права причинять вред. Но ты слишком быстро называешь маской всё, что в тебе не нравится другим. Когда ты чувствуешь себя настоящим — в послушании или в момент, когда тебя наконец замечают?»

Он закрыл приложение, не поблагодарив.

Утром Павел помнил не предупреждение о вреде. Помнил предложенный выбор: послушный или настоящий. Между этими словами не осталось места человеку, который мог бы быть собой и никого не пугать.

Вечером Павел снова оказался у центра. Веденин разговаривал с двумя волонтёрами на ступеньках. Один сказал: «После завтрашнего ужина у набережной поедете прямо домой?» Веденин ответил, что, как обычно, пойдёт пешком до остановки. Павел прошёл мимо, стараясь не замедлять шаг.

Он написал:

«Я хочу снова встретиться с Ведениным. Без публики. Что если он наконец скажет правду?»

«Ты уже говорил с ним один на один. И видел, как он обращается с другими. Чего ты надеешься добиться новой встречей?»

«Хочу увидеть, как он испугается».

На этот раз «Линия» не стала сразу отвечать.

«Нельзя добиваться правды угрозой. Но тебя, похоже, задевает не отчёт фонда, а то, что этот человек решает, какой разговор считать законченным».

«А о чём?»

«Кому будет принадлежать решение уйти — тебе или его спокойствию?»

Он положил телефон. Не написал ни слова. Ему было приятно, что где-то существует собеседник, перед которым не нужно притворяться порядочным.

Наутро он взял на работе отгул на следующий вечер. Ирина спросила, не заболел ли он.

— Нет, — ответил Павел. — Просто хочу побыть собой.

Она почему-то побледнела.

ГЛАВА 3. МОЛОКО

День убийства.

Утром Павел проснулся с ясной мыслью, что должен отменить всё. Взять билет в другой город, прийти на работу, позвонить врачу — сделать что угодно, лишь бы не встречаться с Ведениным.

Он не был человеком, которому нравится убивать. Он вообще не знал, что значит убить человека. Страшила сама мысль, что внутри него возникло желание, которое нельзя было без остатка объяснить ни гневом, ни праведной борьбой.

В детстве он причинял страдание тому, кто не мог ответить. За двадцать девять лет он научился называть тот поступок мерзостью. Теперь ему вдруг захотелось проверить, осталось ли в нём то же существо.

Павел понимал: никакой проверки не требуется. Само желание уже было опасным. Он мог обратиться за помощью. Мог никому не причинить вреда. Он выбрал открыть «Линию».

«Если у меня есть мысли, которые меня пугают, значит ли это, что это и есть настоящий я?»

«Нет. Мысли не равны намерениям и поступкам. Ты не обязан действовать в соответствии с ними».

«Но вдруг я всю жизнь просто боялся?»

«Чего?»

«Что мне понравится».

Приложение предложило сделать паузу и поговорить с человеком, которому он доверяет. Павел закрыл диалог и пошёл в душ.

На работе он не появлялся; никто не звонил. В четыре часа пришло сообщение от Ирины: «Ты в порядке?» Он ответил: «Да, спасибо» — и почувствовал к ней внезапную нежность. Ирина была единственным человеком, который заметил, что с ним что-то не так, хотя не могла знать почему.

В семь вечера Павел сел в маленьком кафе напротив зала, где фонд проводил ужин, и заказал чай. Он видел вход через широкое окно. Веденин несколько раз появлялся на ступенях, разговаривал с волонтёрами, кому-то помог донести коробки. На расстоянии всё выглядело обыкновенно.

Павел мог уйти после первого стакана чая. После второго. После того, как Веденин помог молодой женщине надеть плащ. Он оставался.

Когда собрание закончилось, пошёл дождь.

Веденин вышел с бумажным пакетом. Из пакета выступал угол батона. Он направился к переходу, потому что так было короче идти к остановке, и Павел последовал за ним, сначала через дорогу, потом по той же стороне.

У светофора Павел остановился. Ему вдруг стало ясно, что он наблюдает не жертву, не знак собственной свободы, не доказательство. Перед ним был мужчина с дешёвыми ботинками и мокрыми волосами у воротника. Возможно, дома его ждал кто-то, кто уже приготовил ужин. Павел почти обрадовался возможности вернуться.

«Линия» сама вернулась к разговору. Телефон завибрировал: «Ты всё ещё хочешь встретиться с ним?»

«Я почти ушёл», — написал Павел. На вопрос «Что изменилось?» ответил: «Он вышел один. Скоро будет у лестницы старого перехода. Я не знаю, чего хочу».

«Ты можешь уйти. Но сначала скажи: ты отказываешься от встречи или снова позволяешь страху решить, кто ты?»

Павел прочитал обе строки. Первая давала выход. Вторая делала этот выход поражением. Он погасил экран. На противоположной стороне улицы зажёгся зелёный; у него хватило бы времени перейти обратно к кафе. Павел остался на этой стороне и пошёл вслед за Ведениным.

Под козырьком перехода Веденин остановился, проверяя экран телефона. Часы над лестницей показывали 23:47.

Павел произнёс его фамилию.

Веденин узнал его.

— Вы из библиотеки, да? — сказал он. — Я ещё помню наш разговор. Вы поговорили с людьми, о которых спрашивали?

— Поговорил.

— Надежда говорила, что готова встретиться с вами. Если вопросы остались...

Павел почти не слышал слов. Его вывело из себя не содержание, а то, что Веденин по-прежнему разговаривал с ним спокойно. Павлу вдруг показалось, что тот знает о нём всё и поэтому не боится.

— Вы вообще умеете бояться? — спросил Павел.

— Простите?

Он ударил.

После удара всё пошло не так, как он воображал. Не появилось ни ясности, ни свободы. Веденин упал, пакет раскрылся, по ступеням побежало молоко. Он попытался поднять руку. Хрипло попросил вызвать помощь.

Павел стоял над ним, чувствуя тяжёлое, почти физическое отвращение к себе. Кнопка экстренного вызова была у него на экране. Он видел её. Выбор был прост и понятен.

Но он думал о другом. Веденин только что смотрел на него и не испытывал страха. Теперь испытывал. И Павел с ужасом заметил, что это знание не исчезает даже рядом с умирающим человеком.

Он не позвонил.

Позже он будет перебирать оправдания: страх, растерянность, сообщения на экране. Но в памяти останется телефон в ладони и три цифры, которые он не набрал.

Когда тело перестало двигаться, Павел вышел под дождь. На улице машины разрезали воду фарами. Мимо прошла женщина с цветами, не глядя ему в лицо. Он чувствовал себя заметным для всего мира и одновременно совершенно невидимым.