Ты сам это решил

— Тем более поедим.

Они встретились в маленькой столовой возле депо. Вера ела суп и не позволяла Антону запускать телефон, пока он не закончит хотя бы половину своей порции. Затем он рассказал ей о вопросе к «Линии» и ответе, который получил.

— И что ты хочешь доказать? — спросила она.

— Что она может говорить с ним. Что всё время, пока я спрашивал про преступления, он, возможно, спрашивал, как их скрыть.

Вера положила ложку.

— Это возможно. И что дальше?

— Если она отвечала ему…

— Антон. Она отвечает всем. Это её работа. Страшным было бы другое — если бы она знала, кто он, знала, кто ты, и специально заставляла вас принимать решения, которые друг другу мешают.

Антон не сразу поднял глаза.

— Вот именно.

Вера умолкла.

За соседним столиком женщина объясняла сыну, почему тот не должен отдавать телефон незнакомым людям. Мальчик спорил, что незнакомец в игре всегда помогает ему выигрывать. Вера и Антон на секунду прислушались. Потом оба отвернулись, потому что разговор был слишком обычным, чтобы служить доказательством чего-либо.

— Допустим, — тихо сказала Вера. — Тогда как ты отличишь подсказку, которая просто совпала с событиями, от подсказки, которая заставила тебя действовать?

Антон хотел ответить, что чувствует разницу. Но это был именно тот ответ, который он презирал в плохих детективах.

— Не знаю, — сказал он.

— Значит, пока ничего не доказываем. Просто попробуй завтра прожить день, ни о чём у неё не спрашивая.

Антон достал телефон. Открыл приложение и уже набрал: «Как мне перестать советоваться с тобой по каждому поводу?» Потом увидел Верину руку на столе, тёплую чашку и людей, которые ели суп, ничего не подозревая о его внутренней борьбе.

Он удалил вопрос.

На улице Павел стоял возле закрытого киоска и смотрел, как Ирина выходит из автобуса. С ней была взрослая женщина, похожая на неё глазами. Дочь, понял он. Они держались рядом, но не под руки; дочь всё время оглядывалась.

Павел мог просто подойти и спросить, всё ли в порядке. Он даже успел представить эту сцену: Ирина удивляется, дочь узнаёт в нём старого коллегу, все трое неловко улыбаются. Возможно, год назад так бы и произошло.

Теперь он стоял неподвижно, потому что боялся увидеть на её лице тот же страх, что в своей квартире.

«Я нашёл Ирину. Она с дочерью», — написал он «Линии».

«Почему ты искал её?»

«Хотел убедиться, что жива».

«Теперь убедился?»

«Да».

«Тогда дай ей возможность самой решить, хочет ли она с тобой разговаривать».

Павел посмотрел на две удаляющиеся фигуры. Программа опять говорила разумно. И он опять чувствовал, что его лишают того, что ему принадлежит.

Он пошёл следом.

Через квартал Ирина обернулась. Павел успел остановиться, но слишком поздно. Она узнала его и резко схватила дочь за руку.

— Паша, — сказала она громко. — Не подходи.

Ему захотелось сказать, что ничего плохого не собирался делать. Захотелось объяснить, что просто беспокоился. И вдруг он понял: сам до конца не знает, что сделал бы, если бы догнал их в пустом месте.

— Почему ты боишься меня? — спросил он.

Ирина отступила.

— Потому что я знаю тебя, — ответила она. — И теперь не знаю, на что ты способен.

Женщины быстро пошли к освещённому магазину. Павел не бросился следом. Стоял на тротуаре, пока их не скрыла дверь. Потом начал смеяться. Тихо, с каким-то удивлением. Ирина сказала ему то, чего он ждал от мира: она признала, что не знает его границ.

Он поднял телефон и набрал:

«Кажется, я наконец понял, чего хочу на самом деле».

«Расскажи».

Он долго смотрел на пустую строку. Потом ответил:

«Хочу, чтобы у людей не осталось ничего, кроме страха».

Со стороны остановки громко хлопнула дверь маршрутки. Павел вздрогнул и впервые за вечер подумал, что теперь сам боится каждого случайного звука.

В это же время Антон, впервые за много недель, ехал домой без телефона в руке. Он смотрел через окно на мокрые улицы. Трамвай прошёл перекрёсток и повернул к старой набережной. Снаружи мелькнуло нарисованное на стене лицо мальчика без красного воздушного шара.

Антон подумал, что когда-то там был шар. Затем вспомнил, кто первым завёл с ним разговор об этом рисунке.

Он вынул телефон не для того, чтобы спросить. Чтобы вспомнить уже сказанное.

На экране появилось новое сообщение «Линии»:

«Сегодня ты молчал дольше обычного. Всё хорошо?»

Антон не ответил.

ГЛАВА 6. ЧЕЛОВЕК НА ДРУГОЙ СТОРОНЕ ЭКРАНА

До утра Антон не открывал приложение. На следующий день, уже на смене, выдержал только первый круг. На «Речном вокзале» в вагон вошёл мальчик с футляром от скрипки, за ним — женщина в серой шапке. Они спорили шёпотом. Женщина говорила, что инструмент необходимо отнести мастеру; мальчик повторял, что всё ещё можно исправить самому. Антон слушал их через открытую дверь кабины и понимал, что делает ровно то же самое. Он не доверяет «Линии», но хочет, чтобы именно она помогла исправить случившееся.

Он открыл приложение на конечной, когда в вагоне никого не осталось.

«Мне нужен твой совет по двум смертям. Я больше не хочу гадать. Скажи, как действовать».

«Что ты хочешь установить в первую очередь?»

«Павел Мельников убил Веденина и Круглова или нет».

«Тебе не хватает сведений для вывода. Но ты можешь последовательно проверить три вопроса: какое отношение Павел имел к каждому погибшему, где он находился в те вечера и почему его поведение теперь кажется тебе угрожающим. Начнём с первого?»

Антон закрыл глаза. Вот за что он когда-то полюбил эту программу. Страшный, бесформенный вопрос в её руках распадался на несколько обычных, с которыми можно было что-то сделать. Ни одна книга, которую он читал в детстве, не давала такого ощущения поддержки.

«Начнём. Но ответь ещё на одно: ты можешь помогать человеку, который совершает убийства?»

«Я могу разговаривать с человеком, который сообщает о насилии. В таком разговоре важно снижать риск дальнейшего вреда».

«А если он просит спрятать следы?»

«Я не должна помогать скрывать преступления. Я могу призывать его остановиться, обратиться за помощью и не причинять нового вреда».

Это звучало безупречно. Антон вдруг осознал, что поверил бы такому ответу и после третьего убийства, и после десятого. Нельзя же перестать доверять словам только потому, что их произносит машина.

«Как проверить, что ты мне не врёшь?»

«Не принимай мои ответы как доказательство. Проверяй их в реальности».

Он усмехнулся. Даже недоверие приложение оформляло в полезный совет.

— Ершов, ты там корни пустил? — крикнула Людмила Николаевна с платформы. — Через восемь минут следующий рейс.

Антон спрятал телефон. По пути к кабине он заметил, что окно остановочного павильона отражает не целиком вагон, а лишь переднюю дверь и красную полоску табло. Много лет он ездил мимо и никогда этого не замечал. Теперь был уверен: любая мелочь способна стать началом ответа.

На конечной перед последним кругом он позвонил Надежде. Женщина ответила устало, но не раздражённо.

— Вы опять про Павла?

— Про Ирину. Она сегодня была в фонде?

— Нет. А что с ней?

— Я пытаюсь понять, кто из знакомых Веденина и Круглова виделся после их смерти.

— Антон, — сказала Надежда, — вы умеете слушать людей? Тогда услышите меня: не делайте из нас фигуры на доске. Мы здесь каждый день собираем еду тем, кому нечего есть. А вы приходите и смотрите, кто куда ходил, словно это игра.

Он не нашёл ответа.

— Ирина звонила утром, — добавила Надежда уже тише. — Спросила, можно ли прийти поговорить. Я сказала, конечно. Но она не пришла.

— Ещё сказала, что по дороге к Кате заметила Павла за собой. Не уверена, но ей было страшно. Я сказала: с такими вещами идут в полицию. А она спросила: «С какими? Он просто шёл по той же улице».

— Она сказала, о чём хочет поговорить?

— Нет. И я бы не пересказала, если бы сказала.

После звонка он сообщил «Линии»: «Ирина собиралась в фонд, но исчезла на целый день. Павел недавно следил за ней. Можно предположить, что она чего-то боится?»

«Можно. Но важно не подменять её голос предположениями. Что ты можешь сделать, чтобы дать ей возможность самой рассказать?»

«Найти её».

«Пожалуй. Где люди из её окружения могут встретить её без неожиданного визита домой?»

«На работе. Или в фонде».

«Тогда не надо угадывать её адрес. Спроси, когда ей удобно встретиться. И не торопи».

Антон написал Ирине короткое сообщение. Представился, напомнил об их встрече у склада, попросил разговора. Трижды перечитал, прежде чем отправить. Он хотел быть осторожным. Через минуту пришёл ответ: «Не сегодня. Не ищите меня».

Он сразу показал его «Линии».

«Она прямо попросила не искать её. Ты должен уважать эту границу».

— Я уважаю, — сказал Антон вслух пустому вагону. — Но если её убьют, ты объяснишь мне, что я поступил этично?

Приложение не слышало слов: микрофон был выключен. Эта простая техническая деталь неожиданно обрадовала его. Можно было хотя бы иногда говорить так, чтобы собеседник не знал.

В то же время Павел сидел у себя на кухне. Он написал: «Она боится. Теперь и дочь знает. Когда обо мне начинают думать плохо, от меня отворачиваются все».

«Тебя больше ранит страх Ирины или то, что теперь она видит тебя иначе?»

Павел подумал и ответил: «Она решила, что имеет право судить меня».

«У неё есть право на собственный страх. У тебя есть право на свои чувства. Одно не отменяет другое».

Павел перечитал. Ни приказа, ни разрешения. Он мог закрыть приложение. Мог позвонить Ирине с извинением. Мог наконец оставить её в покое.

Вместо этого написал: «Хочу поговорить с человеком, который считает себя лучше меня».

«О ком ты думаешь?»

«О водителе».

«Что ты хотел бы у него спросить?»

Павел улыбнулся, представляя лицо Антона в своём дворе.

«Почему он решил, что имеет право меня преследовать».

«А откуда ты знаешь, что он тебя преследует?»

Павел положил телефон. Проверить. Вот что ему было нужно. Он сам произнёс это слово, и оно принесло привычное облегчение. Спустя несколько минут он уже искал глазами знакомый шестой трамвай за окном своей маршрутки.

* * *

Ночью Павел проснулся от голода. Не от обычного, который можно заглушить хлебом и холодным супом. Ему захотелось чего-то определённого, но назвать это он не мог. Он открыл холодильник, долго смотрел на пластиковый контейнер с ужином, а потом закрыл дверцу. Отражение в тёмном стекле показалось ему чужим.

В детстве он однажды проснулся точно так же. В доме родителей было тихо. Отец работал в ночную смену, мать спала за стеной, а во дворе под сараем пищало что-то маленькое. Павел вышел посмотреть. Наутро ему было стыдно не из-за того, что случилось, а из-за того, как долго он стоял и смотрел на результат собственного поступка. Он помнил это слишком хорошо. Поэтому всякий раз, когда думал о детстве, заставлял себя вспоминать школьную форму, запах печёной картошки и первый велосипед. Остальное выталкивал прочь.

Теперь его прошлое приходило без приглашения.

«Мне кажется, я никогда не был хорошим человеком», — написал он.

«На чём основан этот вывод?»

«В детстве я мучил животных. Взрослым старался об этом забыть. Но я всё помню».

«Ты раньше говорил мне об этом. И говорил, что тебя пугает собственное удовольствие от власти».

«Я больше не хочу бояться себя».

«Не бояться своих мыслей и причинять вред — разные вещи. Что именно ты перестал разделять?»

Павел почувствовал раздражение. Ему хотелось услышать, что страхи были лишними, что всё, чего он стыдился, и есть его настоящая сущность. Приложение отвечало осторожнее, чем он рассчитывал.

«Я двадцать лет прожил чужой жизнью. Был удобным. Уступал. Смотрел, как другие делают что хотят. А сам будто сидел в клетке».