Семья напрокат

Алиса рассказывала о детском саде. Она поссорилась с Даней, потому что Даня объявил себя капитаном подводной лодки, хотя боялся нырять в бассейне. Марина засмеялась, и девочка немедленно повторила историю сначала, с интонациями и руками. Роман не перебивал. Вера Павловна покосилась на Марину, затем украдкой вытерла уголок глаза.

— У вас аллергия? — спросила Марина.

— Нет, милая. Лук резала.

Лука на столе не было.

Позже, поднимаясь к себе, Марина заметила на лестнице ту самую красную нитку, приснившуюся ей перед приездом. Она висела на перилах, привязанная простым узлом. Когда Марина коснулась её, сзади прозвучал голос Веры Павловны:

— Не трогайте, пожалуйста.

— Почему?

— Вы когда-то привязали её, когда примеряли ткань для занавески. Алиса потом решила, что это её отметка на лестнице. Я не сняла. Привыкла, наверное.

Объяснение было безупречно простым. Марина отпустила нитку, но не успокоилась. Она видела её во сне ещё до приезда.

— Вы знали меня до аварии? — спросила она.

Вера Павловна кивнула.

— Хорошо знали?

— Достаточно, чтобы скучать.

— А моя мать приезжала к вам?

Лицо пожилой женщины изменилось. Совсем немного: уголки губ застыли, веки поднялись.

— Спросите у неё, Марина.

— Все почему-то советуют спрашивать друг у друга.

— Потому что никто не хочет отвечать за чужую правду.

Марина вошла к себе и заперла дверь, хотя понимала, что это детский жест. Села на кровать и прослушала голосовое сообщение Полины: та уточняла, всё ли хорошо и нужно ли приехать. Марина ответила, что жива, дверь закрывается изнутри, завтра она пришлёт отчёт.

Перед сном открыла фотографию записки, сделанную на телефон. Знакомый почерк. Фраза про сцену. Никакого признания в любви. Почему эта короткая просьба тронула её сильнее, чем все слова Романа?

Она увеличила нижний край снимка. На сгибе плохо читалась последняя цифра даты: бумагу много раз разворачивали, и чернила частично стёрлись от трения. Никакой второй строки она не различила, сколько ни приближала изображение.

Марина записала в блокнот: «Проверить дату на оригинале. И понять, почему лестница кажется знакомой».

Затем добавила: «И почему мне кажется, что эту лестницу я видела не во сне».

Спать Марина, однако, не легла. Она прошла в ванную, открыла кран, чтобы не было слышно шагов, и написала матери сообщение: «Почему ты сказала, что никогда здесь не бывала?» Ответа не последовало. Она повторила вопрос и посмотрела на время. Стрелки перевалили за полночь.

Потом из коридора донёсся голос.

Её собственный голос.

Марина застыла, всё ещё держа телефон. Голос был негромкий, приглушённый стенами, но сомнений не возникало: она слышала знакомую чуть хрипловатую манеру произносить согласные, паузы перед последними словами фразы. В театре её иногда ругали за такие паузы: «Ты делаешь драму там, где человек просто хочет спросить дорогу».

Теперь из-за двери прозвучало:

— А если он всё-таки вернётся?

Тишина.

— Тогда мы его узнаем, — ответил тот же голос.

Марина распахнула дверь.

Коридор был пуст. Внизу, возле поворота лестницы, горела одна настенная лампа. Издалека слышалось едва различимое продолжение фразы. Голос шёл из комнаты Алисы.

Она подошла туда почти беззвучно. Дверь была приоткрыта, в щели виднелся ночник в форме облака. Алиса спала, раскинув руки. На кресле возле кровати лежал телефон, его экран тускло светился. С устройства продолжала звучать женская речь.

Марина узнала сказку, которую записывала для образовательного проекта. Не ту, что лежала в бесплатном доступе, а экспериментальную часть, которая, как ей казалось, так и не вышла: история о маленьком почтальоне, боявшемся доставлять письма.

Она стояла, не решаясь войти. На экране виднелось название файла: «Почтальон и дом. Голос М. М.». Под ним — маленькое число, обозначающее продолжительность, и значок повторного воспроизведения.

— Что вы здесь делаете? — раздалось за спиной.

Марина резко обернулась. Галина держала в руках сложенное полотенце и смотрела не сердито, а испуганно.

— Слушаю. Это мой голос.

— Алиса без него плохо засыпает. Роман Сергеевич поставил ещё вечером.

— Откуда у него эта запись?

— Не знаю. Он сам приносит сказки.

— Проект не публиковал эту часть. По крайней мере, мне так говорили.

Галина посмотрела на дверь, будто проверяла, не проснулась ли девочка.

— Вы же актриса. Может, покупал у студии.

Объяснение было вполне возможным. И всё-таки оно не отвечало на главный вопрос: почему Роман ни разу не сказал, что пять лет хранил её голос у дочерней кровати? Нет, пять лет — она уже не знала, сколько ему доступна запись. Время вдруг стало странно вязким: всё, что касалось Романа, тянулось в прошлом гораздо дальше их знакомства.

— А раньше, до моего приезда, вы тоже её включали?

— Да.

— Давно?

Галина опустила глаза.

— Когда Алиса была маленькая, мы ставили другие записи. Потом эту. Простите, я не могу сказать точно.

— Вы боялись, что я её услышу?

— Нет. Я боялась разбудить ребёнка, когда вы открыли дверь.

Она произнесла это без запинки. Марина почти рассердилась: не на Галину, а на отсутствие неправдоподобия. Все здесь умели давать простые ответы на неправильные вопросы.

В комнате Алиса перевернулась, сонно всхлипнула. Женский голос с телефона снова повторил: «А если он всё-таки вернётся?» Марина сделала шаг к кровати и остановила воспроизведение. Девочка открыла глаза.

— Мам?

— Спи, солнышко.

— Почтальон уже нашёл письмо?

— Не знаю. Я пока даже не спросила почтальона.

— Я бы ему нарисовала карту. А то он глупый, раз столько ищет.

Алиса снова уснула почти сразу. Марина несколько секунд стояла над ней, чувствуя, как нелепо выглядит со стороны: незнакомая женщина посреди ночи пытается выяснить происхождение сказки, а ребёнку нужно всего лишь заснуть.

В собственной комнате она нашла номер студии, записавшей проект. Сообщение режиссёру она не отправила — час был поздний. Открыла старую переписку, пролистала письма с техническими замечаниями. «Третий блок не публикуем до согласования». Потом другое: «Права на запись переданы заказчику по договору». Заказчиком значился благотворительный образовательный фонд. Название показалось знакомым: в разговорах с Борисом Аркадьевичем уже мелькало похожее слово.

Марина сняла экран на телефон. У неё появилось объяснение того, как Роман получил запись, и одновременно ещё одно подтверждение, что он мог стоять за частью её работы.

Оставался вопрос, от которого холодели ладони: почему, когда она услышала голос за дверью, ей не пришло в голову, что это запись? На несколько секунд она была совершенно уверена, что кто-то находится в доме и говорит её ртом. Она сама перестала отличать собственное прошлое от чужой постановки, хотя именно этого боялась больше всего.

Она набрала Полине: «Я слышала себя в коридоре. Оказалась сказка. Всё нормально». Через минуту пришло сонное: «Ничего себе нормально. Ты спишь вообще?»

«Сейчас буду».

«Хорошо. Утром запиши, что точно видела, и что только решила. Это разные вещи».

Марина положила телефон. В блокноте появилось две колонки. В левой она написала: «Голос из комнаты Алисы. Запись. Файл существует». В правой: «Показалось, что говорит живая я. Испугалась. Ничего не доказывает».

Она долго смотрела на вторую колонку, прежде чем закрыть блокнот.

Впервые за много лет её пугало не то, что она чего-то не помнит. Пугало, как быстро сознание придумывает ответ, когда не хочет оставаться в неизвестности.

* * *

Утром Роман опоздал к завтраку. Пока его ждали, Алиса дважды успела поменять местами ложки и доказать Галине, что маленькая тарелка делает кашу меньше.

Теперь Романа не было. За столом возникла неловкая пауза, будто из сложного механизма извлекли одну деталь.

— Папа звонит, — объяснила Алиса. — Он когда волнуется, звонит долго.

— Откуда ты знаешь, что он волнуется? — спросила Марина.

— У него тогда голос тихий. Как когда я заболела.

Вера Павловна поднялась за сахарницей, хотя сахар уже стоял перед ней.

После завтрака Марина отправилась в кабинет, где Роман обещал показать письмо. Дверь была открыта. На столе лежали распечатанные материалы о благотворительном фонде, карта участка, какие-то бумаги с пометками. За окном работал садовник. В глубине шкафа горел маленький зелёный индикатор.

Марина решила, что это роутер. Подошла, увидела приоткрытую дверцу и узкую лестницу вниз. Человек, строивший этот дом, явно считал, что детям скучно без тайных ходов.

Она не собиралась спускаться. Во всяком случае, сказала себе именно это. Потом услышала негромкий сигнал, похожий на звук сообщения, и всё-таки сделала несколько шагов.

Внизу оказалась небольшая комната без окон. На стене висели шесть мониторов. На одном — въездные ворота, на другом — парковка, на третьем — холл. Ещё два показывали боковые двери. На последнем Марина узнала лестницу с красной ниткой.

Её охватила злость. В договоре был отдельный пункт о согласии на запись с её участием. Она прямо настояла на нём. И теперь выяснялось, что камеры существуют в жилой части дома.

На столе стоял компьютер. Рядом лежала папка с названием «М. М.». Марина не тронула её сразу. Вдруг это отчёт о ремонте? Название могло означать что угодно. Но на первой странице, видной из-под обложки, было напечатано: «Миронова Марина Андреевна».

Она раскрыла папку.

Там находился перечень её театральных работ за последние три года. Адрес съёмной квартиры. Публичные афиши. Фотографии со сцены. Ксерокопия её давнего заявления в театральную студию. В самом конце — таблица с датами и суммами, рядом названиями компаний и культурных проектов. Несколько строк были подчёркнуты синим.

Марина не стала разбираться, какая сумма кому перечислялась. Она увидела гораздо худшее: среди бумаг была фотография, сделанная на улице возле её дома. На снимке она шла с пакетом продуктов. Одежда, волосы, новая сумка — всё относилось к нынешней весне. Фотографировали её не для афиши.

— Что вы здесь делаете?

Она резко обернулась. На лестнице стоял мужчина в серой рубашке. Не Роман. Тот самый водитель, который привёз её в первый день.

— Смотрю на систему наблюдения, — ответила Марина. — А вы?

— Проверяю сигнал с ворот.

— У вас здесь скрытые камеры?

— На участке и в общих проходах. В комнатах нет.

— Это по закону или по желанию хозяина?

Мужчина посмотрел на папку в её руках и, кажется, пожалел, что спустился.

— Я не могу обсуждать документы Романа Сергеевича.

— Зато обсуждать меня здесь могут все, да?

— Меня зовут Игорь, — сказал водитель. — Я работаю в доме восемь лет. Если вы хотите поговорить с хозяином, он сейчас в городе.

— Игорь, вы меня знали до аварии?

Тот взглянул на монитор, затем на её лицо.

— Да.

— Почему при первой встрече соврали?

— Я не хотел создавать вам проблемы.

— Это у вас семейный девиз?

Игорь не улыбнулся.

— Я отвезу вас, куда скажете. Могу сейчас вызвать вторую машину. Только, пожалуйста, не думайте, что здесь кто-то собирался вас держать.

Марина положила папку обратно, но на телефон успела сфотографировать несколько страниц. Делала это открыто, не отводя глаз от Игоря. Он не помешал.

— Роман узнает, что я была здесь?

— Я должен ему сообщить.

— Отлично. Передайте, что я хочу объяснений. И до этого момента никаких записей с моим участием просматривать без моего согласия он не будет.

На верхней ступеньке она задержалась.

— А кто сделал фотографию у моего дома?

Игорь опустил глаза.

— Я.

— По его приказу?

— Он попросил узнать, как вы живёте. Не вторгаться. Только убедиться, что всё в порядке.

— И вы считаете это нормальным?

— Нет, — сказал он. — Просто я тогда считал, что помогаю.

Этот ответ оказался страшнее привычного «я исполнял обязанности». У людей в доме были собственные сомнения. Они видели, что происходит что-то неправильное, и продолжали.

Марина вышла в сад. Влажная трава блестела, листва прилипала к подошвам. Возле пруда Алиса строила плот из коры. Галина держалась поодаль и разговаривала по телефону. Увидев Марину, девочка помахала.

— Мам, смотри, он утонул!

— Какой плот?

— Первый. Второй не утонет, я ему дно сделала.

Алиса подняла кору, показала тонкие прутики. Её серьёзная работа настолько не вязалась с тайной комнатой, что Марина почувствовала себя на границе двух разных миров.

— Можно я рядом посижу?

— Да. Только надо верить, что он поплывёт.

— Это помогает?

— Нет, — призналась Алиса. — Но так веселее.

Они сидели у воды почти полчаса. Девочка рассказывала о рыбах, которых в пруду никто не видел, о том, как папа не умеет заплетать косички, и о бабушке, которая всё время боится простуды. Марина ловила себя на желании поправить Алисе воротник или взять её мокрые ладони в свои. Такие желания можно объяснить простым состраданием. Но почему тогда, когда девочка отходила, становилось пусто?

— Ты когда-нибудь видела меня раньше? — осторожно спросила Марина.

Алиса посмотрела на неё с недоумением.

— Конечно. У папы на телефоне. И на стене у меня.

— А не на фотографии?

Девочка подумала.

— Когда я была маленькая, не помню. Папа говорит, это нормально. Маленькие дети ничего не помнят.

Марина выдохнула. По крайней мере ребёнок не изображал ложные воспоминания о младенчестве. Она знала мать по снимкам. Кто-то вложил в её голову историю, и теперь эта история стала для неё правдой.

— А тебе говорили, почему мама не приезжала?

Алиса разломила сухую веточку.

— Она искала свой голос.

— Что?

— Папа так сказал. Что у мамы голос потерялся. Я думала, он как варежка, можно найти. Потом папа объяснил, что это не настоящий голос, а тот, которым человек говорит, что хочет.

Марина прикрыла глаза. В груди неприятно защемило. Эта метафора была слишком точной для мужчины, который якобы считал её просто исчезнувшей бывшей женщиной.

Когда Роман вернулся, она ждала его в прихожей с телефоном в руке.

— Вы наняли человека следить за мной, — сказала она.

Он не стал изображать удивление.

— Да. Несколько раз я просил Игоря убедиться, что с вами всё в порядке. Он не должен был вмешиваться.

— Почему я об этом не знала?

— Потому что я понимал: вам это не понравится.

— То есть вы сознавали, что поступаете плохо.

— Да.

— И всё равно делали.

— Да.

Признание было таким быстрым, что она на секунду потеряла нить.

— А камеры?

— Камеры стоят давно, в проходах. Я должен был предупредить и согласовать, что снимать тебя без разрешения не будут. При тебе отключим внутренние точки. Наружные останутся: въезд и хозяйственный двор. Если захочешь, специалист объяснит устройство системы Полине или твоему юристу.

Марина не ответила сразу. Она ожидала сопротивления, обвинений, попытки перевести разговор на её тревожность. Роман же говорил так, словно заранее вынес себе приговор, но до сих пор не смог перестать совершать те же поступки.

— Откуда у вас мой адрес, если вы не видели меня пять лет?

— Я знал, где вы жили. Знал, где работали.

— И платили за это людям?

— Не тем, кто рассказывал мне о вас. Большую часть сведений можно найти открыто. Есть ещё вещи, которые я должен объяснить.

— Что за вещи?

— Фонд, который поддерживал ваш театр...

Она шагнула назад.

— Нет. Не надо продолжать. Дайте мне сначала самой проверить.

— Хорошо.

Он отступил, освобождая проход к лестнице. Но перед тем как уйти, произнёс:

— Марина, я понимаю, что вы мне не верите. Только не думайте, что ваша работа ничего не стоит из-за того, кто арендовал помещение. Я видел вас на сцене. Вы играете хорошо.

— Вы были на моих спектаклях?

— Да.

— Когда?

— На многих.

— И почему не подошли?

Он долго молчал.

— Потому что считал, что вы не хотите меня видеть.

Марина поднялась к себе. В кармане завибрировал телефон. От матери пришло сообщение: «Не оставайся там на ночь. Он умеет казаться добрым. Ты уже однажды за это заплатила».

Она показала текст Роману, который всё ещё стоял у лестницы.

— Что значит «однажды заплатила»?

Он прочитал. Лицо его стало неподвижным.

— Я не знаю, что она имеет в виду.

— Вы говорите это искренне?

— Да.

Впервые за несколько дней Марина поняла, что не способна проверить даже искренность. Каждое слово можно было произнести честно и всё равно скрыть важнейшую часть правды.

Через час её вызвали в город на репетицию. На этот раз она не стала просить Романа отвезти её. Вызвала такси сама, сообщила Полине время и адрес. Водитель оказался разговорчивым мужчиной, уверенным, что все болезни происходят от неправильного питания, а все аварии — от плохих дорог. Марина с неожиданным удовольствием слушала его полчаса. Незнакомый человек, не знавший о ней ничего, казался роскошью.

В театре готовили осеннюю премьеру. На сцене стоял фанерный стол, на котором должна была происходить половина второго действия. Борис Аркадьевич передвигал его из угла в угол, будто искал место, где фанера наконец начнёт играть лучше актёров.

— Миронова, ты сегодня со мной? — спросил он, увидев её.

— С вами. А вот стол, кажется, давно против.

Борис Аркадьевич фыркнул. Ей стало легче. На два часа можно было заниматься понятным делом: добиваться от реплики нужного ритма, не опаздывать на свет, слушать партнёра. Никаких альбомов. Никаких чужих версий прошлого.

После репетиции она попросила показать бумаги о финансировании зала. Худрук отправил её к администратору, та — к бухгалтеру, а бухгалтер выдала выписку из открытого отчёта фонда. Всё было законно. Фонд помогал четырём театральным площадкам, трём библиотекам и одному дому культуры. Имя Марины нигде не упоминалось.

— Кто попросил поддержать именно нас? — спросила она.

— Не знаю. Грантовый отбор, — ответила бухгалтер. — Приходили на показ, смотрели помещение. Нам ещё повезло, заявку подавали поздно.

Марина сфотографировала документы и зашла к Борису Аркадьевичу.

— А если бы не было денег, вы бы меня взяли?

Он перестал раскладывать листы сценария.

— Ты чего добиваешься?

— Хочу знать.

— Я бы тебя взял. А через полгода все мы бы играли в подвале у знакомого сантехника. Не путай две вещи.

— Каких?

— Кто заплатил за крышу над головой и кто сумел удержаться на сцене.

— Мне почему-то трудно теперь это разделить.

— Так раздели. Это твоя работа, а не моя.

Полина пришла первой. Заказала картофель фри, хотя обычно говорила, что после восьми не ест. У неё был усталый вид человека, которого несколько суток подряд обвиняют в преступлении, не называя статьи.

— Я принесла договор, — сказала она. — Все приложения. И переписку с юристами. Смотри сколько хочешь.

Марина листала распечатки. Полина действительно получила запрос на подборку актрис с определёнными параметрами. Потом отдельно поступило имя Марины. Агент сообщила об этом не сразу, потому что боялась, что клиент передумает, если начнутся неудобные разговоры. Никакой тайной комиссии не было.

— Я соврала, — сказала Полина. — Про то, кто тебя выбрал. Это была глупость. Я видела хороший контракт и захотела его закрыть.

— Ты его когда-нибудь встречала раньше?

— Белова? Нет.

— А его фонд?

Полина внимательно прочла название.

— Фамилия мне знакома. Но откуда, не помню.

Она не попыталась немедленно придумать объяснение. Марина впервые за несколько дней допустила, что кому-то из её знакомых можно верить, даже если этот человек ведёт себя неидеально.

Без десяти шесть Марина вернулась в дом. Роман ждал в библиотеке. На столе стоял конверт.

— Письмо, которое я обещал, — сказал он.

Марина не села. Взяла конверт, рассмотрела. Почерк на лицевой стороне был знакомым. Таким же, каким она писала записку о театре.

Внутри лежал один лист.

«Рома, пожалуйста, не возвращай меня туда, где я уже потерялась. Я знаю, что ты любишь меня, но сейчас мне нужно научиться жить без тебя. Не ищи меня, не звони и не приезжай. Если хочешь помочь — просто оставь меня в покое».

Подпись: «Марина».

Она прочитала письмо трижды. Слова не казались ей своими. Почерк — да.

— Когда я это написала?

— Уже после лечения. Мне передали его весной.

— Кто?

— Ваша мама.

На мгновение библиотека показалась меньше, чем была.

— Она сказала, что я написала это сама?

— Да. Ещё сказала, что вы знаете всё необходимое о прошлом и не хотите обсуждать его.

Марина медленно сложила лист.

— Роман, — произнесла она, — моя мама утверждает, что вы опасный человек. Вы утверждаете, что я попросила вас уйти. Почему никто из вас не позволил мне поговорить с другим?

— Потому что я поверил письму. И потому что мне было стыдно за то, какой была наша жизнь незадолго до аварии.

— А теперь уже не стыдно?

— Стыдно. Поэтому я не хочу больше отвечать вместо вас.

Она посмотрела на лист. Внизу после подписи была едва заметная точка. Марина всегда ставила точку после своей подписи в школьных тетрадях. И никогда — в письмах. По крайней мере, за последние пять лет.

Она не знала, означает ли это хоть что-нибудь.

Но впервые возник вопрос, от которого стало холодно: а что, если кто-то подделал не фотографии, а её собственное решение?

Поздно вечером пришёл ответ из клиники. Документы ещё готовились, но дату госпитализации подтвердили: четырнадцатое ноября 2021 года. Марина посмотрела на календарь. До годовщины оставалось десять дней.

Она открыла календарь на старом телефоне, который хранила с первых месяцев после реабилитации. Перенесённые заметки начинались в мае следующего года. Ни одной записи о Романе. Ни одного детского имени. В первый день стояло: «Купить хлеб. Не бояться выходить одной».

Ниже другая заметка: «Не проверять чужие рассказы по ощущениям. Проверять по фактам».

Она не помнила, кто посоветовал ей это правило. Но оно нравилось ей всё больше.

В комнате Марина ещё раз пересмотрела фотографии из папки, которую нашла возле мониторов. Афиши, адрес, таблица переводов. И снимок у собственного подъезда: она с пакетом продуктов, поднятый воротник, неприятное выражение лица, которого не заметил бы ни один заказчик театрального портрета.

В углу стояла дата — нынешняя весна.

Она вспомнила этот день. Купила слишком много яблок, пакет порвался у остановки, и ей пришлось нести часть в карманах. Роман мог получить этот снимок, но не мог купить воспоминание о том, как яблоко катилось под чужую машину.

Марина держалась за эту подробность, пока звон в ушах не стал тише.

Она открыла письмо на телефоне. Сфотографированный лист выглядел убедительнее, чем собственный отказ от него. Человек мог забыть, что написал. Она уже забывала целые годы. Но если признать этот довод достаточным, никакое чужое решение нельзя будет оспорить: ей всегда ответят, что раньше она сама согласилась.

Марина взяла ручку и на чистой странице написала: «Сегодня я хочу знать, что произошло». Поставила дату. Сфотографировала и отправила себе на почту, затем Полине.

Подруга ответила одним словом: «Получила».

Марина выключила свет.

Перед самым сном она увидела дверь с круглым стеклом. За ней стоял человек. Лица не было видно: свет падал со спины, превращая голову в тёмное пятно. Человек произнёс: «Открой». Она знала голос. Ещё мгновение — и смогла бы назвать.

Потом провалилась в сон, не успев.

Глава 5. Дверь открывается внутрь

Она проснулась от трёх ударов.

Первый был негромким. Второй и третий — сильнее, с коротким промежутком. Кто-то стучал не костяшками пальцев, а ладонью, и дерево отвечало низким, пустым звуком.

— Открой.

Марина села в кровати. Одеяло сползло, холодный воздух коснулся коленей. За окном ещё не рассвело.

— Я знаю, что ты там.

Она потянулась к телефону и не нашла его. Пальцы скользнули по тумбочке, задели стакан. Тот покачнулся, но не упал.

Дверь находилась не там.

Марина смотрела на неё и несколько секунд не могла понять, почему это так страшно. В её комнате дверь стояла слева от шкафа, напротив кровати. Сейчас стояла именно там. А она ждала увидеть её справа, возле узкого, почти до пола, зеркала.

Телефон обнаружился на зарядке. Пять часов сорок две минуты.

Больше никто не стучал.

Она включила свет. На ковре лежал вчерашний свитер, на спинке кресла сохли колготки. В коридоре тихо. Марина надела халат, подошла к двери и прислонила к ней ладонь. Дерево было прохладным. Ручка не двигалась.