Семья напрокат

Сон, решила она.

Тогда откуда взялось зеркало?

В своей квартире она могла месяцами не вспоминать сновидений. Здесь они оставляли после себя предметы, которых не было перед глазами: красную нитку, дверную ручку, тёмную полосу под чужим рукавом. Вчера у мониторов она испугалась существующей системы наблюдения. Сегодня страх пришёл раньше любого объяснения.

Марина открыла дверь. Возле лестницы горела дежурная лампа. На первом этаже кто-то передвинул стул, зашумела вода. Обычное утро в доме, где люди встают раньше гостей.

Она спустилась.

Роман стоял у кухонного окна с чашкой. На нём была белая рубашка, рукава закатаны до локтей. Увидев Марину, он выпрямился.

Она посмотрела на его манжеты.

— Вы ко мне поднимались?

— Сейчас? Нет.

— Кто-нибудь стучал в мою комнату?

Он поставил чашку.

— Я ничего не слышал. Что случилось?

— Проснулась.

Роман взглянул на часы над плитой, но времени вслух не назвал.

— Кофе будешь?

Он снова обратился к ней на «ты» так буднично, что это показалось оговоркой. Марина покачала головой.

— Здесь есть комната с узким зеркалом возле двери?

Роман не переспросил. Именно это она заметила прежде всего.

— В старом крыле. Небольшая гостиная. Раньше ты там занималась.

— Чем?

— Читала. Репетировала. Мы поставили зеркало, чтобы можно было видеть себя в полный рост.

— Покажите.

Он пошёл впереди. Марина держалась в двух шагах. На повороте Роман включил свет, и узкий коридор, которого она прежде не замечала за большой дверью библиотеки, оказался совсем коротким. В конце стояла дверь с круглым матовым стеклом.

Та самая, которую она видела на старой фотографии.

Роман остановился сбоку, пропуская её. Ручка повернулась без сопротивления.

Марина вошла и сразу узнала зеркало.

Не всю комнату. Она не почувствовала ни прилива нежности, ни уверенности, что вернулась на своё место. Просто зеркало стояло справа от двери — там, где должно было стоять. В нижнем углу серебрение потемнело неровным полумесяцем.

В комнате было холоднее, чем в коридоре. Две батареи под окнами едва грели. На столе лежал свёрнутый коврик для упражнений, в углу стояла коробка с ёлочными игрушками. Возле стены — старое кресло с вытертым подлокотником.

— Здесь давно никто не живёт, — сказал Роман. — Иногда Алиса играет. Я попросил Галину убрать коробки, но она ещё не успела.

Марина смотрела на дверь.

— Она запирается?

Роман перевёл взгляд на ручку.

— Да. Защёлка с внутренней стороны.

На латунной пластинке была маленькая поворотная вертушка. Такая же встречалась в старых гостиницах. Марина дотронулась до неё, и под пальцами возникла болезненная ясность: надо повернуть вправо, до упора. Потом ещё немного, потому что механизм заедает.

Она убрала руку.

— Можно вы выйдете?

— Конечно.

Роман вышел сразу.

Марина закрыла дверь. Повернула защёлку. Она действительно остановилась раньше времени. Марина надавила сильнее, услышала второй короткий щелчок.

По ту сторону не было движения.

Она отступила к зеркалу. На тёмном стекле круглого окошка отражалась полоска потолочной лампы. Зеркало отдавало ей лицо, слишком белое при этом освещении.

И вдруг исчезла коробка с игрушками.

На её месте стояла сумка. Открытая, со свисающим ремнём. На полу лежало светлое полотенце. У Марины в руке был телефон, но пальцы были скользкими и плохо слушались. За дверью кто-то произнёс её имя.

— Я не могу так разговаривать, — сказала она.

Слова прозвучали внутри головы, без звука, но она знала, что произнесла их вслух тогда.

Телефон завибрировал сейчас.

Сумка исчезла. Снова появились коробка и коврик.

Звонила мать.

Марина ответила, не отрывая взгляда от двери.

— Ты уже встала? — спросила Елена Викторовна.

— Да.

— Не спала опять?

— Почему ты так решила?

— У тебя голос.

Марина перевела телефон в другую руку. На ладони не было ничего — ни крови, ни воды. Только неглубокий след от края чехла.

— Мам, в этом доме есть маленькая комната возле библиотеки. С круглым стеклом в двери. Ты помнишь её?

Мать ответила не сразу.

— Где ты сейчас?

— В этой комнате.

— Одна?

— Да.

— Он рядом?

Марина посмотрела на матовое окошко. За ним по-прежнему никого не было видно.

— В коридоре.

— Не открывай ему.

Слова легли на услышанный ночью стук с такой точностью, что Марина перестала чувствовать холод.

— Почему?

— Потому что сейчас ты начнёшь слушать его, а он знает, что сказать.

— Он может войти в эту комнату снаружи?

— Я не знаю, Марина. Послушай меня: выйди через другую дверь, если там есть выход.

Другой двери не было.

Марина повернулась к окнам. Низкие подоконники, старые деревянные рамы. За стеклом темнели кусты. Первый этаж. Выйти можно, разбив стекло или открыв створку. Она приблизилась и положила пальцы на металлическую ручку.

— Ты знала, что я здесь запиралась?

— Дочка, просто приезжай домой.

— Ответь.

— Я не могу вспоминать за тебя.

Эту фразу мать произнесла тихо. В ней было что-то почти жалобное.

Марина закрыла глаза.

Снова сумка. Полотенце. Резкий свет от телефона. По белой ткани ползёт тёмное пятно. Чья-то рука удерживает её запястье.

Она открыла глаза, потому что испугалась следующего изображения.

— Я перезвоню.

— Марина!

Она отключилась.

За дверью послышался голос Романа:

— Всё нормально?

Марина не ответила.

— Я отойду на кухню, — сказал он. — Если понадобится, позови. Защёлка иногда тугая. Нужно чуть приподнять ручку.

Шаги удалились.

Она ждала, пока затихнут окончательно. Потом подошла к двери, положила ладонь на латунную пластинку и прислушалась к собственному дыханию.

Вертушка повернулась влево. Сначала туго, потом свободно. Марина приподняла ручку, как он сказал. Дверь открылась внутрь.

Она несколько раз посмотрела на механизм. Снаружи не было ни скважины, ни ответной вертушки. Это не доказывало, что дверь нельзя открыть каким-нибудь способом. Но человек внутри мог запереть её сам.