Семья напрокат

— Слава богу, — сказала она и обняла дочь.

Марина не ответила на объятие. Не от обиды. Просто руки были заняты чемоданом и телефоном.

— Ты знаешь его, — сказала она.

— Проходи.

— Скажи сразу: ты знаешь Романа Белова?

Мать заперла дверь, проверила цепочку и лишь потом повернулась.

— Да.

— А вчера сказала, что не знаешь.

— Я не хотела, чтобы ты переживала.

Марина невольно рассмеялась.

— Прекрасно получилось.

Они сели на кухне. Тот же стол с потрескавшейся столешницей, та же банка с печеньем, те же три магнита на холодильнике: Прага, Суздаль и керамический кот, у которого давно отломилось ухо. Мать всё ещё хранила половину вещей так, будто Марина могла однажды снова поселиться здесь.

— Рассказывай, — потребовала Марина.

Елена Викторовна долго разглаживала пальцем складку на скатерти.

— Вы были знакомы до аварии.

— Я это поняла по фотографиям.

— Он был очень богат. Ты тогда жила… не совсем своей жизнью.

— Это что значит?

— Он всё решал. Куда тебе идти, с кем дружить, на что тратить время. Ты постепенно перестала заниматься тем, что любила. Я почти не узнавала собственную дочь.

Марина вспомнила спокойное лицо Романа, его привычку отвечать на прямой вопрос словами «не сейчас» и «я расскажу позже». Услышанное укладывалось слишком хорошо.

— Мы с ним встречались?

— Да.

— Жили вместе?

Мать кивнула.

— Сколько?

— Несколько лет.

— Мы были женаты?

— Нет.

— Почему ты никогда не рассказывала мне об этом?

— Ты спросила, кто он, когда вышла из больницы. Я сказала. Ты очень испугалась, потом перестала задавать вопросы. Я решила, что так будет лучше.

— Ты решила.

— Марина…

— Почему я узнала об этом от него?

Мать прижала ладонь к груди. На секунду Марина почувствовала себя маленькой девочкой, которая кричит на уставшего взрослого. Но не извинилась.

— Что случилось в аварии? — спросила она. — Он был в машине?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я разговаривала с врачами, следователем, со всеми.

— Можно посмотреть документы?

Елена Викторовна подняла глаза.

— Зачем?

— Потому что я хочу знать, что со мной произошло.

— Мы сто раз об этом говорили. У тебя была серьёзная травма. Врач советовал избегать лишнего стресса.

— Врач советовал мне пять лет ни о чём не спрашивать?

— Он предупреждал, что может стать хуже.

Марина не стала спорить с пересказом чужого совета. Вместо этого достала телефон и показала матери фотографию из альбома.

— Это настоящий снимок?

Елена Викторовна посмотрела на экран. Долго не произносила ни слова.

— Да.

— Где сделан?

— По-моему, у них дома.

— Я была счастлива?

Мать впервые посмотрела ей прямо в лицо.

— Иногда. Не всегда.

Это был ответ, которому Марина поверила. Не потому, что он всё объяснял, а потому, что мать не стала прибегать к удобному «никогда».

— Почему же он нанял меня изображать жену?

— Потому что привык добиваться своего.

— А Алиса? Он говорит, что она моя дочь. Ты можешь ответить прямо?

— Он может говорить всё, что угодно. Ты видела свидетельство о рождении? Я хочу, чтобы ты сначала получила независимые бумаги.

— То есть ты не отрицаешь?

Мать крепко стиснула край скатерти.

— Он рассказывал об Алисе столько лет. Ты не знаешь, какие у него намерения.

— Я спрашиваю не о намерениях. Ты знала, что она существует?

— Нет.

Елена Викторовна ни разу не произнесла имя девочки, хотя Марина повторяла его несколько раз. В этом молчании было больше страха, чем в любом предупреждении о Романе.

Они поссорились ещё дважды. Мать то требовала не возвращаться в дом, то обещала разыскать медицинские бумаги, то говорила, что сейчас неподходящий момент их читать. Марина выпила две чашки чая и ушла, не дождавшись документов.

Вечером она встретилась с Полиной в кафе у театра.

— Впервые вижу, чтобы ты была такой злой, — заметила агент, когда Марина рассказала о фотографиях.

— Ты точно не знала, что я и Белов были знакомы?

— Клянусь, нет.

— Он сам выбрал меня?

— Да. То есть он смотрел подборку, но твоё имя назвал отдельно.

— В прошлый раз ты сказала иначе.

Полина побледнела.

— Мне казалось, это неважно.

— Кто ещё знает о его просьбе?

— Юрист. Ещё ассистентка в офисе. Марин, я не участвовала ни в каком розыгрыше.

— А деньги?

— Какие деньги?

— За то, что отправила меня к нему.

— Агентская комиссия, как по любому контракту. Ты хочешь увидеть счёт? Покажу.

Полина достала ноутбук прямо из сумки. Она была обижена и по-настоящему напугана. Марина узнала эту манеру: когда Полина злилась, то начинала делать всё безупречно, почти демонстративно.

— Не надо, — сказала Марина. — Извини.

— Ты хоть понимаешь, что можешь просто отказаться от договора?

— Я уехала. Пока не знаю, вернусь ли.

— Тогда всё. Забудь.

Марина не ответила. Проблема заключалась именно в этом слове. «Забудь». Слишком долго оно было главным советом в её жизни.

В тот же вторник Марина направила запросы о собственной медицинской документации и сведениях, связанных с рождением Алисы. Ей объяснили, как подтвердить личность и где получить ответы. Копия, принесённая Романом, не заменяла самостоятельной проверки. Часть записей относилась к разным учреждениям; Марина записала номера обращений и сроки, а не стала ждать одного письма, которое должно было объяснить всё.

В полдень на телефон пришло аудиосообщение.

От Романа.

Марина долго не нажимала кнопку воспроизведения. Затем включила.

В записи сперва слышался шорох, затем тонкий детский голос:

— Привет, мама. Это Алиса. Папа сказал, что тебе можно не отвечать. Я просто хотела сказать, что у меня вчера выпал зуб. Не по-настоящему. Молочный. Я положила его под подушку, а утром там было сто рублей. Я не знаю, кто их принёс. Всё. Пока.

Следом раздался тихий голос Романа:

— Она попросила передать. Простите, если это лишнее.

Марина прослушала сообщение ещё раз. Потом закрыла телефон.

Её бесило, что он отправил ребёнка вместо объяснений. И ещё сильнее бесило, что голос Алисы вызвал у неё настоящую тоску.

Она набрала ответ: «Не втягивайте Алису в ваши попытки убедить меня. Сначала документы». Потом удалила сообщение и ничего не отправила.

Стерла.

Написала: «Мне нужны факты. Не фотографии, не намёки. Расскажите, кем мы были друг другу».

Ответ пришёл через минуту:

«До аварии мы жили вместе, Алиса — наша дочь. Я искренне полагал, что вы знаете это. У меня есть копии документов, но я хочу, чтобы вы запросили их и самостоятельно. Простите, что не объяснил всё до договора».

Марина смотрела на экран, пока буквы не перестали расплываться.

Он подтвердил то, чего она боялась.

Оставался единственный способ разобраться.

Перестать позволять им решать, какую правду она выдержит.

* * *

В театре пахло пылью и остывшим кофе. Марина пришла на репетицию раньше остальных, чтобы поговорить с художественным руководителем до того, как его настроение испортит кто-нибудь из актёров.

Борис Аркадьевич сидел в зале, одиноко освещённый рабочей лампой. Он перечитывал текст и время от времени что-то вычёркивал карандашом. В такие минуты он бывал особенно опасен: новая идея могла стоить труппе трёх недель работы.

— А, блудная дочь, — сказал он, не поднимая головы. — Как твой благотворительный отпуск?

— Закончился раньше срока.

— Деньги вернёшь?

— Какие деньги?

Он наконец посмотрел на неё.

— Понятно. Значит, неудачно.

Марина села в соседний ряд.

— Борис Аркадьевич, можно вопрос не о спектакле?

— Только один. Потом работаем.

— Кто помог нам получить помещение три года назад?

Он нахмурился.

— В смысле?

— Мы же почти закрывались. Потом почему-то появилась возможность арендовать зал за полцены.

— Спонсоры.

— Какие?

— Зачем тебе?

— Хочу знать, кому обязана тем, что здесь играю.

Борис Аркадьевич положил карандаш.

— Ты обязана своей работой, Марина. Всё остальное — хозяйственная часть.

— Я не об этом.

Он помолчал.

— Был фонд, который занимался культурными проектами. Нормальный договор, никаких условий по репертуару. Нам дали деньги на год, потом продлили поддержку. Не заставляй меня вспоминать название.

— «Белый берег»?

Худрук посмотрел на неё с явным удивлением.

— Да. Откуда знаешь?

Марина почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. «Белый берег» был одним из фондов, о которых она прочла вечером, изучая связи Романа Белова. Формально он принадлежал нескольким компаниям и не имел отношения к театру напрямую. Но в попечительском совете значился человек по фамилии Белов.

— Кто рекомендовал вам взять меня?

— Ты сама пришла на прослушивание.

— А до этого?

— До этого я о тебе не слышал.

— Совсем?

— Марина, у нас не Большой театр. Мы берём людей, которые могут играть, а не тех, у кого красивые рекомендательные письма.

Ответ был настолько сердитым, что она почти успокоилась. Но ненадолго.

— А фонд вмешивался в распределение ролей?

Борис Аркадьевич вдруг расхохотался.

— Если бы вмешивался, ты бы играла гораздо чаще. Или гораздо реже. Они даже на отчётные показы не приходили. Теперь на сцену, пожалуйста. У тебя там монолог, который ты уже неделю превращаешь в доклад бухгалтерии.

Репетиция прошла плохо. Марина забывала слова, неправильно выходила на свет, дважды пропустила реплики партнёра. Борис Аркадьевич остановил работу и велел всем сделать перерыв.

— Где ты мыслями? — спросил он без обычного раздражения.

— Не здесь.

— Я заметил. Случилось что-то?

Она почти рассказала. Уже открыла рот — и осеклась. Если фонд Романа поддерживал театр, то мог ли он влиять и на худрука? Человек, который только что убедительно говорил о её таланте, мог получать деньги за то, чтобы говорить именно это.

Ей стало стыдно за подозрение.

А затем страшно оттого, что оно показалось совершенно логичным.

После репетиции Марина заехала в клинику, где проходила восстановление. Хотелось хотя бы убедиться, что запрос существует за пределами экрана телефона.

В холле всё изменилось. На месте старого киоска с газетами теперь продавали кофе, турникеты заменили новыми, а в окнах поставили другие рамы. Ничего здесь не пробуждало воспоминаний. Напротив, место было совершенно чужим.

Сотрудница регистратуры нашла её запрос и объяснила, что копии документов подготовят в установленный срок. Личные сведения не обсуждают без проверки и оформления. Марина поблагодарила. Ей даже стало легче: хотя бы здесь никакой богатый мужчина не мог устроить мгновенное исполнение желания.

— Вы проходили у нас реабилитацию? — спросила сотрудница.

— Да. Пять лет назад.

— Тогда у вас могли сохраниться контакты лечащего врача. Если хотите, я запишу вас на консультацию к специалисту, который работает сейчас.

— Спасибо. Пока не нужно.

На улице она открыла карты и долго выбирала, куда идти. Домой? К матери? К Полине? В библиотеку? Ни одно место не казалось свободным от истории, которую ей пока не рассказывали.

Она зашла в маленькую кофейню и достала блокнот. На первой странице написала: «ЧТО Я ЗНАЮ ТОЧНО».

Под заголовком появились четыре строчки.

«Меня зовут Марина Миронова».

«Пять лет назад была авария».

«После аварии я научилась жить самостоятельно».

«В доме Романа есть настоящие фотографии со мной».

Последнюю фразу она подчеркнула, потом зачеркнула слово «настоящие». Она не могла доказать подлинность снимков, но Роман признал, что они не были подделаны. А мать подтвердила, что они жили вместе. Получалось, у неё уже два независимых свидетеля. Не совсем независимых, поправила она себя. Эти двое знали друг друга и скрыли это от неё.

На соседней странице она написала: «ВО ЧТО МЕНЯ ПРОСЯТ ВЕРИТЬ».

Мать утверждала, что Роман был опасно властным мужчиной. Роман утверждал, что они были близки и Алиса — их общая дочь. Полина не знала о выборе заказчика до звонка агентству. Даже если свидетельство подтвердит слова Романа, останется вопрос, почему мать не произнесла ни слова за пять лет.

Все эти версии могли быть правдой одновременно.

И почему-то именно это пугало больше всего.

Она позвонила университетской подруге Свете, с которой почти не виделась после аварии. Номер давно лежал в телефонной книге; Марина несколько раз собиралась позвонить и каждый раз откладывала. Света ответила не сразу.

— Маринка? Ого. Ты где пропадала?

— Жила. А ты?

— Тоже. Детей вожу по секциям, мужа — по врачам, себя пока никуда. Ты чего?

Марина несколько секунд собиралась с духом.

— Ты помнишь, с кем я встречалась до аварии?

— Ну… кое-что.

— С Романом Беловым?

Света вздохнула.

— Да.

— Он был плохим человеком?

— Сложным. Очень уверенным в себе. Не уверена, что ты хочешь услышать мой ответ.

— Хочу.

— Он тебя любил. Это было видно. Но ты рядом с ним словно всё время извинялась за собственные желания.

Марина посмотрела на записанные слова. Свидетельство совпадало с рассказом матери, но звучало иначе — менее обвинительно, более грустно.

— Ты видела нас незадолго до аварии?

— Нет. Мы тогда почти не общались.

— Почему?

— Ты отдалилась. Потом я узнала, что у тебя случилось несчастье. Твоя мама сказала, что тебя лучше не беспокоить.

— Она не говорила, почему?

— Нет. Марин, ты в порядке?

— Пока не знаю.

Когда они попрощались, Марина долго смотрела на экран. Снова мать. Всегда мать стояла у дверей её прошлого и говорила остальным, что сейчас входить нельзя.

Она достала телефон и открыла последние сообщения Романа. Потом новое сообщение от Алисы. Затем фотографию из альбома.

На ней она смеялась, прижавшись к человеку, которого сейчас считала почти опасным. Слишком счастливой выглядела женщина на снимке, чтобы назвать её мученицей. Но Марина знала по театру, как легко фотография может убедить в том, чего не существовало: одна секунда улыбки уничтожает часы ссор, скуки и усталости.

Она написала Роману:

«Я вернусь не для продолжения роли. Мне нужно понять, что произошло пять лет назад. Если вы действительно готовы рассказать правду, отвечайте на мои вопросы без намёков. И я сама решу, сколько останусь».

Через три минуты пришёл ответ:

«Согласен. Вы можете приехать в любое время. И, Марина, я прошу вас об одном: не думайте, что вы обязаны мне чем-либо за прошлое».

Она перечитала последнюю фразу.

Он снова говорил так, словно видел её будущую реакцию раньше, чем она сама её испытала.

Под вечер Марина собрала небольшую сумку. На этот раз не стала пользоваться машиной Романа. Заказала обычное такси и отправила Полине адрес и предполагаемое время возвращения. Договорилась созваниваться каждый вечер. Никаких секретов.

Перед выходом она ещё раз посмотрела на свою квартиру. На узкую кухню, сложенный на диване плед, стопку сценариев, вазу с засохшей веткой эвкалипта. Всё здесь она выбирала сама. По крайней мере, так ей казалось до вчерашнего дня.

На улице начинался мелкий дождь.

Когда машина свернула к липовой аллее, Марина увидела свет в окне детской. За шторой промелькнула маленькая фигура.

Такси остановилось у крыльца. Дверь открылась почти сразу. Роман стоял без куртки, в той самой тёмно-синей рубашке, что была на одной из старых фотографий.

Марина отметила это совпадение, хотя понимала, насколько нелепо считать уликой предмет одежды.

— Я вернулась, потому что хочу разобраться, — сказала Марина. — Но если вы будете отвечать за меня людям, я уеду.

— Понимаю.

— И мне нужен доступ ко всем фотографиям и бумагам, которые касаются меня.

Он помедлил.

— Да.

— Почему вы задумались?

— Потому что часть документов не у меня. Но то, что есть, я покажу.

Роман достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул ей. Это была копия свидетельства о рождении. В графе «Мать» стояли её фамилия, имя и отчество. Марина прочла их дважды, затем сфотографировала лист.

— Почему не дали это сразу? — спросила она.

— Потому что был уверен: вы знаете содержание. Потом увидел, как ошибся, и струсил. Это не оправдание. Вы можете проверить актовую запись без моего участия.

— Так и сделаю. А пока не пытайтесь заставить меня назвать себя мамой только потому, что мне показали копию.

Марина прошла мимо него в холл.

Красная ленточка на перилах по-прежнему висела на своём месте. Из кухни доносились голоса. Кто-то тихо смеялся, звякала посуда. Дом жил так, словно ничего не произошло.

— А где Алиса? — спросила Марина.

— Наверху. Я сказал ей, что вы, возможно, приедете.

— Вы опять заранее ей пообещали?

— Нет. Сказал «возможно».

Они посмотрели друг на друга. Впервые Роман выглядел растерянным, неуверенным в следующем шаге.

Марина вдруг увидела не всесильного человека, который расставляет людей по местам, а уставшего мужчину, слишком долго надеявшегося на какой-то невероятный исход.

Жалость возникла неожиданно. И тут же вызвала злость на себя.

— Начнём с простого, — сказала она. — Когда мы познакомились?

Роман открыл дверь библиотеки.

— Пять лет назад вы потеряли память, — произнёс он. — Но мы познакомились гораздо раньше.

— Насколько?

Он снял с верхней полки небольшую коробку и поставил на стол.

— До того как отвечу, хочу, чтобы вы посмотрели одну вещь.

— Опять фотографии?

— Нет.

В коробке лежали старые театральные билеты. Программки. Пожелтевшие листки с пометками. Пластиковый пропуск на репетиционную базу.

Среди билетов лежал маленький ключ с синей пластмассовой головкой. Роман подвинул коробку, и ключ скользнул под край программки.

И на самом верху — сложенная вчетверо записка, написанная знакомым почерком.

Марина узнала его мгновенно.

Это был её собственный почерк.

На лицевой стороне стояли всего четыре слова:

«Рома, пожалуйста, не забудь».

— Что это? — шёпотом спросила она.

Роман не ответил.

Марина развернула лист.

Внутри было написано:

«Если я когда-нибудь перестану узнавать себя, напомни мне, что я хотела на сцену. Даже если тебе это не понравится».

Она прочитала дважды. Потом посмотрела на дату — за несколько месяцев до аварии.

И впервые за всё время испугалась не того, что кто-то выдумал ей прошлое.

Она испугалась, что прошлое действительно принадлежало ей.

Глава 4. Комната без окон

Марина держала записку двумя пальцами, за самый край. Бумага была плотная, с мелкими волокнами, заметными на просвет. На сгибе проступила почти прозрачная полоска: лист складывали много раз. Ей вдруг захотелось спросить не о написанном, а о том, сколько лет Роман разворачивал его и складывал обратно.

— Это моя записка?

— Да.

— Откуда вы знаете?

— Вы оставили её мне.

— И вас не смущает, что я ничего не помню?

— Меня много чего смущает, Марина.

В библиотеке тихо тикали часы. Роман отступил к окну и стоял, сложив руки на груди. Когда Марина задела локтем вазу, он поймал её раньше, чем она успела заметить движение.

Роман то обращался к ней на «вы», то сбивался на «ты» и сразу исправлялся. От этих коротких сбоев прошлое казалось ближе, чем от фотографий. Марина сама пока не могла назвать его иначе, чем чужого человека.

— Вы сказали, что познакомились со мной гораздо раньше. Насколько?

— Почти девять лет назад. На вечере у общего знакомого. Вы спорили с человеком, который называл Чехова скучным.

— Ужасный человек.

— Я тоже так подумал.

— Кто он?

— Я.

Она не удержалась от короткой улыбки, за которую тут же рассердилась на себя.

Роман рассказал об их первом разговоре. Не слишком подробно, будто боялся, что любое лишнее слово превратится в доказательство заранее выученного сценария. Они виделись несколько раз, начали встречаться, позже переехали в этот дом. Она училась на актёрских курсах и хотела играть; он много работал и считал, что когда-нибудь они смогут позволить себе любую жизнь.

— Что значит «любую»? — спросила Марина.

— Поехать, куда захочется. Не думать о деньгах.

— То есть жить так, как вы решите?

Он опустил глаза.

— Не всегда я умел замечать разницу.

Марина положила записку на стол рядом с программками. Она хотела услышать признание, может быть, даже оправдание, но спокойное согласие раздражало больше. У Романа словно не было задачи выиграть спор. И всё же он тщательно выбирал, о чём говорить.

— Почему на фотографиях нет ничего после той осени?

— После аварии всё остановилось. Есть снимки из больницы и первых месяцев Алисы. Я покажу, если захочешь. Не хочу доставать их без предупреждения.

— Совсем?

— В первые недели я приезжал в больницу. Потом... это сложная история.

— У вас сегодня все истории сложные.

— Потому что они не помещаются в одно предложение.

— А в два? Попробуйте.

Он посмотрел на неё почти беспомощно.

— Вы не захотели возвращаться. Я решил, что обязан это уважать.

— Кто вам сказал, что я не захотела?

Роман помедлил.

— Я получил от вас письмо.

— Покажите.

— В городском сейфе, с личными документами. Привезу завтра.

— Удобно.

— Я могу привезти завтра.

Марина подвинула к нему блокнот, лежавший среди программок.

— Тогда запишите это. При мне. Чтобы завтра вы не объяснили, что я неправильно вас поняла.

Роман взял ручку. Написал: «Письмо. Завтра до 18:00». Подписался. Марина сложила лист и убрала в сумку. Он смотрел на неё, но возражать не стал.

— Не обижайтесь, — сказала она. — Я больше не верю на слово.

— На вашем месте я бы тоже не верил.

Сверху послышался топот. Алиса влетела в библиотеку, затем резко затормозила на пороге, словно вспомнила выученное правило.

— Можно?

— Конечно, — ответил Роман.

— Мне Галю не надо. Мне маму.

Она произнесла это спокойно, как ребёнок, который просит подать стакан воды. Марина посмотрела на Романа. Тот отвёл взгляд.

— Что случилось, Алиса?

— У зайца хвост отвалился. Я сама пришила, но теперь два хвоста.

В маленьком кулачке лежала игрушка с серой ниткой, торчавшей из шва. Второй хвост действительно был на месте. Марина присела.

— Это не беда. Можно оставить два. Он будет особенным.

— Зайцы с двумя хвостами не бывают.

— А кто сказал?

Алиса задумалась. Роман улыбнулся — не Марине, не собственной шутке, а той естественной улыбкой, которую, вероятно, видел его ребёнок каждый день.

— Можно я посижу с вами? — спросила девочка.

— Мы разговариваем о взрослом, — ответил отец.

— О скучном?

— Очень.

— Тогда я точно не буду мешать.

Она устроилась на ковре с зайцем. Через минуту нашла в корзине карандаши, разложила их по длине и принялась рисовать что-то, уперевшись языком в щёку. Марина не могла отвести от неё глаз. Её смущала не похожая ямочка на подбородке. Смущало то, как естественно девочка существовала рядом. Взрослые напряжённо следили за каждым словом, а она была уверена, что мир наконец вернулся на место.

Когда Алиса вышла за новыми листами, Марина спросила:

— Вы говорили ей, что я приеду навсегда?

— Нет.

— Вы всё это время показывали Алисе мои фотографии? Даже когда считали, что я не хочу её видеть?

Роман долго смотрел на дверной проём.

— Да. Я не хотел, чтобы она росла с мыслью, что её мать никогда не существовала. Но я не должен был превращать это ожидание в спектакль.

— Это не ответ.

— Я подготовлю копии и разрешение получить оригинальные сведения. Больше никаких загадок.

Марина почувствовала, как в груди поднимается знакомая горячая волна. Во время репетиций, когда партнёр вместо ответа делал загадочную паузу, она обычно просила режиссёра остановить сцену. Здесь остановить было некому.

— У нас есть договор, — сказала она. — И я не подписывалась на то, чтобы ребёнок верил в выдумку. Вы должны были поговорить с ней до моего приезда.

— Вы правы.

— Тогда исправьте.

— Не знаю, как сделать это без боли.

— Боль уже есть. Вы просто выбираете, кому её причинить.

Роман ничего не ответил.

За ужином Вера Павловна говорила о погоде с усердием диктора. Галина спросила, не принести ли Марине суп, а потом опустила глаза, словно вопрос оказался неуместным. За столом стоял ещё один прибор, который никто не убирал. Марина решила не спрашивать для кого: не хотела получать новый ответ «потом».