Семья напрокат

— Если что-то понадобится, скажите, — произнёс Роман, поставив чемодан у шкафа.

— Вы здесь всегда принимаете людей с цветами?

— Не всегда.

— Это специальный жест для человека, который будет изображать вашу жену?

Он неожиданно смутился.

— Они вам не нравятся?

— Наоборот. Просто я их люблю.

— Хорошо.

Марина подошла к окну.

— Знаете, чего я не понимаю? Вы хотите, чтобы ребёнок поверил, что мама вернулась. Но все взрослые ведут себя так, словно это действительно произошло.

Роман промолчал.

— Ваша мать чуть не расплакалась при встрече со мной.

— Она очень эмоциональный человек.

— Я бы не сказала.

— Вы ещё не знаете её.

— А вы меня.

Он смотрел на Марину слишком долго.

— Да, — наконец согласился он. — Вы правы.

Дверь приоткрылась. В щель просунулся плюшевый заяц, а за ним — Алиса.

— Я не мешаю?

— Мешаешь, — сказал Роман. — Очень.

— Папа шутит, — сообщила девочка Марине. — Он всегда так делает.

— Тогда заходи.

Алиса вбежала и схватила её за руку.

— Пойдём, покажу свою комнату.

Роман открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал.

Детская находилась дальше по коридору. На полу стоял недостроенный город из деревянных кубиков. По стене тянулась нарисованная гуашью радуга, от которой, кажется, никто не собирался избавляться. В углу сидел плюшевый заяц с перевязанной лапой. У него было одно ухо длиннее другого.

— Это Борис, — объяснила Алиса. — Он сломал лапу, но не по-настоящему. Я врач.

— Хорошо, что не по-настоящему.

— А это моё место для секретов.

Девочка показала подоконник, заставленный маленькими коробочками. Одна из них была пустой.

— Почему здесь ничего нет?

— Это тебе.

— Мне?

— У тебя тоже должны быть секреты.

Марина ощутила неприятную нежность, которую не могла объяснить. Разумом она понимала, что девочка к ней привязалась не как к человеку, а к образу матери. Но от этого желание защитить её от предстоящего разочарования становилось сильнее.

Алиса достала тонкую книжку со стёртым рисунком на обложке.

— Прочитаешь вечером?

— Конечно.

— Только с голосами. Там лиса должна говорить вредно.

— А заяц?

— Он всегда обижается. Как папа, когда я не ем суп.

Марина уже собиралась открыть книжку, но Алиса сказала:

— Папа говорит, что ты очень хорошо читаешь. Он иногда включает мне твой голос.

— Какой мой голос?

— Там сказки. На телефоне.

Марина вспомнила, что полтора года назад записывала аудиосказки для небольшого образовательного проекта. Запись почти никто не слушал; она даже забыла о ней.

Роман, значит, не ограничился её театральными работами. Он собирал всё, что мог найти.

За обедом разговоры не клеились. Вера Павловна спрашивала, не холодно ли Марине, не пересолены ли овощи, не стоит ли принести другой прибор. Помощница по дому, женщина по имени Галина, сначала обратилась к Марине на «ты», потом покраснела и поправилась. Роман переставил к ней тарелку с хлебом, хотя она не просила.

Единственная Алиса была совершенно непринуждённа. Она рассказывала о собаке соседей, о девочке из детского сада, которая съела пластилиновую конфету, и о том, что собирается стать ветеринаром, а если не получится — продавцом мороженого.

— А кем ты работаешь, мама? — вдруг спросила она.

Марина переглянулась с Романом.

— В театре.

— А ты правда можешь быть кем угодно?

— На сцене — почти.

— Тогда завтра будь драконом.

— Попробую.

Алиса удовлетворённо кивнула и вернулась к котлете.

После обеда Марина попросила водителя показать, где заканчивается территория. Он без вопросов объяснил дорогу до ворот и остановки автобуса. Таксист мог приехать к крыльцу. Сигнал мобильной связи был хороший. В доме никто не запирал двери.

Ей хотелось найти хотя бы один очевидный признак опасности, чтобы спокойно собрать вещи и уехать. Но все настоящие признаки нормальной жизни были на месте.

Вечером Алиса отказалась засыпать, пока Марина не дочитала ей сказку. На третьей странице девочка поправила её:

— Не так. Лиса должна говорить медленно. Вот так: «Ну, за-а-айчик…»

Марина попробовала. Алиса рассмеялась, затем попросила повторить.

Роман стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он смотрел на них с таким выражением, что Марина отвела глаза. Не потому, что взгляд был неприятен. Наоборот. Слишком личным он был для человека, которого она знала несколько дней.

Когда Алиса уснула, они вышли в коридор.

— Она замечательная, — сказала Марина.

— Да.

— И вы делаете ей больно.

Роман не стал спорить.

— Я знаю.

— Тогда зачем всё это?

Он стоял у закрытой двери дочери.

— Потому что однажды она спросила меня, почему мама не хочет её знать. И я не смог ответить.

Марина открыла рот, но слова не нашлись.

Роман посмотрел ей в лицо.

— Простите. Вам не обязательно это слушать.

Позже, возвращаясь к себе, Марина прошла мимо лестницы. Красная ленточка всё ещё висела на стойке перил.

Она подняла руку и коснулась её.

Лента оказалась не шёлковой, а хлопковой, с маленьким узелком на обороте.

Сон всплыл в памяти с пугающей отчётливостью: та же лестница, такая же ленточка. И плач, доносящийся будто из воды.

— Лучше не трогать, — раздался за спиной женский голос.

Марина обернулась. Галина стояла с корзиной чистого белья.

— Почему?

Помощница посмотрела на ленточку и не сразу ответила.

— Она там давно. Девочка расстроится, если убрать.

— Алиса её повесила?

— Нет, — сказала Галина.

Она тяжело переступила с ноги на ногу, словно пожалела, что вообще заговорила.

— А кто?

— Простите, Марина Андреевна. Я не знаю.

Галина быстро прошла мимо.

Марина осталась одна в коридоре. Внизу тикали большие часы, где-то за стеной щёлкало отопление.

Всё происходящее имело объяснение. У каждого взгляда, каждой оговорки, каждой старой ленты могло оказаться совершенно невинное происхождение.

Но ей всё больше казалось, что люди в этом доме разговаривают не с ней.

С кем-то другим, кого она напоминает.

Марина положила телефон на столик у кровати и включила фронтальную камеру. На экране появилась женщина с усталым лицом и отпечатком подушки на щеке. Она попыталась улыбнуться, потом перестала. Сколько раз за сегодняшний день она улыбалась, не потому что хотела, а потому что от неё ждали определённого выражения? В театре для этого хотя бы существовали репетиции. Здесь режиссёр упорно уверял, что никакой режиссуры нет.

Марина открыла приложение для записи звука.

— Первый день, — сказала она негромко. — Дом большой, дверь в комнате закрывается, телефон работает. Девочка уверена, что я её мать. Роман утверждает, что хочет ей помочь. Ещё есть бабушка, которая при виде меня пугается больше, чем я при виде неё. И домработница, которая поправляет себя, когда обращается ко мне на «ты».

Она помолчала.

— Красная лента на лестнице. Я видела её во сне до поездки. Или видела похожую. Здесь важно не перепутать.

Ей не нравилось, как звучит её собственный голос: слишком рассудительный, почти официально-допросный. Так обычно разговаривал в любительских спектаклях актёр, которому доверили роль следователя. Марина остановила запись, назвала файл «Первый день» и отправила копию Полине. Подруга ответила почти мгновенно: «Получила. И не забывай, что можно уйти».

Марина написала: «Помню».

Телефон завибрировал снова. На этот раз сообщение было от матери.

«Ты уже в комнате?»

Марина посмотрела на время — двадцать три сорок семь. Мать обычно не писала так поздно. Вопрос, вероятно, был простым беспокойством, но после вечерних оговорок хотелось искать смысл даже в нём.

«Да. Почему?»

«Просто хотела убедиться, что ты отдыхаешь».

Марина набрала: «Ты знаешь, как устроен этот дом?» — и удалила. Потом написала: «Мам, ты раньше здесь бывала?»

Мать читала сообщение долго. Две галочки оставались серыми, потом окрасились, затем исчезло слово «в сети».

«Нет».

Марина перечитала ответ. Три буквы и точка. Слишком определённое слово для человека, который ещё днём просил отказаться, не задав ни одного вопроса о заказчике.

За дверью раздались лёгкие шаги, затем скрип половиц. Марина прислушалась: шаги остановились совсем рядом. Она не боялась, что кто-то войдёт, — дверь заперта. Её больше пугала собственная готовность воспринимать каждое движение как намеренную угрозу.

Кто-то тихо постучал.

— Марина Андреевна? — спросила Галина.

— Да?

— Простите, что поздно. Я принесла воду. Роман Сергеевич сказал, вы не пьёте из-под крана.

Марина посмотрела на бутылку на тумбочке. Она действительно не любила воду с сильным запахом хлора. В агентской анкете такой графы не было.

— Оставьте у двери, пожалуйста.

— Конечно.

Слышно было, как пластик осторожно поставили на пол. Потом шаги удалились.

Она дождалась, пока коридор затихнет, открыла дверь и внесла воду внутрь. На этикетке была марка, которую Марина покупала себе в театр. По дороге в дом она её не упоминала. В московских магазинах продавали сотню марок; совпадение не казалось невозможным. Неприятным было другое: теперь она не могла определить, какая часть заботы возникала сама, а какая была подготовлена заранее.

* * *

На второй день Марина проснулась от короткого стука в дверь.

— Мама, ты спишь?

Она приподнялась на локте. За окном было ещё темно; электронные часы на тумбочке показывали семь семнадцать.

— Уже нет.

Алиса просунула голову в щель.

— Можно я с тобой полежу? Только чуть-чуть.

— Можно. Но если ты будешь пинаться, я пожалуюсь папе.

— Я не пинаюсь. Это Борис.

Девочка залезла под одеяло вместе с зайцем Борисом, пахнущим детским шампунем. Несколько минут они молчали. Потом Алиса спросила:

— А ты скучала?

В обычной жизни Марина бы спросила: «По кому?» Но здесь вопрос был очевиден, и от этого отвечать оказалось труднее.

— Я рада, что познакомилась с тобой.

— Это не то.

— А что ты хочешь услышать?

Алиса уткнулась лицом в подушку.

— Что очень-очень.

Марина погладила её по спине. Никакой репликой нельзя было исправить то, что взрослые устроили этой девочке. Снова появилось желание немедленно найти Романа и заставить его придумать честный выход из собственной затеи.

Но Алиса уже заснула.

Марина лежала неподвижно, прислушиваясь к чужому дыханию. Она редко думала о детях. В её новой жизни дети были чем-то далёким и необязательным, вроде загородного дома или большого путешествия. Не потому, что она их не любила. Скорее потому, что никогда не могла представить себя матерью.

Сначала нужно было наладить жизнь. Накопить денег. Получить нормальную роль. Перестать снимать чужие квартиры. Всё время существовало какое-нибудь «сначала».

Когда Алиса проснулась, они спустились завтракать вдвоём. Романа за столом не было. Вера Павловна сидела у окна и чистила яблоко длинной спиралью. Она подняла глаза на девочку, потом на Марину и опустила нож.

— Вы хорошо спали?

— Вполне, — ответила Марина. — Если не считать утреннего вторжения.

— Это она любит.

Вера Павловна произнесла слова тихо, с нежностью, и на мгновение её лицо стало совсем другим. Марина вдруг подумала, что пожилая женщина гораздо больше похожа на человека, пережившего потерю, чем на участницу розыгрыша.

После завтрака Алиса отправилась в сад с Галиной. Марина решила осмотреть дом. Она заранее договорилась, что может свободно пользоваться гостиной, библиотекой и кухней, но не будет заходить в личные комнаты без разрешения. Библиотека располагалась в дальней части первого этажа. Большой камин, тяжёлые стеллажи, письменный стол под зелёной лампой. В этой комнате, в отличие от остальных, всё было устроено так, будто её обитатели не спешили жить.

На нижней полке стояли семейные альбомы. На обложке одного белыми буквами было напечатано: «ЛЕТО». На другом — «НАШ ДОМ». Третий был без надписи.

Марина потянулась к нему, но остановилась. Любопытство казалось естественным, и всё же она не хотела становиться человеком, который роется в чужой жизни. Если Роман захочет рассказать об Алисе, он расскажет сам.

Она отошла к окну.

На дворе Алиса стояла перед Галиной, широко раскинув руки, и что-то доказывала. Галина покачала головой. Девочка вскинула подбородок — совершенно как Марина, когда спорила с режиссёром. От этого сходства захотелось улыбнуться, а потом почему-то стало неуютно.

На столе лежал вчерашний рисунок: три человечка под большой жёлтой крышей. Над первым было написано неровными буквами «ПАПА». Над вторым — «МАМА». Над третьим — «АЛИСА». Никакой четвёртой фигуры. Никакого расстояния между людьми.

Марина взяла рисунок и повернула. На обороте детским почерком было выведено: «ТЕПЕРЬ ВСЕ».

— Красивый, правда?

Она обернулась. В дверях стояла Вера Павловна.

— Алиса сегодня утром его закончила.

— Мне жаль, — сказала Марина.

— Чего?

— Что ей приходится так сильно ждать человека, который может не вернуться.

Вера Павловна подошла к окну. Долго смотрела на девочку в саду.

— Она очень терпеливая. Больше, чем мы все.

— Разве можно объяснить пятилетнему ребёнку, почему мама отсутствует?

— Можно объяснить многое, — ответила женщина. — Только не всегда хватает смелости.

Марина посмотрела на неё внимательнее.

— Вы считаете, Роман поступает правильно?

— Я считаю, что он делает то, на что способен.

— Не совсем ответ.

— Другого у меня нет.

Пожилая женщина повернулась к выходу и вдруг остановилась, глядя на альбомы.

— Их лучше не трогать.

— Почему?

— Старые фотографии. Алиса потом расстраивается.

— Она же видит фотографии матери постоянно.

Вера Павловна с трудом подобрала выражение.

— Не все.

Когда дверь за ней закрылась, Марина ещё некоторое время стояла на месте. Потом взяла альбом без надписи.

Если это было нарушением частной жизни, оно не казалось ей более серьёзным, чем просьба незнакомого мужчины представляться матерью его ребёнка.

Первые страницы ничем не удивили. Пляж, вечеринки, прогулки по лесу, какой-то семейный праздник. Роман был моложе, полнее в лице, часто смеялся. Рядом с ним появлялись Вера Павловна, мужчина с рано поседевшими висками, несколько незнакомых женщин.

Марина уже собиралась вернуть альбом на место, когда увидела фотографию с новогоднего вечера.

На ней Роман стоял возле ёлки и обнимал женщину за плечи.

Женщина была Мариной.

Не похожей на неё. Не сестрой-близнецом. Не актрисой того же типажа.

Именно ею.

Марина узнала линию подбородка, тёмную родинку под правой бровью и привычку чуть поворачивать голову к фотографу, будто спорить даже с камерой. На женщине было тёмное платье с открытыми плечами. В руке она держала тонкий бокал. Она смеялась.

Почти счастливое лицо.

Марина села, потому что ноги внезапно стали ватными.

Фото могло быть подделкой. В конце концов, её лицо было в агентской базе, видеовизитка доступна заказчикам. Существовали программы, которые переносили лица на чужие фотографии так убедительно, что люди верили собственным глазам.

Но зачем? Зачем делать подделку, а потом оставлять её на открытой полке в библиотеке?

Она перевернула страницу.

Марина на летней террасе. Марина в машине. Марина и Роман у моря. Она держит его за воротник рубашки, сердито что-то говорит. Он смеётся.

В какой-то момент фотографии перестали выглядеть кадрами одного праздника. Это была жизнь. Несколько лет общих поездок, домашних вечеров, случайных мгновений. Лица у людей менялись постепенно, волосы то отрастали, то становились короче. На заднем плане появлялись вещи, которые переезжали с одного места на другое.

На фотографии с пляжа у Марины был виден маленький светлый шрам на внутренней стороне запястья. Она знала его с детства: неровная полоска после ожога горячей кастрюлей. Чтобы воспроизвести её, изготовителю подделки пришлось бы отдельно изучать её кожу.

Марина провела пальцем по собственному запястью.

Последняя фотография находилась почти в конце альбома. Осень. Эта же терраса, только ещё зелёная. Роман стоял рядом с Мариной, оба смотрели в камеру. Её живот скрывал большой бежевый кардиган; руки лежали на столе. В углу была напечатана дата пятилетней давности.

Следом шла пустая страница.

И ещё одна.

Как будто люди, заполнявшие альбом, не успели продолжить.

Марина закрыла его. В ушах шумело. Была ли она здесь? Могла ли пять лет назад жить с этим человеком, а после аварии всё забыть? Такие вопросы прежде возникали, но никогда не касались чего-то осязаемого. Чужой мужчина, чужой дом, чужой ребёнок. Целая жизнь на бумаге.

Она услышала шаги и подняла голову.

Роман стоял на пороге библиотеки.

По его лицу Марина сразу поняла, что он увидел альбом.

— Что это? — спросила она.

Он не приблизился.

— Марина…

— Не называйте меня так, будто мы знакомы. Просто скажите, что это.

— Старые фотографии.

— Мои?

Он молчал.

— Вы их сделали? Подделали? Зачем?

— Нет. Я ничего не подделывал.

— То есть это я?

— Да.

Он ответил так тихо, что она едва расслышала.

Марина открыла альбом наугад и показала фотографию с морем.

— Когда?

— Давно.

— Насколько давно?

— До аварии.

Теперь стало по-настоящему страшно.

Она не рассказывала ему об аварии. Не помнила, чтобы рассказывала. Агентство могло передать биографию, но тогда почему он скрывал то, что они уже встречались?

— Откуда вы знаете про аварию?

— Мне сказали, что вы знаете и о нашем прошлом, и об Алисе, — произнёс он. — Что согласились приехать как актриса, потому что так вам легче увидеться с ней, ничего не обещая заранее. Сейчас я понимаю: мне сказали неправду.

— Кто сказал?

— Ваша мать. Много лет назад она передала мне ваш отказ. Я должен был поговорить с вами сам, до всякого договора.

— Что именно я должна была знать?

— Алиса — наша дочь.

Он произнёс это без паузы, будто разом отказался от всех приготовленных объяснений. Марина посмотрела на открытый альбом. Ей предложили сыграть мать; теперь утверждали, что ребёнок её собственный. Такой ответ был слишком чудовищным, чтобы принять его на слово.

— Документы, — сказала она. — Не рассказы. Где доказательства?

— Свидетельство о рождении и медицинские выписки можно получить официально. Я покажу то, что есть у меня. Но у Алисы сейчас дневной сон; давайте выйдем из библиотеки и поговорим без неё.

— Вы бы так и молчали, если бы я не открыла альбом?

Роман подошёл на шаг и остановился, заметив, как Марина отстранилась.

— До вашего приезда я ошибался в самом главном. А здесь испугался сказать это при ребёнке. Не оправдываю себя.

— Вы пригласили меня к дочери за деньги. И теперь просите поверить, что не собирались причинять вред?

— Да.

— Тогда объясните!

В библиотеку заглянула Вера Павловна. Она быстро перевела взгляд с сына на Марину и альбом.

— Рома, — произнесла она. — Не надо сейчас.

— Мама, выйди, пожалуйста.

— Она не готова.

Марина медленно закрыла альбом.

Два человека обсуждали её так, словно она отсутствовала. Один решал, когда ей говорить правду. Другая знала, к какой правде она «не готова».

Внезапно ситуация стала удивительно простой.

— Я уезжаю. Пока не получу независимых документов, сюда не вернусь, — сказала Марина.

Она ожидала возражений. Попытки остановить, уговорить, отобрать телефон, что угодно. Но Роман только кивнул.

— Я попрошу подать машину.

— Не надо. Я сама вызову такси.

— Хорошо.

Она поднялась по лестнице, с трудом попадая пальцами по экрану телефона. Приложение показывало, что ближайшая машина приедет через двадцать восемь минут. На карте между домом и городом лежало большое тёмное пятно леса.

Марина набрала мать.

Елена Викторовна взяла трубку после первого гудка.

— Мам, у меня к тебе вопрос. Только не перебивай.

— Что случилось?

— Я нашла фотографии с Романом. И он утверждает, что Алиса — моя дочь. Мам, это правда?

На другом конце линии воцарилась тишина.

— Мам?

— Ты сейчас одна?

— Да.

— Он рядом?

— Нет. Я в комнате.

— Марина, собери вещи и немедленно уезжай.

Марина посмотрела на закрытую дверь.

— Ты ведь сказала мне, что никогда о нём не слышала.

— Потом поговорим.

— Ты знала его?

— Марина, пожалуйста, не спорь со мной. Просто выйди из дома.

— Значит, знала.

— Я не могу объяснить по телефону.

— Почему?

Мать ответила не сразу.

— Потому что ты не всё помнишь. А он воспользуется этим, если останешься.

У Марины пересохло во рту.

— А что именно я забыла?

— Приезжай, дочка.

— Скажи хоть что-нибудь.

Елена Викторовна заговорила вдруг очень тихо, без обычной уверенности:

— Что бы он тебе ни рассказывал, сначала позвони мне. Обещаешь?

Марина молчала.

— Обещаешь?

— Да.

Связь прервалась.

Марина положила телефон на кровать и подошла к окну. В саду Галина катала Алису на качелях. Девочка откидывалась назад, громко смеялась. Рядом стоял Роман, держа руки в карманах.

Услышав сигнал машины за воротами, Марина быстро застегнула чемодан. Она не знала, кто прав, кому верить и почему мать так испугалась.

Но теперь хотя бы одно было ясно.

В этом доме знали её прошлое.

И никто не собирался рассказывать его целиком.

Пока такси ехало к воротам, Марина вернулась за шарфом. Он лежал на перилах внутренней лестницы, рядом с красной лентой. Она взяла его и вдруг ощутила на запястье чужие пальцы.

Не прикосновение сейчас. В холле никого не было. Просто под кожей возникла такая ясная память о давлении, что Марина посмотрела на руку, ожидая увидеть след.

Возле большого пальца белела короткая полоска. Она знала её. После больницы на теле осталось несколько рубцов, и мать когда-то объяснила каждый одним словом: авария. Марина перестала спрашивать.

Лента чуть шевельнулась от воздуха, проникшего через открытую дверь. На секунду холл изменился: стало темнее, лампа у лестницы не горела, в руке у Марины находился телефон. Из него доносился плач.

Она моргнула.

Всё вернулось: светлая лестница, детский сапожок, брошенный возле стены, её собственный шарф. Никакого телефона в ладони. Экран нынешнего лежал в сумке и показывал, что водитель уже подъехал.

Марина не стала искать Романа. Вышла к машине и назвала водителю адрес матери.

Потом изменила его на свой.

Через минуту снова попросила ехать к матери. Мужчина посмотрел в зеркало, но не спросил ничего.

Она достала блокнот. Написала: «Лестница. Телефон. Ребёнок плачет». Долго смотрела на последнюю строку. Ей хотелось добавить: «Я здесь уже была». Но именно этого она пока не могла знать.

Марина закрыла блокнот и прижала сумку к себе.

Глава 3. Другая версия

Когда машина миновала аллею, телефон завибрировал. Пришло сообщение от Романа: «Остаток гонорара переведём, даже если вы не вернётесь. Мне жаль, что я поставил вас в такое положение. Если захотите узнать о фотографиях, я расскажу всё, что знаю».

Марина прочла дважды.

Она могла бы счесть предложение денег извинением. Но для него эта сумма, возможно, была лишь ещё одним способом сделать неприятный разговор короче.

Она ответила: «Не переводите ничего. Я не брала на себя роль в спектакле с моим прошлым».

Следом отправила фотографию страницы альбома, которую успела снять на телефон. Лица там были чуть засвечены, зато дата сохранилась. Рядом с собственной щекой Марина видела лицо Романа, который смеялся так свободно, как не смеялся ни разу за время их знакомства.

Ей вдруг пришло в голову: а что, если когда-то он в самом деле был её мужем?

Не в настоящем, юридическом смысле. Просто близким человеком. Человеком, которого она забыла.

От этой мысли стало физически тошно. Врачи предупреждали её, что после травмы память может возвращаться неравномерно, но никто не обещал, что найденное прошлое окажется приятным. Возможно, там были отношения, от которых она с трудом избавилась. Возможно, мать много лет пыталась защитить её от человека, который теперь нашёл способ вернуться.

И всё же зачем тогда театральный контракт? Если Роман говорит правду, как мать могла столько лет молчать о дочери? А если лжёт, зачем Алису заставили участвовать в этом?

Марина заставила себя перестать думать об этом до разговора с матерью.

Елена Викторовна жила в обычной двушке недалеко от станции метро, на пятом этаже дома со старым тесным лифтом. Когда Марина открыла дверь, мать уже стояла в прихожей. Лицо было серым, словно за время ожидания она успела заболеть.