Пока меня не было

— Может, почта потеряла?

— Сразу два письма и посылку? Почта, конечно, творческая организация, но даже у неё есть предел фантазии.

Театр закрыли на неопределённое время. Репетиции отменялись одна за другой, костюмерная пахла пылью и старым утюгом. Женя приезжала сюда не столько работать, сколько не сидеть дома. У неё на столе лежали маски, которые шили из остатков ткани, и неоконченный пиратский кафтан для школьного спектакля. Спектакль так и не показали родителям: сначала перенесли, затем школа перешла на дистанционные занятия.

Женя взяла кафтан за воротник и посмотрела на кривой красный карман, который Лёва придумал сам. Полгода назад мальчик просил сделать там потайное отделение для карты. Ольга ещё успела прислать рисунок корабля. Женя скопировала его на ткань, вырезала трафарет и отдала учительнице — только потом узнала, что оригинал к сыну не попал.

— Что ты собираешься делать? — спросила Лариса Игнатьевна.

— Для начала поговорю с бабушкой. И с самим Лёвой. Без давления.

— А потом?

— Потом, наверное, опять поссорюсь с Мишей. У меня хорошо получается.

* * *

Михаил работал дома за обеденным столом. На экране ноутбука была схема вентиляционной установки; он приближал и отдалял её двумя пальцами и беззвучно шевелил губами, пересчитывая расстояния. Возле локтя лежали школьные тетради Лёвы.

Они жили почти как раньше. Вставали в одно время, мыли посуду по очереди, спорили о том, можно ли есть мороженое зимой. Только из кухни исчез третий стул. Михаил отнёс его на балкон ещё осенью, когда Лёва сказал, что каждый раз смотрит на пустое место.

Телефон мигнул. Пришло сообщение от тёщи: «Оля спрашивает, дошли ли письма. Я что должна ей ответить?»

Михаил набрал: «Скажи, что школа загружена». Стер. Написал: «Я передам сам». Отправил.

Он открыл ящик и вынул конверт. Внутри была сложенная вчетверо схема пиратского корабля, несколько слов на обороте и маленькая бумажная фигурка. Соня в детстве любила делать такие фигурки из цветного картона. Теперь Ольга вырезала для сына капитана, поставила красную точку вместо носа и нарисовала круглую шляпу.

Михаил долго рассматривал бумажного человечка. Краска размазалась у него на пальце.

Он вспомнил, как Соня в восемь лет строила из подушек корабль и заставляла отца изображать сторожевую акулу. Лёва тогда был маленьким и всё время забирался к нему на спину. Михаил рычал, дети хохотали, а Ольга стояла в дверях и снимала их на телефон.

На видеозаписи с причала она тоже стояла спиной.

Михаил быстро сложил бумагу, будто обжёгся. Он положил конверт в коробку на верхней полке шкафа, рядом со стопкой неотправленных писем.

Вечером Лёва попросил открыть ему почту.

— У меня был конверт, — сказал он за ужином.

— Ты о нём вспомнил?

— Да. Мне приснилось, что там пароль от сундука.

Михаил поставил вилку.

— Лёва, мама сейчас в очень сложном положении. Её письма могут тебя расстраивать.

— Я сам решу.

— Нет. Ты ребёнок.

Мальчик обиделся. Молча ушёл в комнату и закрыл дверь так сильно, что упал пластиковый самолёт с полки.

Михаил поднял самолёт и подошёл к двери сына. За ней было слышно, как мальчик передвигает мебель. Он хотел постучать, но в этот момент телефон снова завибрировал.

Евгения: «У меня лежит копия рисунка корабля. Могу передать Лёве. Или ты сам отдашь ему письмо?»

Михаил прочёл сообщение дважды. Ответил: «Не вмешивайся в нашу семью».

Женя прислала короткое: «Оля — тоже ваша семья».

Тогда он заблокировал её номер.

* * *

В мае Лёва научился отправлять электронные письма с домашнего компьютера. Учительница дала задание написать три предложения родственнику, которого давно не видели. Остальные дети обращались к бабушкам и дедушкам. Лёва написал маме:

«Я сделал корабль сам. Он не похож на твой, потому что твой мне не дали. Я уже читаю быстро. Почему ты не пишешь?»

Он попросил отца указать адрес. Михаил посмотрел на экран, закрыл окно почты и сказал, что сначала нужно связаться с адвокатом.

Лёва ушёл в ванную и долго мыл руки, хотя они были чистыми. Потом достал из рюкзака школьный блокнот, переписал своё письмо на первую страницу и спрятал блокнот под матрас.

В тот же день бабушка прислала ему фотографию мамы, сделанную до поездки. Лёва поставил её на экран телефона, посмотрел несколько секунд и сменил обратно на зелёный велосипед.

Он больше не спрашивал отца про почту вслух.

Глава 7. Тень у воды

Пхукет, сентябрь 2020 года

Сомчай принёс на встречу рулетку. Металлическую, с оранжевым корпусом и белой кнопкой на боку.

— Что это? — спросила Ольга.

— Вы знаете, что это.

— Я знаю, как называется. Почему вы носите её с собой?

— Потому что ваш рисунок оказался точнее памяти свидетелей, но хуже рулетки.

Он положил перед ней лист с фотографией террасы домика сорок один. На обороте кто-то мелко записал расстояния: от бортика бассейна до раздвижной двери, от шезлонга до стены, от ступени до столика. Ольга провела пальцем по линии у бассейна.

— Здесь была лужа.

— После дождя?

— Не только. Когда я вытащила Дениса, вода текла с нас обоих. Здесь было скользко.

— Это важно для последовательности движений. Но не доказывает, что вы никого не убили.

— Я знаю, — оборвала она.

Ей надоело, что всякое воспоминание приходилось немедленно измерять на юридическую пригодность. Дома она могла сказать «мне холодно», и никто не требовал подтвердить температуру термометром.

— Покажите, что вы сделали, — попросил Сомчай.

У стены стояли два пластиковых стула. Ольга сдвинула один, поставила другой набок и изобразила бортик бассейна. Сомчай следил, пока она, присев, показывала, как пыталась подхватить тяжёлое тело за плечо.

— Нет, — сказала она внезапно. — Сначала я держала его за правую руку. Потом поняла, что рука выскальзывает. Я зашла глубже.

Она поправила положение стула. Возле двери охранница бросила на них короткий взгляд.

— У меня болело колено. Я ударилась о ступеньку и не заметила сразу. Медики фотографировали ссадину?

— Да. Ссадина есть в материалах.

— Хорошо. Значит, я не придумала.

Сомчай смотрел не на неё, а на открытый блокнот.

— Вы говорили, что тянули тело за плечо. Следы на одежде совпадают с этим движением. Вы прикасались к нему почти везде, куда, по версии обвинения, могли прикасаться во время нападения.

Ольга положила стул обратно.

— Получается, я сама оставила им всё, что им понадобилось.

— Вы сделали то, что делают люди, когда пытаются спасти другого человека.

— А доказать это нельзя.

— Можно показать, что их версия не единственная. Пока у нас нет оснований установить, что произошло до вашего прихода.

Он перевернул фотографию. На снимке Ольга наклонялась к бассейну; угол кадра не позволял увидеть лицо Дениса. Полицейские получили изображение от гостя соседнего номера. При первоначальном осмотре оно выглядело так, будто женщина удерживает мужчину у края воды.

— Я хочу, чтобы специалист повторил этот ракурс, — сказала Ольга. — Со стула, откуда снимали. Не просто посмотрел фото. Пусть положит кого-нибудь там и проверит, что видно.

— Нам нужно согласие отеля и процессуальное оформление проверки.

— Тогда занимайтесь им. Зачем вы принесли мне рулетку?

Сомчай позволил себе короткую улыбку.

— Я надеялся, что вы скажете именно так.

* * *

В отель приехали два человека: сотрудник защиты, которого Сомчай нанял для сбора сведений, и эксперт по изображению, говоривший по-английски с заметным австралийским акцентом. Они не выдавали себя за следователей и не требовали от персонала ничего, на что у них не было права. Управляющий сперва отказал им в доступе к домику: после происшествия тот снова сдавали гостям. Сомчай договорился о коротком осмотре в период между выездами, когда помещение пустовало.

Эксперту пришлось ждать сорок минут, пока горничная закончит уборку. Он сидел у дорожки на пластиковом стуле, смотрел на мокрый гравий и время от времени фотографировал кусты. Мальчик из соседнего домика попросил снять его игрушечного динозавра. Эксперт согласился и сделал три фотографии, пока родители не позвали ребёнка обратно.

Первое измерение оказалось неудачным. За год у террасы сменили часть мебели, а шезлонг, стоявший на полицейской фотографии, заменили другим. Пришлось сверять старые изображения с расположением плитки. Эксперт попросил помощника надеть синюю рубашку и занять у бортика положение, в котором, по словам Ольги, находилось тело Дениса.

С балкона соседнего домика было видно плечо помощника, его руку и половину лица. Остальное закрывал высокий куст.

— Если человек окажется ниже? — спросил помощник.

— Покажи.

Когда тот опустился, лицо исчезло совсем. На снимке оставались плечо и спина другого человека, наклонившегося над ним.

Эксперт сделал серию фотографий. На одном кадре помощник мог выглядеть как нападавший, на другом — как спасатель. Положение камеры и небольшое изменение наклона были важнее любого выражения лица.

Управляющий, наблюдавший за работой, раздражённо постучал по часам.

— Ещё пять минут.

— Вы работали здесь в день убийства? — спросил помощник.

— Да.

— Тогда вспомните, где стояла тележка для белья, когда приехала полиция.

Управляющий пожал плечами.

— На хозяйственной дорожке. Где ей положено стоять.

— А можно от домика пройти к этой дорожке, не показываясь у главного входа?

— Можно, конечно. Персонал так и ходит. Для чего вы спрашиваете?

Эксперт не ответил. Он подошёл к краю террасы, где за высокой изгородью темнела узкая полоска влажной земли. Проход был едва заметен со стороны гостевых домиков. Оттуда пахло моющим средством и горячим воздухом кухни.

— Раньше здесь тоже был проход? — спросил он.

— Всегда был. Только не для гостей.

Они успели снять его расположение, прежде чем управляющий попросил закончить осмотр.

* * *

Через две недели Сомчай вновь пришёл к Ольге. Она ждала от него важной новости: нашли владельца сумки, установили время смерти, кто-то наконец вспомнил мужчину в белой рубашке. Вместо этого адвокат показал два почти одинаковых изображения женщины, склонившейся над водой.

— Этот снимок сделан во время имитации спасения, — сказал он, указывая на левый. — Второй — при имитации удержания тела. Разницу невозможно установить без кадров до и после.

— Значит, обвинение не сможет пользоваться фотографией?

— Сможет. Но мы потребуем учитывать пределы того, что она показывает. И зададим вопросы автору снимка.

Ольга придвинула лист ближе. Лицо человека над бассейном было закрыто мокрыми волосами. Она смотрела на него и будто видела саму себя с чужого берега — маленькую фигуру, о которой кто-то уже решил всё самое страшное.

— Что ещё? — спросила она.

— Сотрудник отеля сказал, что существует короткий выход к хозяйственному корпусу. Он не учтён в объяснении маршрута гостей.

— Я же нарисовала его.

— Вы нарисовали предположение. Теперь можно показать, что проход действительно есть. Но кто им пользовался в тот вечер, мы не знаем.

Ольга повела пальцем по снимку. В углу бассейна отражалось окно, а над ним — узкий выступ крыши. Она была там и не заметила этой детали. Человек с балкона мог видеть руки, но не то, что происходит под навесом.

— Сомчай, — сказала она. — Если они не видели лица Дениса в воде, почему решили, что я держала его живого?

Адвокат помолчал.

— Потому что свидетель так описал свои впечатления. Нам надо спросить, что именно он видел, а что предположил.

Ольга выпрямилась.

— Тогда я хочу услышать, как он это скажет сам.

* * *

Пхукет, ноябрь 2020 года

В тюрьме Ольга знала четырнадцать тайских слов, но пользовалась только четырьмя.

Вода. Больно. Можно. Спасибо.

С остальными было опаснее. Одно она несколько недель принимала за просьбу, пока не выяснилось, что это приказ. Другое означало «подождите» — слово, которое казалось здесь единственной бесконечной величиной. Третье произносилось почти так же, как «вчера», и Ольга успела запутать с его помощью двух сотрудников, прежде чем поняла ошибку.

Она носила на запястье узкую нитку, завязанную двойным узлом. Нитка осталась от пакета с бельём. Соседка по комнате показала ей, что если коснуться узла перед разговором, легче не торопиться и не произносить первое пришедшее в голову английское слово. Никакого особого смысла в жесте не было; просто две секунды тишины, за которые можно вспомнить нужное.

Утром Ольгу вызвали к столу, стоявшему в конце коридора. Сотрудница держала бумажный бланк и показывала на нижнюю строчку. Ольга уловила своё имя, слово «посещение» и дату, но не поняла, речь о назначенной встрече или об отказе в ней.

— Адвокат, — сказала она по-английски. — Я жду адвоката.

Сотрудница показала на подпись.

— Перевод, пожалуйста.

Ей снова указали на строчку. За спиной стояли другие женщины. Одна сердито переступила с ноги на ногу.

Ольга взяла ручку и подписала.

Через час выяснилось, что она поставила подпись под подтверждением отказа от назначенного посещения: сотрудники поняли, будто заключённая сама просит перенести встречу. Сомчай уехал, так и не увидев её. Свободного времени на повторный визит на той неделе у него не было.

Ольга пыталась объяснить, что произошла ошибка. Повысила голос. Показала на бумагу, потребовала переводчика. Сотрудница попросила её отойти от стола, чтобы не задерживать очередь. Она продолжала спорить, пока за локоть её не отвели обратно в коридор.

Вечером Ольга сидела на койке с распухшими от злости глазами. Соседка, которую звали Май, разложила на полотенце выстиранную одежду. Левый рукав её блузки был надорван у плеча.

— Ты ругаться, — сказала Май по-русски.

— Я пыталась добиться перевода.

Май подняла брови.

— Ты ругаться громко. Бумага тихо.

Ольга посмотрела на женщину. Май несколько месяцев учила русские слова, выспрашивая их у неё, и зачастую использовала самые неприятные из них в неподходящие минуты.

— Замечательно. Я сижу здесь за убийство, которого не совершала, а мне объясняют, как разговаривать с бумагой.

— Ты хочешь ругаться ещё? — спросила Май.

— Очень.

Та протянула ей блузку.

— Тогда сначала шей. Рукав.

Иголку Ольга получила у сотрудницы на установленное время, вместе с остальными женщинами, которым разрешили подшить одежду. Май держала ткань натянутой, а Ольга аккуратно собирала край мелкими стежками. Работа оказалась настолько привычной, что руки почти сразу перестали дрожать. Она даже не заметила, когда перестала ругаться.

— Сколько надо слов, чтобы здесь не подписывать чепуху? — спросила она.

Май подумала.

— Двадцать. Но правильных.

С той недели Ольга стала носить в памяти не просто тайские слова, а целые сочетания: «я не понимаю», «позовите переводчика», «я должна прочитать», «это не моя просьба». Май проверяла произношение, жестами изображая строгую сотрудницу, и каждый раз смеялась, когда Ольга путала интонацию.

— Ты говоришь как человек, который покупать рыба и ругаться рыба, — объявила она.

— Рыба хотя бы не требует подписи.

* * *

Декабрь в России Ольга представляла по привычным подробностям: мокрый снег возле остановок, грязные колёса машин, серая шапка сына с помпоном, которую Михаил считал некрасивой. В Таиланде на улице по-прежнему было жарко. Дождь то прекращался на неделю, то начинался без предупреждения.

Сомчай приехал на следующий месяц. Ольга показала ему записи новых фраз, сделанные русскими буквами на обороте разрешённого листка. Он заметил несколько ошибок и поправил ударения.

— Не представлял, что вы будете учить язык быстрее, чем мы продвигаемся по делу, — сказал он.

— С такой скоростью я успею стать переводчиком.

— Это полезная профессия.

— Не смешно.

Он перестал улыбаться и сообщил, что запрос о повторном исследовании обстоятельств получения фотографии пока не удовлетворён. Суд примет материалы защиты, но стороне обвинения дали время представить свои возражения. Пандемия нарушила сроки нескольких заседаний. У адвоката были клиенты, которые месяцами ждали даже технического решения.

Ольга рассказала ему о подписанной бумаге. Сомчай сразу помрачнел.

— Если вас просят подтвердить что-либо на языке, который вы не понимаете, настаивайте на переводе. Не поддавайтесь очереди. При невозможности прочитать лучше зафиксировать отказ от подписи, а не от встречи.

Она показала ему выученные слова.

— Я теперь знаю, как это сказать. Есть возможность восстановить пропущенное посещение?

— Я подам обращение. Но сегодня мы здесь. Давайте используем время.

Она придвинула свой рисунок домика.

— Вы выяснили, где был Михаил?

— Он сообщил, что спустился в бар около семи. Мы запросили сведения, которые могли бы подтвердить это. Отель предоставил записи с нескольких камер общих зон, но часть файлов не сохранилась. Сотрудники в баре менялись, некоторые больше там не работают.

— То есть вы не знаете.

— Пока нет.

Ольга перевернула листок и нарисовала прямоугольник. В нём отметила вход в бар, столики и место, где Михаил обычно садился, когда хотел видеть дверь. По телефону он говорил ей, что у стойки слишком шумно.

— Если он был там, он смотрел на вход. Всегда смотрел. Даже когда мы просто ждали официанта. Это его привычка.

— Вы хотите узнать, видел ли его кто-нибудь входящим?

— Нет. Я хочу знать, мог ли он выйти, не проходя через главный холл. Муж любил короткие дороги. Он находил их везде: на парковках, в торговых центрах, даже в театре. Меня это бесило. А теперь я думаю, куда он мог свернуть в тот вечер.

Сомчай записал вопрос. Он ничего ей не обещал.

* * *

Перед Новым годом принесли письмо от матери. Ольга узнала, что у Лёвы выросли два постоянных зуба и что учительница хвалит его за математику, но ругает за привычку переспрашивать. Мать приписала внизу: «Миша говорит, он не хочет слышать о суде. Не сердись. Мы сами не понимаем, как с ним говорить».

Между двумя строками остался пустой промежуток. Ольга ощупала его пальцем, словно там могло быть стёрто что-то важное.

Она написала ответ не сыну и не мужу — матери. Попросила больше не спрашивать Михаила, хочет ли Лёва получить письмо. Попросила рассказывать мальчику о ней так, как это делали до ареста: о неудачных пирогах, кривых декорациях, о том, что она вечно теряла кисточки. Не о суде и не о том, кто что говорил следователям.

«Когда он захочет, пусть сам решит, о чём спросить меня», — написала она.

Потом зачеркнула последние слова и написала проще: «Пожалуйста, не убирайте мои фотографии».

На следующий день Май принесла ей старую полоску ткани и попросила сделать на ней карман. Ольга измерила ладонью ширину и принялась работать. К ткани пристала красная нитка. Раньше такой цвет она непременно сняла бы — испортит всё изделие. Теперь оставила. Карман от этого не стал хуже держать вещи.

Глава 8. Запасной выход

Краби, февраль 2021 года

Марта Беккер начала показания с того, что попросила стакан воды.

Она приехала из Германии специально для заседания и говорила по-английски медленно, старательно выговаривая каждое слово. Ей было около шестидесяти, на переносице осталась светлая полоска от очков, которые она сняла перед входом в зал. Ольга узнала её по фотографии: Марта жила в соседнем домике и сняла тот кадр, который потом много месяцев показывали в суде.

— Я не хотела ни во что вмешиваться, — сказала свидетельница через переводчика. — Мы приехали отдыхать. Мужу делали операцию на колене. Нам советовали спокойное место.

На вопрос о вечере убийства она сначала рассказала о дожде. Дождь шёл до обеда, к вечеру прояснилось, и она вышла на балкон, потому что в комнате пахло кондиционером. От соседней террасы донёсся звук, похожий на всплеск. Потом она увидела женщину в синем платье у бассейна.

— Женщина держала мужчину за плечи и прижимала его к воде, — произнесла Марта.

Ольга резко подняла голову.

— Я вытаскивала его!

Сомчай прикрыл ладонью край стола: жест означал, что вмешиваться нельзя. Ольга сжала пальцы до боли. Она мысленно повторяла все движения у бассейна — мокрая рубашка, скользкая ступенька, тяжёлое тело — и слышала в чужом переводе совсем другую историю.

Марта не смотрела на неё. Она говорила, что увидела движение рук, испугалась, вернулась в комнату за телефоном и успела сделать снимок. После этого до неё донёсся крик о помощи.

Обвинитель попросил уточнить, сколько времени прошло между всплеском и криком.

— Точно не скажу. Пять минут. Может быть, десять. Я не смотрела на часы каждую секунду.

— Но вы уверены, что это была одна и та же женщина?

— В синем платье, да.

— Вы видели, чтобы на террасу входил кто-нибудь ещё?

— Нет.

Сомчай попросил разрешения задать вопросы.

— Вы видели лицо мужчины, когда женщина держала его за плечи?

— Нет. Он был ниже бортика.

— Вы видели, двигался ли мужчина самостоятельно?

Марта долго думала, потом покачала головой.

— Не могу сказать. Мне показалось, что он сопротивляется.

— Почему?

— Вода двигалась. Она всё время двигала руками.

В зале было слышно, как кто-то переворачивает лист.

— Вы слышали слова мужчины?

— Нет.

— Вы видели, когда он оказался в бассейне?

— Нет.

— Тогда почему вы решили, что наблюдали нападение?

Марта обернулась к переводчику, будто предположила, что вопрос прозвучал грубее, чем должен был.

— Женщина была над ним, — сказала она. — Её руки лежали у него на плечах. Я испугалась.

Сомчай не стал спорить. Он показал ей два снимка с реконструкции защиты. На обоих была фигура над бортиком, но в одном случае человек пытался вытянуть другого из воды, а во втором изображал противоположное движение.

— Можете определить, что происходит на этих снимках?

— Нет.

— Какой из них больше похож на увиденное вами?

Марта рассмотрела оба.

— Оба похожи. Но я видела всё своими глазами.

— Именно поэтому я прошу рассказать о том, чего не видно на фотографии. Вы могли различить положение ладоней?

— Не помню.

— Высоту головы мужчины над водой?

— Нет.

— Зато вы помните, что женщина была в синем платье?

— Да.

Сомчай убрал снимки. Вскоре вопросы закончились.

На перерыве Ольга попросила воды. Переводчица достала бутылку из сумки. Несколько секунд Ольга не могла отвинтить крышку и злилась на собственные пальцы сильнее, чем на свидетельницу.

— Она не врёт, — сказала Ольга.

— Я тоже так думаю, — ответил Сомчай.

— Она просто видела не то.

— Она видела ваши действия. Она объяснила их иначе.

— Но если она честная, суд ей поверит.

Адвокат не ответил. У двери уже ждали, когда продолжится заседание.

* * *

Вечером того же дня Кира Кравцова сидела у гостиничного окна и пыталась позвонить матери. Связь была плохая, звонок несколько раз обрывался. На экране ноутбука у неё оставались фотографии из комнаты Дениса, сделанные девятнадцать месяцев назад перед тем, как вещи передали семье.

Она знала, что принесённые в суд сведения могут как помочь обвинению, так и помешать ему. От этого легче не становилось. Денис не был человеком, который заслуживал смерти, каким бы неприятным кому-то ни показался. Но Кира больше не могла смотреть на суд как на соревнование, где нужно победить ради близкого.

В соседней комнате муж смотрел новости без звука. Их дочери оставались с бабушкой в Москве. Кира вытащила из кошелька бумажный квадратик, который младшая нарисовала перед отъездом: «ДЛЯ ДЯДИ ДЕНИСА». Девочка пока не умела писать его имя без ошибок.

Она открыла в телефоне контакт Сомчая. Адвокат однажды оставил ей визитку, и Кира сохранила номер — на всякий случай.

«Я говорила вашей клиентке, что брат оставил часть съёмки в России», — написала она. Стерла.

Подумала и набрала заново:

«У меня нет обещанной записи. Мама отдала специалисту несколько карт памяти, он проверил. На них рабочие съёмки. Других мы не нашли. Но я хочу, чтобы вы знали: в последнюю неделю Денис просил меня не удалять его сообщения, даже если он разозлится и попросит об этом сам. Я не понимаю, что он имел в виду».

Кира перечитала текст. Никакой сенсации в нём не было. Возможно, брат просто опасался потерять рабочую переписку. Возможно, у него были неприятности, о которых семья не знала.

Она нажала «Отправить».

Через минуту телефон снова зазвонил. Это была мать, дозвонившаяся с третьей попытки.

— Кирочка, ну что там? — спросила она. — Ты его видела? Того судью? Он понимает, что сделал с нами этот человек?