Пока меня не было

— Когда?

— Весной, перед их отпуском.

Женя почувствовала знакомую злость — не столько на Михаила, сколько на порядок, в котором простые слова становились страшными только спустя годы.

У самой будки проката инструктор уронил спасательный жилет. Молодая девушка подняла его, встряхнула и стала проверять застёжки. Женя подошла к ней.

— Можно взять на несколько минут спасательный конец? Заплатим за прокат.

— Для чего?

— Мы пытаемся понять, как спасали ребёнка в семнадцатом году.

Девушка изменилась в лице.

— Это про девочку, которая утонула?

— Да.

— Тогда вам к начальнику. Я здесь первый сезон.

Начальником оказался крепкий мужчина лет пятидесяти по имени Павел. Он не стал давать им ничего напрокат и сказал, что на место трагедии уже приезжали «журналисты с микрофонами». Женя терпеливо выслушала. Потом спросила не о девочке, а о лестнице.

Павел показал старый деревянный щит в сарае, на котором оставались следы от креплений. После несчастного случая он снял его и забросил за спасательные круги. В щите было прорезано круглое отверстие: когда-то через него пропускали верёвку, которой закрепляли лодку. Именно под этот щит могло затянуть детскую одежду.

— Это вы сами тогда заметили? — спросила Женя.

— Да. Меня попросили разобрать опасный участок после происшествия. Не храню я его ради истории. Жалко было выбросить хороший материал.

Женя не стала фотографировать щит тайком. Попросила разрешение снять отверстие и рулетку рядом с ним. Павел согласился. Потом неожиданно спросил:

— Ольга с вами связывалась? Она жива вообще?

— Жива. В тюрьме.

— Знаю. Телевизор тоже смотрю. — Он поморщился. — Странные люди. Тогда её называли матерью, которая вытащила одного ребёнка. А через два года решили, что из-за этого она кого-то убила за тысячи километров.

— Кто «они»?

— Да все. Интернет у нас быстрый.

Когда разговор с Павлом закончился, Лариса Игнатьевна подошла к скамье, стоявшей на том же месте, что четыре года назад. Скамью перекрасили. На её ножке осталась маленькая вмятина — вероятно, от садового инструмента. Женя с удивлением заметила, что мать Ольги провела по ней ногтем и улыбнулась, как будто нашла давно потерянную вещь.

— Соня сидела здесь и учила меня говорить «вай-фай», — сказала бабушка. — Я сказала «вайфайка». Она смеялась. Михаил сказал, что шутка уже устарела. У неё от этого настроение испортилось на целых десять минут.

Женя стояла рядом, не торопя. В детских фотографиях Соня оставалась восьмилетней. В рассказах взрослых ей почему-то всегда было либо пять, либо двенадцать: они подбирали возраст к тому, как удобно вспоминать. А здесь она просто обижалась на шутку отца. Это делало её почти видимой.

— Ольга потом попросила меня не приезжать на причал, — продолжила бабушка. — Говорила, что там всё равно ничего нельзя изменить. А Миша приезжал. Осенью. И зимой один раз. Я думала, ему необходимо себя наказать. А теперь мне кажется — он искал ответ, который ему никто не мог дать.

— Ты видела, что он искал?

— Нет. И не собираюсь за него додумывать. У меня и так в голове слишком много придумано.

Женя села на скамью. На другом берегу туристы готовили лодку к выходу. Один мужчина проверял жилеты, женщина фотографировала, ребёнок спорил, можно ли взять в воду игрушечную машинку. Обычный день. Похоже, именно это было тяжелее всего вынести Ларисе Игнатьевне: река не прекратила работать после гибели её внучки.

Позже Андрей привёл их к дежурному на маленькой спасательной станции. В журнале смены за то лето они ничего не стали искать: он хранился в муниципальном архиве, и доступ требовал отдельного запроса. Зато дежурный объяснил, как тогда распространялись сообщения о происшествии. Кто-то звонил с берега, кто-то бежал к лодкам, и несколько человек называли разные места падения девочки. Не было единой «точки начала», к которой потом так часто обращались знакомые Михаила.

— Вода сильная там, где поворот, — сказал он. — Если человек говорит, что видел всё, спросите, где он стоял и что закрывало берег. Половина свидетелей запоминает не сам момент, а то, что услышала от других позже.

— Вы готовы это подтвердить? — спросила Женя.

— Как устройство реки — да. Как события того дня — нет. Я здесь работаю с двадцатого.

Она почувствовала, что начинает усваивать новый язык — язык людей, которые отделяют собственное знание от чужого рассказа. Ей хотелось быстро привести его к Михаилу и заставить того услышать. Но он, вероятно, нашёл бы другие слова. На дальнем берегу ему не было видно под причалом. Может быть, именно поэтому он так любил повторять, что всё понял по записи.

На обратном пути к машине Лариса Игнатьевна попросила Женю остановиться у цветочного киоска. Купила три белые астры и положила их на пустую скамью, не привязывая лентой. Ветер сдвинул один цветок почти к краю. Бабушка поправила его и ушла. Женя не спросила, почему три, а не две. На следующее утро она проснулась с готовым вопросом, но звонить не стала.

Уезжали поздно. Лариса Игнатьевна уснула на переднем сиденье, придерживая рукой ремень. На заднем лежала коробка с бутербродами: за весь день они не съели ни одного.

На выезде из Конакова Женя остановилась у заправки и набрала Сомчая по видеосвязи. Он ответил через десять минут, из небольшого кабинета, где над дверью шумел вентилятор. Женя показала ему снимки и рассказала о щите. Адвокат попросил не отправлять никому их собственные реконструкции под видом доказательства.

— Я и не собиралась.

— Скажите, что точно можете подтвердить.

— Из точной точки Дениса под причал не видно. На причале был опасный зазор. Один работник станции готов рассказать, что видел Ольгу с мокрым мальчиком, но не видел момента спасения.

— Этого достаточно, чтобы поставить вопрос об ограниченности исходной записи. Уголовное дело в Таиланде касается смерти Дениса. Понимаете, для чего нам нужна эта история?

— Чтобы объяснить мотив мужа.

— Чтобы не позволить суду принимать чужую догадку о вашей подруге за её признание в другой трагедии. Мотив Михаила мы ещё должны доказать.

Женя отключилась и тронулась с места. На заднем сиденье завибрировал телефон Ларисы Игнатьевны. Бабушка проснулась и долго искала его по карманам, ругаясь так изобретательно, что Женя против воли засмеялась.

Звонил Лёва. Он хотел знать, привезёт ли бабушка завтра обещанный кабачок с дачи. Когда ему сказали, что они были на Волге, он помолчал.

— Там вода чистая? — спросил мальчик.

— Не очень, — ответила бабушка.

— А мост ещё есть?

— Есть.

— Тогда не ходите по нему ночью. Он скользкий.

Лариса Игнатьевна посмотрела в зеркало на пустое заднее сиденье, словно ожидала увидеть там внука.

— Не пойдём, Лёва, — сказала она. — Обещаю.

Глава 10. Сообщение, отправленное раньше

Август — октябрь 2021 года. Москва и Краби

Кира Кравцова не хотела ехать к Евгении. Не из недоверия: доверие не имело отношения к их возможной встрече. Они обе знали женщину, осуждённую за смерть Дениса, и этого было достаточно, чтобы сидеть по разные стороны любого стола.

— В кафе, — сказала Кира по телефону. — В людном. Я не собираюсь приходить к вам домой, где стоят фотографии её детей.

— У меня дома вообще стоят манекены без голов. Так что кафе — хорошая идея, — ответила Женя.

Они встретились на первом этаже торгового центра, среди запахов жареной курицы и дешёвого кофе. Кира пришла с сумкой, из которой торчал край детского альбома. На руке у неё был пластырь: младшая дочь нечаянно порезала её ножницами, когда они делали бумажные звёзды.

— Вы думаете, мой брат нашёл преступление и его за это убили? — спросила Кира без приветствия.

— Я думаю, он хотел объяснить людям, что запись не показывает всего. А потом его убили. Кто это сделал — вопрос, ради которого мы здесь.

— Ваша Ольга ему угрожала.

— Она боялась за сына и наговорила лишнего. Это не оправдывает угрозу.

Кира медленно выдохнула. Женя заметила, что у женщины красные глаза, и решила не спрашивать, спала ли та ночью.

— Я просмотрела переписку Дениса, — сказала Кира. — Не всю. Часть была на сломанном телефоне, который он оставил дома. У него был ужасный характер: мог неделю не брать трубку, потом в три часа ночи прислать фотографию кота. Я раньше считала, что это просто он такой. После смерти я искала во всём намёк.

— И нашли?

— Нашла, что он просил у меня сканы отпускных билетов. Не понимаете? Он часто просил меня распечатать посадочные, у меня дома принтер. Но билеты на ту поездку покупались сильно раньше, чем он говорил. Он собирался в Краби не случайно.

Женя не пошевелилась. Заставлять Киру вытаскивать болезненные подробности по одному слову казалось ей дурным ремеслом.

— У него кто-то был там знакомый?

— Кроме Михаила Руднева — никого, о ком я знаю.

Кира повернула телефон экраном к Жене. На нём был открыт разговор с братом за конец мая 2019 года. Денис прислал ей фотографию своего чёрного фотокофра и написал: «Беру рабочую камеру. Миша попросил встретиться у моря, говорит, там всё обсудим спокойно». Через четыре минуты он отправил другую фразу: «Надеюсь, наконец покажем ей целиком. Это пора прекращать».

Женя прочитала обе. Потом ещё раз, медленнее.

— У Михаила была возможность заранее организовать встречу. Он говорил Ольге, что увидел Дениса в ресторане случайно.

— У моего брата была возможность отказаться. Он почему-то поехал. Может, он сам хотел нажиться на чужой трагедии.

— Может. Но в этом сообщении нет требования денег.

— Там вообще мало слов, — резко ответила Кира. — Поэтому не надо делать из него святого.

Женя подняла руки ладонями вверх.

— Не буду. Мне нужен живой Денис, которого можно было бы спросить. Святой никак не поможет.

Кира едва заметно улыбнулась — без радости. Потом стала листать фотографии. На одном снимке Денис стоял возле чужой машины с раскрытым кофром. На другом — держал камеру и щурился в солнечном свете. На третьем девочка лет пяти рисовала ему усы фломастером.

— Я могу дать адвокату телефон на осмотр, — сказала Кира. — Только при мне, с описью того, что копируют. Я не разрешаю смотреть фотографии детей.

— Это разумно.

— Я не для вас это делаю.

— Уже слышала. И верю.

В тот день Кира впервые рассказала о последнем разговоре с братом. Он позвонил из аэропорта, раздражённый задержкой рейса, и попросил присмотреть за его комнатой. Она пыталась пошутить, что у него нет ни растений, ни кошки, которым требуется присмотр. Денис не рассмеялся.

— Он сказал: «Если я вернусь и опять начну всё передумывать, напомни мне, что я обещал сделать правильную вещь». Я спросила, какую. Он отмахнулся. Раньше я решила бы, что это про какую-то съёмку. Теперь я не знаю.

— Ты ему ответила?

— Сказала, чтобы не тратил деньги на гостиницу, если собирается ходить с таким лицом. Денис крикнул: «Пока», и связь оборвалась. Он не любил прощаться нормально.

Кира отвела глаза. Женя не стала спрашивать, зачем сестра фотографа хранит детали, которые ничего не доказывают. Свою последнюю переписку с Ольгой она тоже могла пересказать по секундам: подруга попросила купить в театральном магазине удобные булавки, потом добавила смайлик с закрытыми глазами. Женя забыла ответить.

— Он профессионально работал с изображениями? — спросила она.

— Да. Десять лет. Свадьбы, репортажи, иногда реклама. Хорошо знал, что кадр можно повернуть как угодно. Именно поэтому боялся, когда его видео показывали без начала и конца.

— Почему тогда сам дал Михаилу кусок?

— Потому что хотел помочь, наверное. Тот сказал, что пытается понять, как погибла дочь. У Дениса был дурной опыт с родителями: если кому-то нужно было посмотреть на погибшего ребёнка, он редко мог сказать «нет».

— У него был ребёнок?

— Нет. Был племянник, сын нашей старшей сестры. Он умер от болезни за несколько лет до Сони. — Кира сама запуталась в родстве и махнула рукой. — Он потом долго снимал детские праздники бесплатно. Это был его способ быть полезным. Не всегда удачный.

Женя придвинула к Кире стакан воды. Та посмотрела на него, как на чужую вещь, и не взяла. У них обеих было столько причин не любить друг друга, что любое маленькое человеческое движение вызывало неловкость.