Пока меня не было

Кира прикрыла глаза.

— Мам, судья слушает всех. Я пока не знаю, что он решит.

— Ты за этим туда поехала? Чтобы не знать?

— Я поехала, чтобы не пришлось нам однажды узнать, что всё было не так, а мы не захотели услышать.

Мать положила трубку.

Кира сидела у окна, не двигаясь. Потом встала, пошла в ванную и умыла лицо прохладной водой. На зеркале остались три капли, которые она вытерла ладонью.

* * *

К марту судебные прения завершились. Ольга много раз пыталась восстановить в голове вопросы Марте Беккер. Свидетельница не видела, когда мужчина оказался в воде, не слышала его голоса, не могла различить движения рук. Но она видела женщину в синем платье, и от этого факта никуда было не деться.

Однажды ночью Ольга проснулась от звука металлической миски, упавшей в коридоре. Ей приснился бассейн, хотя во сне он находился не в Таиланде, а в московском театре, прямо на сцене. На бортике лежала деревянная сабля Лёвы.

Она посидела несколько минут, прислушиваясь к дыханию соседок, затем попросила разрешения взять бумагу. Нарисовала два положения собственных рук у бортика и подписала, что делала каждой: «держала плечо», «искала ступень». Когда Сомчай приехал на последнюю встречу перед приговором, она передала ему рисунок.

— Для суда уже поздно? — спросила она.

— Мы сможем использовать это, если потребуется объяснить ваши действия при обжаловании.

— Мне не нужен рисунок вместо оправдания. Просто заберите. Я не хочу ещё через год забыть, какой рукой держала его голову.

Он сложил лист, не разглаживая складок.

* * *

Пхукет, март 2021 года. После приговора

Когда Ольгу привезли обратно, Май сразу поняла, что произошло. Не по лицу — оно выглядело таким же, как до суда, — а по тому, что Ольга не сняла обувь, прежде чем сесть на койку.

— Плохо? — спросила Май.

— Восемнадцать лет.

Май несколько секунд смотрела на неё.

— Большое число.

— Я умею считать.

— Я знаю.

Май поставила рядом кружку воды и вернулась к своей одежде. В этом было больше участия, чем в долгих попытках найти правильные слова. Ольга выпила полкружки и откинулась к стене. За окном кричала птица — каждый день одна и та же, с неприятным скрипучим голосом.

Срок исчислялся с момента ареста. Ей объяснили, что уже проведённое в заключении время учитывается. Она машинально вычла из восемнадцати почти два года. Получилось число, которое не помещалось ни в один образ будущего. Лёва успеет закончить школу. Возможно, женится. Возможно, уедет. Возможно, когда она выйдет, он даже не станет брать трубку.

Она закрыла глаза.

И увидела не сына и не Соню — только синий прямоугольник гостиничного бассейна и свои руки на чужой мокрой рубашке.

* * *

На следующей встрече Сомчай выглядел более измученным, чем в день приговора. Он принёс копию решения и лист с датами, которые уже показывал ей на лестнице суда. Ничего из этого Ольга пока не хотела читать.

— Что именно признали доказанным? — спросила она.

Адвокат перечислял медленно, проверяя, что перевод понятен. Суд установил наличие конфликта с погибшим, счёл убедительными свидетельские показания и принял обвинительную трактовку обнаруженных следов. Доводы защиты о возможном присутствии другого человека не были признаны достаточными, чтобы изменить общий вывод.

— А время смерти?

— Указан диапазон. Он не исключает ваш приход.

— Я не могла быть там раньше, чем пришла.

— Это один из доводов жалобы.

— Мой муж был в баре?

— По его словам, да. Сторона обвинения не была обязана устанавливать алиби каждого свидетеля. Мы сможем ходатайствовать о проверке и представить сведения, если их получим.

Ольга встала. Комната была маленькой, пройти можно было только три шага до стены и обратно.

— Тогда не надо писать в жалобе, что я «добропорядочная мать, которая не могла совершить убийство». Это звучит чудовищно. Матери совершают преступления. Хорошие люди тоже. Напишите, что у меня не было времени и что кто-то пришёл до меня.

— Без установленного времени смерти и подтверждённого другого посетителя этих утверждений недостаточно.

— Найдите посетителя.

— Попытаемся.

— Я не прошу меня пожалеть, Сомчай. Я прошу не тратить ни одной страницы на то, какая я женщина. Я знаю, какая я. Суду это всё равно.

Адвокат закрыл свой блокнот.

— Вы можете описать своего мужа в день ареста? Не ваши чувства, а его действия.

Ольга начала с утра: завтрак, дождь, прогулка, предложение пойти на пляж, застёгнутая цепочка. Вечером Михаил сказал, что будет в баре. Она не проверила. Когда полиция приехала, он появился в сухой рубашке — но дождь уже прекратился. В служебной комнате он велел ей подробно рассказывать о своём горе и страхе за сына. На следующий день исчез.

— Я пыталась ему дозвониться, — сказала Ольга. — Потом он приезжал. Но говорил не о Денисе. Всё время спрашивал, что я успела рассказать.

— Он мог волноваться за вас.

— Мог.

— У вас есть причина думать иначе?

Ольга вспомнила его лицо на суде. Не выражение раскаяния или злорадства — она не сумела бы определить. Она вспомнила другое: когда переводчица произнесла срок, Михаил не удивился. Даже не переспросил.

— В Москве он спрашивал, что я сделала бы на причале иначе, — ответила она. — В Таиланде тоже. Как будто между смертью Сони и смертью Дениса есть связь, которую я не понимаю.

— Муж мог обвинять вас в гибели дочери.

— Он никогда не говорил прямо.

— А если считал это правдой?

Ольга потерла ладонью горло. На коже появилась красная полоса.

— Тогда он мог меня ненавидеть. Но зачем ему было убивать Дениса? Фотограф только показал запись.

Вопрос остался на столе между ними. Адвокат не предложил удобного ответа.

— Мне нужны две вещи, — сказала она. — Кто находился у домика до меня. И что Денис собирался показать мне помимо семнадцати секунд.

Сомчай записал обе просьбы. Потом рассказал о сообщении Киры Кравцовой — той самой сестры погибшего, которая раньше обвиняла Ольгу в коридоре суда. Кира не нашла полной записи, но сообщила, что Денис беспокоился за сохранность собственной переписки. Она согласилась предоставить адвокату сведения при условии, что материалы будут проверены официально.

Ольга слушала, не перебивая.

— Вы не думаете, что это ловушка? — спросил Сомчай.

— Кира ненавидит меня, — ответила Ольга. — Но брата она любила. Я бы на её месте тоже хотела узнать, кому он писал перед смертью.

* * *

Москва встретила Михаила мокрым снегом. Он вернулся из Таиланда ночью, когда сын уже спал. В прихожей стояли школьные ботинки, к одному был прикреплён яркий жёлтый шнурок. Лёва находил такие шнурки уродливыми, но всё равно носил: по одному на каждый ботинок, чтобы не путать правый с левым.

На кухне горел маленький светильник. Михаил положил ключи в блюдце и увидел на столе лист, исписанный крупными буквами.

«ПОЧЕМУ МАМА НЕ МОЖЕТ ПОЗВОНИТЬ».

Внизу Лёва поставил знак вопроса размером с ладонь.

Михаил не стал будить мальчика. Сел на краешек стула и долго разглядывал вопросы, которые сын задал не ему, а бумаге. Потом сложил лист вчетверо и убрал в карман.

Утром за завтраком Лёва спросил:

— Ты её видел?

— Видел.

— Она что сказала?

Михаил аккуратно отодвинул тарелку. Раньше сын ел сырники, разделяя их на три части. Теперь он разрезал хлеб на квадраты и складывал башню, которую съедал сверху вниз. Михаил заметил новую привычку только сегодня.

— Она просила передать, что любит тебя.

Это была правда. Ольга просила об этом не один раз.

— А когда она приедет?

— Не скоро.

— Сколько?

— Я пока не знаю.

— Она заболела?

Михаил провёл большим пальцем по краю чашки.

— Она сделала одну очень плохую вещь. Теперь взрослые разбираются.

— Ты видел, как она делала?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

Михаил поднял глаза. Лёва перестал жевать и ждал ответа, уперев подбородок в ладонь. Так когда-то делала Соня, если ловила отца на ошибке в настольной игре.

— Мне рассказали люди, которые знают, — произнёс Михаил.

— А мама говорит, что не делала.

— Ты откуда это взял?

— Бабушка сказала.

Михаил резко встал, хотя не собирался. Чашка сдвинулась и опрокинулась; кофе растёкся по клеёнке и капнул на край школьной тетради.

— Чёрт.

Лёва отпрянул.

— Прости, — сразу сказал отец. — Не из-за тебя. Я сам неловкий.

Он вытер стол и раскрыл тетрадь, проверяя, не промокли ли страницы. На последнем листе сын рисовал парусник. Корпус был зелёным, парус красным, а над водой стояла фигура с длинными волосами.

— Это кто? — спросил Михаил.

— Мама.

— Почему на берегу?

Лёва пожал плечами.

— Кто-то же должен нас встречать.

Михаил закрыл тетрадь и отдал её мальчику. За окном проехала машина, поднимая серую кашу из снега и воды. Он собирался сказать сыну, что мама никогда больше не сможет встречать его на берегу. Слова были готовы. Но Лёва уже положил тетрадь в рюкзак и спросил, можно ли сегодня пойти в школу в жёлтых шнурках.

— Можно, — ответил Михаил.

* * *

В конце марта Ольге разрешили короткий разговор с матерью. Она услышала, что Лёва ходит в школу и иногда ночует у бабушки, что Женя вернулась к работе над детским спектаклем, что в Москве снова закрывают и открывают кружки из-за ограничений.

— Мама, — сказала Ольга. — Ты видела Лёву после приговора?

— Да. Он был у меня в воскресенье.

— Что он спросил?

Женщина на другом конце долго подбирала слова.

— Спросил, если человек ничего не видел, может ли он говорить, что знает.

Ольга села на край стула. Позади неё кто-то громко попросил передать трубку.

— Что ты ответила?

— Сказала, что может ошибаться. И что взрослые ошибаются гораздо чаще, чем думают дети.

— Он сказал что-нибудь ещё?

— Попросил старую фотографию с вами и Соней. Я нашла ту, где вы на даче делали воздушного змея.

— Ты отдала?

— Да. Михаил не знал. Или знал и промолчал.

Ольга прижала пальцы к глазам.

— Мам. Не спорь с ним при Лёве. И не заставляй сына выбирать, кому верить.

— Я не заставляю.

— Я знаю. Просто он маленький. Он не обязан разбираться в этом вместо нас.

Мать всхлипнула, а затем неожиданно рассердилась:

— Олька, прекрати меня воспитывать. Я два года хожу по твоей квартире и не знаю, какие вещи можно переставлять. У меня твой шарф висит на том же крючке, где ты его оставила. Я сама разберусь, как разговаривать с внуком.

Ольга хотела засмеяться и заплакать одновременно.

— Ладно, — сказала она. — Только шарф выброси. Он колючий.

— Сама приедешь и выбросишь.

Связь оборвалась.

После разговора Ольга вернулась в комнату, разложила на койке разрешённые листы бумаги и написала Сомчаю три коротких вопроса. Первый — о доступе к служебному проходу. Второй — о человеке, который подтверждал, что Михаил весь вечер был в баре. Третий — о том, где хранятся изъятые у Дениса вещи, в том числе открытый фотокофр.

Она не добавила ни слова о своём характере, о любви к детям или о том, что не могла совершить убийство. Внизу поставила дату и подпись.

Май подошла к ней с куском ткани и показала расходящийся шов.

— Завтра? — спросила она.

— Сегодня, — сказала Ольга и потянулась за ниткой.

Глава 9. Право открыть дверь

Апрель — июнь 2021 года. Москва

Когда Евгения пришла к Михаилу, дверь открыл Лёва. На нём были два разных носка и футболка с космонавтом, от которого после стирки осталась одна голова.

— Жень, ты вовремя. У нас тут катастрофа.

— Какая по счёту?

— Третья. Первую мы уже съели.

Мальчик потянул её на кухню. На столе остывала миска с тестом; рядом лежали два угольно-чёрных круга. Михаил стоял у плиты и пытался тонкой лопаткой отделить третий от сковородки. Глядя на его сосредоточенное лицо, можно было решить, что он работает с прибором, который взорвётся от неосторожного движения.

— Папа говорит, блины легче, чем сырники. Он врёт, — сообщил Лёва.

— В инженерном деле это называется оптимистичной оценкой, — сказал Михаил.

Он улыбался. Даже слишком легко — как человек, успевший прежде других решить, что разговор будет о блинах. Женя поставила пакет на стул. Внутри лежали белая нить, ножницы с жёлтыми ручками и копия рисунка корабля, который Ольга прислала сыну из заключения. Оригинал Михаил не передал.

— Лёв, сходи к себе. Я с твоим папой поговорю о взрослой скукоте.

— Про налоговую?

— Хуже. Про почту.

Мальчик вздохнул и ушёл, прихватив один испорченный блин. Михаил убрал сковороду с огня.

— Он уже спрашивал тебя про письма?

— Он спросил, получила ли мама его корабль.

— Я обещал всё передавать через адвоката.

— Ты обещал. Это две разные операции.

Она достала из сумки рисунок и положила рядом с тарелкой. Бумага была гладкой, без следа детских пальцев. Михаил посмотрел, но не взял.

— Ты не представляешь, что с ним происходит, когда он слышит о ней, — сказал он. — После последнего разговора неделю спал со светом. Психолог советовала уменьшить стресс.

— Назови психолога.

— Зачем?

— Позвоню. Узнаю, рекомендовала ли она прятать письма от матери. Может, это новая методика, а мы отстали от прогресса.

Михаил передвинул тарелку с места на место. Женя заметила, что на кухне исчезла фотография Сони. Не со стены — с холодильника, где девочка была снята с огромным куском арбуза и сердито щурилась от солнца. Магнит в виде красной машины остался.

— Мне не нужна проверка твоими руками, — сказал он. — Давай лучше договоримся, что ты будешь навещать Лёву, а мои решения оставишь мне.

— Хорошо. Тогда моё решение — не врать ему.

В коридоре щёлкнула дверь. Лёва явно прислушивался. Женя повысила голос:

— Лёв, я привезла тебе кое-что! Можно войти?

— Только не по полу, там опасность.

Опасностью оказался город из кубиков. Между зданиями лежала синяя лента — река; через неё был проложен мост из металлического конструктора. Женя присела, чтобы разглядеть его. У моста не было среднего пролёта.

— Развалится же.

— Не развалится. Смотри. — Лёва нажал на один конец; другой поднялся и лёг точно на опору. — Я так сделал, чтобы машины не ехали, когда там корабль.

— А корабль откуда знает, когда ехать?

— Он гудит.

Мальчик протянул ей деревянный катер. На борту было написано кривыми буквами «СОНЯ». Женя подавила желание спросить, откуда взялось название. Лёва назвал его без тени смущения, будто это было нормальное имя для судна и нормальная вещь — построить сестре маленькую пристань.

Она достала рисунок Ольги. Лёва сразу узнал зелёный парус и красный флажок.

— Это мама нарисовала?

— Да.

— Папа сказал, ей нельзя присылать картинки.

Женя удержала пальцы на бумаге. Заставить ребёнка выбрать правду одного взрослого против другого можно было за секунду. Вернуть после этого спокойствие — за годы.

— Ей разрешили отправить этот рисунок, — сказала она. — Ты можешь положить его в город. Или убрать в ящик. Это твоё.

Лёва поставил картинку к стене, полюбовался и перевернул белой стороной наружу.

— Пока так, — сказал он. — Чтобы папа не расстроился.

Из кухни донёсся голос Михаила:

— Лёва, Женя остаётся на обед?

— Если мы закажем пиццу! — крикнул мальчик.

Женя осталась. Ела пиццу, слушала рассказ о школе и смеялась над преподавателем, который обещал не задавать домашнее задание, а потом задавал «небольшое упражнение». Она не хотела, чтобы Лёва запомнил этот день как ещё один взрослый скандал. По дороге домой ей пришлось остановиться у аптеки: пальцы дрожали так сильно, что она не могла пристегнуть ремень безопасности.

В начале мая Женя привезла Лёве набор цветных мелков. Это был предлог: мальчик давно перешёл на маркеры, но она знала, что Михаил не пригласит её просто так. Они вышли рисовать во двор. На асфальте у подъезда уже были нарисованы кривые классики, солнце с квадратными лучами и слово «ВЫХОД», написанное возле двери трансформаторной будки.

— Здесь нельзя, — сказал Лёва, указывая на последнее. — Там охрана ругается.

— Я и не собираюсь входить.

— А почему у взрослых всё время бывают двери, куда нельзя?

— Ты хочешь серьёзный ответ или хороший?

— Серьёзный. Смешные я сам придумаю.

Женя присела на корточки. Вместе они нарисовали город, где никто не мог оказаться заперт: у каждого дома был второй выход. Лёва вычертил у школы узкий туннель до метро. Женя добавила автобус, застрявший между воротами. Мальчик попросил стереть его: водитель бы так не поступил.

— Ты всех исправляешь, как папа, — сказала она.

— Папа не всех. Папа меня исправляет. — Лёва посмотрел на свои руки, испачканные синим. — Он раньше рассказывал, что маме нельзя звонить из-за правил. А бабушка говорит, можно, если договориться заранее. Может, в разных местах разные правила?

— Да, разные. Но иногда взрослые ссылаются на правила, когда им самим трудно.

— Ему трудно со мной?

— Я думаю, ему трудно со многим.

Лёва встал. Поглядел на нарисованную дорогу, затем стёр подошвой один мост.

— Тогда давай вообще без туннеля. Пусть автобусы ездят поверху.

Она не стала восстанавливать мост за него. Дома Михаил объяснил, что Лёва вечером опять задавал вопросы про маму, а после уснул в одежде. Он говорил так, будто виноват был карандаш, которым рисовали мост.

— Он задаёт вопросы независимо от того, прихожу я или нет, — сказала Женя. — Ты не сможешь договориться, чтобы их не существовало.

Михаил внимательно вымыл губку под краном и положил её на край раковины.

— Ты знаешь, чего я хочу? Чтобы он хоть один день прожил без слова «тюрьма».

— А ты знаешь, чего он хочет? Чтобы ему перестали выдавать ответы не на те вопросы.

Она надела куртку и ушла, оставив в прихожей мелки. На следующий день Лёва прислал ей снимок асфальта. Ночью прошёл дождь, город почти смыло. Осталось только слово «ВЫХОД», написанное толстым белым мелом.

В костюмерной Женя нашла старую открытку, которую Ольга оставила в ящике с мелкими пуговицами: открытка с изображением смешного балетного бегемота, подписанная «Жене, потому что ты единственная помнишь, куда мы кладём иголки». Она прилепила её рядом с рабочим расписанием. Вечером уборщица спросила, почему открытка вдруг появилась. Женя ответила: «Потому что её хозяйка временно не работает». На этот раз она не стала объяснять слово «временно».

Через три дня Михаил сам позвонил.

— Слушай, можно без войны? — спросил он. — Я отдам ему письма. Постепенно. Давай ты перестанешь появляться с доказательствами, будто я на допросе.

— С какого начнёшь?

— Что?

— С какого письма? Их сколько у тебя?

Ответа не было. Женя услышала, как на другом конце трубки треснул выключатель.

— Я не веду учёт, — сказал Михаил.

— А зря. Тебе бы подошло.

Через неделю Лёва прислал ей ещё одну фотографию: новый мост из конструктора держал сразу три машинки. На обороте листа, который бабушка сфотографировала для Жени, было написано «ЭТО НЕ ПАПИНА РАБОТА». Женя показала снимок Ларисе Игнатьевне. Та усмехнулась и сказала, что мальчик хорошо знает, как взрослые любят приписывать себе чужую работу. Они обе рассмеялись, но Женя почти сразу убрала телефон: завтра ей предстояло звонить адвокату и говорить о совсем другом мосте, том, с которого никто не видел пространство под водой.

В июне она встретилась с Ларисой Игнатьевной. Мать Ольги принесла старый семейный альбом, вытертый на корешке почти до картона. Они сидели в костюмерной, среди театральных голов, на которых примеряли парики, и перебирали фотографии. Соня в детском бассейне. Соня без переднего зуба. Лёва с ведром на голове. Михаил у машины с раскрытым багажником.

— Ты зачем меня позвала? — спросила Лариса Игнатьевна. — Только фотографии посмотреть?

— Хочу поехать в Конаково.

Бабушка замерла над снимком, на котором внуки корчили рожи.

— Там что, ищут убийцу? Ольку в другой стране держат, а ты на Волгу собираешься.

— Муж её из-за той записи с ума сводил. Ты помнишь, кто был на причале в день Сони?

— Помню ребёнка, который утонул. Остальных не считаю.

— Нам нужно посчитать. Не для суда сейчас. Для себя. Миша утверждает, что Ольга могла стоять и ничего не делать. Денис говорил, что на записи не видно Лёву. Если кто-то видел мальчика под настилом…

Лариса Игнатьевна поднялась и закрыла альбом. Женя приготовилась к отказу.

— Поедем на моей машине, — сказала женщина. — Только ты за рулём. Я после больницы ночью плохо вижу.

— Это днём.

— Ты ещё поспорь с пожилым человеком. И воду возьми. Там негде купить нормальную.

Вечером Евгения нашла в своём телефоне старое сообщение от Ольги: «Если Лёва опять устроит потоп из ванной, скажи Мише, что мне нужен новый пол». Сообщение было отправлено за неделю до той поездки. Женя перечитала его, потом набрала ответ на номер, который давно не работал: «Пол на месте. Остальное будем чинить».

Отправлять не стала. Убрала телефон и проверила давление в шинах.

* * *

Июль 2021 года. Конаково

На причале сменили половину досок. Старую лестницу сняли, а на её месте висела новая, с пластиковыми накладками, которые казались издевательски надёжными. На берегу появилась будка проката сапбордов. Молодой инструктор объяснял группе подростков, как не упасть с доски, и каждые две минуты произносил слово «безопасность».

Лариса Игнатьевна остановилась у начала мостков.

— Я дальше не пойду.

— И не надо.

Женя достала телефон. На экране была фотография, сделанная Денисом за минуту до того, как он повернул камеру: общий вид причала с другого берега, переданный Кирой через адвоката. Женя заранее обсудила поездку с Сомчаем; тот объяснил, что любая самодельная реконструкция не станет судебной экспертизой. Она и не собиралась выдавать её за экспертное заключение. Ей нужно было понять, что именно видел фотограф.

Вместе с ней приехал мужчина по имени Андрей — работник местной лодочной станции. Его имя вспоминал спасатель, которого Женя разыскала по совету матери. Сам спасатель погиб зимой после болезни, Андрей оставался одним из немногих, кто обслуживал причал тем летом.

— Вы нас тут не снимайте, — предупредил он. — Я не подписываюсь ни под какими историями. Скажу, что помню, и всё.

— Договорились.

— Я тогда был за лодочным сараем. Когда закричали, прибежал уже на берег. Девочку вытащили дальше по течению. Мальчишку принесли сюда, к скамейке. Весь синий, рыдал. Ольга держала его так, что пальцы побелели.

— Вы видели, откуда его принесли?

— Он был в воде под настилом, насколько я понял. Не я доставал.

— А кто?

— Она сама. Мужик потом кричал, что там второй ребёнок. Мужик какой-то. Не отец.

Андрей сплюнул в траву. Лариса Игнатьевна отвернулась к реке. Женя сделала пометку в телефоне, остановилась и удалила. Она чувствовала, как легко сейчас превратить чужое неточное воспоминание в нужный ответ.

— Вы лично видели Ольгу под настилом?

— Нет. Я видел её с мальчиком, когда прибежал. Если вам нужна точность — вот вам точность.

Они прошли к лестнице. Под ней оставалось узкое пространство между тёмной водой и досками. Андрей опустился на колени и показал, как человек мог застрять, если поток прибил одежду к поперечине. Женя попыталась заглянуть туда с противоположного берега, туда, откуда снимал Денис. Между ней и лестницей стоял куст ивы; ниже нижнего края настила не просматривалось ничего, кроме полосы тени.

— Пусть кто-нибудь встанет за перила, — попросила она.

Андрей встал. С дальнего берега его плечо было видно; руки исчезали, как только он приседал. Женя сделала несколько фотографий с разрешения мужчины, указала дату, время и точку съёмки. Она не пыталась повторить каждое движение Ольги: причал изменился, вода стояла выше, на берегу разрослись кусты. Но главное геометрическое ограничение оставалось очевидным. С той точки невозможно было видеть пространство под досками.

— А где был Михаил? — спросила она.

Лариса Игнатьевна подняла голову.

— Он отошёл к машине. Соня попросила сок, а он пошёл искать бутылку. Память мне, конечно, не справка, но я помню, как он потом бежал с пакетом.

— Ты раньше этого не говорила.

— А ты раньше не спрашивала.

Бабушка сняла платок с головы и села на скамью. Она смотрела на воду тяжело, без слёз.

— Я всё время думала, зачем Ольга первая кинулась к Лёве. Будто я сама умею считать секунды, когда дети тонут. — Она помолчала. — Миша однажды спросил меня, говорила ли Соня перед смертью «мама». Я соврала, что не слышала. Не было меня там. Я услышала крик из машины. А он всё допытывался.