Пока меня не было

Ещё одна волна. Белое пятно исчезло.

Ольга нырнула. Вынырнула, прокашлялась, нырнула снова. В ушах гудело. Кто-то кричал с берега, но слов было не разобрать.

Она не знала, сколько продолжалось плавание. В какой-то момент рядом появился мужчина из проката и схватил её за плечо. Ольга вырвалась. Потом он схватил крепче и сказал, что сюда уже идёт лодка, что она сама сейчас утонет. Она стала бить его по руке, не разбирая куда.

К берегу её вытащили вдвоём.

Михаил прибежал, когда она стояла на коленях возле Лёвы. Она помнила его обнажённые ступни — он потерял шлёпанцы, пока бежал. Не помнила, что сказала ему. Возможно, просто указывала на воду.

Поиск продолжался до сумерек. Потом приехали люди в форменной одежде, были фонари, длинные шесты, мужчина в гидрокостюме. Кто-то принёс Лёве сухую футболку, слишком большую, со словами иностранного производителя на груди. Ольга сидела рядом и держала сына за кисть, пока его рука не перестала дрожать.

Всё это время Михаил ходил между причалом и дорогой. Он спрашивал о водолазах, требовал лодку, звонил кому-то. Когда к вечеру Соню нашли, Михаил молча сел рядом с женой. Его ладонь легла на её колено и осталась там, тяжёлая и холодная.

Дома, спустя несколько дней, Ольга пыталась объяснить, что произошло под причалом. Михаил остановил её на словах «Лёву затянуло под доски».

— Я знаю, — сказал он. — Мне всё рассказали.

— Я не могла сразу…

— Не надо, Оля. Пожалуйста, не надо.

Она решила, что он бережёт её. Дальше они почти не обсуждали сам момент гибели Сони. Разговаривали о школе, о вещах, о фотографиях, о том, как объяснить произошедшее сыну. Ольге казалось, что главное муж знает.

На самом деле Михаил ни разу не дослушал её до конца.

* * *

Краби, июль 2019 года. Вечер убийства

Нату было двадцать два. Он работал в отеле всего пять месяцев и больше всего не любил слово «срочно». Когда администратор произносил его, обычно выяснялось, что кто-то из гостей потерял ключ, испачкал полотенце или потребовал к ужину блюдо, которого в меню не было.

В тот вечер срочно понадобилось перевезти чистое бельё к отдельным домикам. После дождя гравий на дорожке намок, тележка вязла в мягкой земле. Нат остановился возле старой камеры наблюдения, чтобы подтянуть расшатавшийся ремень, и едва не порезал палец ржавым винтом.

Мимо прошёл мужчина в белой рубашке.

Нат поднял взгляд, потому что мужчина двигался против потока: большинство гостей возвращались с пляжа к главному корпусу, а этот шёл в сторону частных бунгало. В руке он держал небольшую чёрную сумку с короткой ручкой; сбоку белела потёртость. Длинного плечевого ремня у неё не было. Нат запомнил мелочь: мужчина всё время перехватывал сумку из одной руки в другую.

— Forty-one? — спросил мужчина на английском.

Нат указал на дорожку справа.

— Guest? — спросил он, потому что в частную часть проходили не все.

— Yes.

Мужчина улыбнулся, но ответа было недостаточно. Нат уже собирался предложить вызвать администратора, когда тот показал гостиничную карточку. Нат пропустил его. На карточке могли быть написаны чужие фамилия и номер, но тогда это ещё ничего не значило.

Через некоторое время Нат снова увидел его. Мужчина возвращался той же дорожкой, шагал быстрее и держал ту же маленькую сумку плотно прижатой к боку. Он свернул между двумя хозяйственными постройками, хотя основной выход находился левее.

Нат подумал, что гость заблудился. Сам он иногда путал дорожки в вечернем полумраке, особенно если они были одинаково освещены.

Позже пришла женщина в синем платье. Она говорила по-русски и показывала экран телефона, на котором был номер сорок один. Нат как раз пытался починить ремень тележки. Он указал дорогу, потом предупредил, что камера над хозяйственным корпусом не работает и лучше идти по освещённому проходу.

Женщина поблагодарила и ушла.

Нат больше не видел её до того момента, когда она выбежала на террасу и закричала о помощи.

* * *

Начальник смены расспрашивал его уже после приезда полиции. Нат рассказал, что помог русской гостье найти домик и первым позвал коллег. О мужчине в белой рубашке он упомянул тоже, но начальник перебил.

— Сегодня через сад ходили десятки людей. Тебя спрашивают об этой женщине.

— Я видел другого человека до неё, — повторил Нат.

— Ты видел гостя с карточкой. Вечером. Не знаешь какого. Говори только то, что помнишь точно.

Нат кивнул. Он действительно не знал его имени.

Когда полицейские попросили описать одежду вошедшей женщины, Нат ответил быстро: синее платье, светлая сумка, мокрые сандалии. Когда спросили, кто появлялся там ещё, Нат произнёс «мужчина с сумкой» и уточнил примерное время. Один из полицейских посмотрел на его пропуск, затем задал несколько вопросов о работе. Нат начал путаться в датах. Он приехал из Мьянмы и боялся, что любая ошибка с разрешением на работу закончится увольнением.

Полицейский не угрожал ему. Просто сказал явиться, если понадобятся уточнения.

Нат ждал вызова неделю. Потом две. Никто не звонил.

Через месяц он узнал от портье, что русскую женщину обвиняют в убийстве фотографа. В гостинице это обсуждали неохотно. Управляющий попросил не разговаривать с туристами о происшествии. Служащим объяснили, что у полиции есть всё необходимое.

Однажды Нат увидел на экране компьютера фотографию мужа задержанной женщины. Мужчина стоял возле входа в суд и прикрывался от камер рукой. Белой рубашки не было, вместо неё он носил тёмный пиджак. Нат подумал, что видел его раньше. В том же отеле. Может быть, даже на дорожке возле домиков.

Он подошёл к администратору, ткнул пальцем в экран и спросил, как звали этого гостя.

— Руднев, — ответил администратор. — Муж той женщины.

Нат хотел рассказать о своей догадке. Потом вспомнил, что «мужчина с сумкой» мог оказаться кем угодно, а он уже подписал свои показания. За новые слова пришлось бы отвечать.

Он убрал руку от экрана.

Работа в отеле продолжалась. На дорожке сменили несколько плиток. Сломанную камеру наконец починили.

Слишком поздно для того вечера.

Глава 5. Чужое время

Август 2019 года

Временное заключение Ольга представляла иначе. Она ожидала непрерывных допросов, грубых приказов и дверей, захлопывающихся за каждым словом. На деле большую часть времени никто от неё ничего не требовал. Нужно было стоять в очереди, садиться там, где указывали, брать еду, возвращать пластиковую посуду. Часы исчезли вместе с телефоном, и дни приходилось измерять голосами сотрудников, сменой света, звуком колёс по коридору.

В камере было душно. Женщины разговаривали между собой на языках, которых Ольга не понимала. Одна каждый вечер тщательно развязывала волосы и заплетала снова. Другая всё время просила таблетку от головной боли. Они не искали дружбы с новой русской женщиной, и она была благодарна за это. Любой разговор требовал объяснить, почему она здесь. А такого объяснения, которое устроило бы всех, у неё не было.

Через несколько недель ей разрешили телефонный разговор с матерью. Связь прерывалась, голос звучал будто из соседнего подъезда.

— Оля, ты слышишь меня? — почти кричала мать. — Мы нашли адвоката через консульство. Женя собирает деньги на переводы. Лёва у меня.

— Где Миша?

— Приехал позавчера. Сказал, что разбирается. Лёву в выходные забрал к себе.

— Дай Лёву.

— Он сейчас в бассейне с тренером. Мы решили…

— Зачем в бассейне? — спросила Ольга и тут же почувствовала, как глупо прозвучало обвинение.

Мать вздохнула.

— Потому что он должен научиться плавать. Он сам попросил.

Ольга прижала трубку плотнее. Всё это время она представляла сына в дачном домике — с бабушкой, собакой и настольным хоккеем. Оказалось, что его жизнь уже изменилась. Появился тренер, расписание занятий, новые слова, которые Ольга не слышала. И всё это происходило без неё.

— Мам, он знает, что я не дома?

— Знает, что ты не можешь пока приехать.

— Это неправда.

— А что я ему скажу? Что его маму держат за решёткой на другом конце мира?

Ольга закрыла глаза.

— Скажи, что я не убивала человека.

Мать молчала. Потом тихо ответила:

— Я ему это говорю.

Где-то щёлкнуло. Ольга произнесла имя матери дважды, прежде чем поняла, что разговор закончился.

* * *

Через день приехал Сомчай. Он привёз распечатанные копии материалов, которые смог получить, и объяснил, почему расследование идёт медленно. Свидетелей допрашивали в разные дни, экспертное заключение ещё не было завершено, а сообщения фотографа требовали официального перевода.

Ольга сразу спросила про человека, встретившего её на развилке.

— Он видел, когда я пришла. И видел, что камера не работала.

Адвокат кивнул.

— Такой сотрудник есть. Он подтверждает, что вы спрашивали путь к домику. Это не спорный факт.

— Но ведь я не могла убить Дениса раньше, чем пришла.

— Никто ещё не установил точное время смерти. Это самая большая проблема.

— Тогда почему всё время говорят обо мне так, будто уже знают?

Сомчай помолчал, а затем раскрыл тетрадь. Там были записаны имена нескольких свидетелей.

— Потому что другие видели ваш конфликт с погибшим, а ваш муж подтвердил, что вы очень тяжело переживали из-за записи. Нам нужно проверять не чужие впечатления, а события.

— Миша сказал, что я могу терять контроль над собой?

— Я получил перевод части его показаний. Он описал случаи, когда после смерти дочери вы плакали, закрывались в комнате, отказывались разговаривать. Это обычное описание горя. Но обвинение будет настаивать на другой трактовке.

— Он знает, что я никогда никому не причиняла вреда.

— Надеюсь, он скажет это и на суде.

Слова адвоката почему-то не успокоили.

Когда он ушёл, Ольга попыталась вспомнить их последний спор в Москве. Михаил спрашивал, поступила бы она на причале иначе. Тогда вопрос показался очередным приступом вины. Но в Таиланде он повторился — уже в форме показаний полиции. Муж связывал её боль с убийством Дениса, будто это были части одного и того же события.

Она захотела спросить его об этом прямо. Но следующего свидания не назначили.

* * *

Декабрь 2019 года

Письмо принесли в сером конверте с несколькими штампами. В верхнем углу детским почерком было написано «МАМЕ». Буква «А» наклонилась набок, словно её толкнули.

Ольга долго не решалась открыть конверт. Сотрудница, которая разносила почту, показала на часы и сказала что-то короткое. Ольга развернула бумагу.

«Привет мама. Я научился ездить без рук, но бабушка говорит, что нельзя. У меня теперь зелёный велосипед. Я хотел показать тебе, но папа сказал, что сейчас не получится. У нас в школе на Новый год будет пиратский спектакль. Я пират с картой. Ты можешь нарисовать мне корабль? Пока. Лёва».

На обороте стоял большой рисунок. Велосипед с колёсами разного размера. Над ним — человечек, у которого руки торчали в стороны, как крылья. Лица не было.

Ольга смотрела на рисунок, пока буквы не начали двоиться. Соседка по комнате, женщина с короткой стрижкой и татуировкой на запястье, молча придвинула ей салфетки. Ольга взяла одну и тщательно промокнула угол письма, чтобы не размазались чернила.

Через несколько дней пришла Евгения. Её впустили не сразу, и к тому времени, как она села по другую сторону стекла, вся краска на лице превратилась в упрямую усталость. Женя говорила по-английски плохо, зато привезла распечатанный список вопросов для переводчика, который подготовила вместе с адвокатом.

— Ты сможешь выдержать пять минут без трагического взгляда? — спросила она, едва взяв трубку.

Ольга всхлипнула и засмеялась.

— У тебя опять серёжки в виде вишен.

— Конечно. Надо же хоть кому-то здесь соблюдать дресс-код.

Евгения рассказала о мастерской, о спектакле, о том, как Лёва вначале отказывался выходить на сцену и согласился только после обещания настоящей деревянной сабли. Потом вытащила из сумки три рисунка детей из театральной студии и приложила их к стеклу. Отдельно — крошечную фотографию Лёвы возле школьной ёлки.

— Его отец разрешил? — спросила Ольга.

— Его бабушка прислала. Миша теперь распоряжается снимками, что ли?

— Он почти не пишет.

Женя перестала улыбаться.

— Оль, мне нужно кое-что спросить. Этот фотограф, Денис. Ты уверена, что Миша встретил его случайно?

— Денис сам сказал, что они переписывались до поездки.

— Но Миша говорил, что не знает, где тот остановился.

— Да.

— А номер в отеле кто выбирал?

Ольга прикусила губу.

— Миша.

— И билеты он купил, да?

— Женя, к чему ты клонишь?

— Не знаю пока. Просто мне не нравится, когда человек случайно встречает знакомого на другом конце света, а потом оказывается, что переписывался с ним по поводу твоей дочери.

Ольга почувствовала укол гнева.

— Михаил не убивал Дениса.

— Я не говорила, что убивал.

— Ты только что это предложила.

— Я предложила проверить, кто кого нашёл. А ты уже защищаешь мужа, которому даже трудно отправить тебе письмо.

Ольга положила трубку. Женя резко выпрямилась, но не ушла. Дождалась, когда подруга снова её возьмёт.

— Прости, — сказала Ольга.

— Мне за что извиняться? Я вообще, считай, воспитанный человек. Сегодня ещё никого не укусила.

Они какое-то время сидели молча.

— Если бы Миша имел отношение к этому, — наконец произнесла Ольга, — он бы не приехал ко мне после ареста.

— А если он приехал узнать, что ты помнишь?

Ольга не ответила. В голове сразу всплыла та встреча за перегородкой. «Ты ведь понимаешь, как это выглядит?» Михаил задавал вопросы не о том, кто мог быть рядом с Денисом, а о том, что она успела рассказать следствию.

Женя постучала ногтем по стеклу.

— Скажи мне одну вещь. Он был с тобой, когда ты пришла к фотографу?

— Нет. Сказал, что будет в баре.

— И был?

— Не знаю.

Женя медленно кивнула, будто получила ответ на совсем другой вопрос.

— Ладно. Значит, начнём с этого.

* * *

Вечером Ольга получила бумагу и карандаш. Она нарисовала корабль для школьного спектакля: большой корпус, три паруса, лестницу на борт, две бочки с водой и пушку, которая выглядела скорее как подзорная труба. В углу подписала: «Для капитана Льва. Мама».

На отдельном листе стала восстанавливать план гостиницы. Главный корпус. Сад. Развилка. Дорожка к домику сорок один. Столик у бассейна. Она работала медленно, потому что не знала, где точно проходила служебная тропинка за кустами.

Когда рисунок был закончен, Ольга смотрела на две линии — ту, по которой шла сама, и вторую, уходившую за домики. О второй она ничего не могла рассказать полиции, потому что не видела, куда она ведёт.

Она сложила план и вложила в конверт для Сомчая.

Корабль сыну отправила утром.

Глава 6. По ту сторону стекла

Краби, январь 2020 года

Сестру Дениса Кравцова Ольга узнала по глазам. Не потому, что они были похожи на глаза брата, — она почти не помнила его лица живым. Женщина смотрела на неё так, как смотрят на дверь, за которой произошло что-то непоправимое: с надеждой, что дверь сейчас откроется, и с ненавистью к человеку, который держит ручку.

Они встретились в коридоре перед очередным заседанием. Между ними находились двое сотрудников суда и широкая напольная ваза с искусственными орхидеями. Ольга шла вместе с переводчицей, когда женщина отделилась от стены.

— Руднева?

Русское слово прозвучало настолько неожиданно, что Ольга остановилась.

— Да.

— Меня зовут Кира. Денис мой брат.

На женщине было тонкое платье с узкими рукавами; у основания шеи розовела полоска обгоревшей кожи. Она явно приехала недавно и ещё не научилась защищаться от здешнего солнца. В руке Кира держала мятый бумажный стакан с кофе.

— Мне сказали, вы не хотите разговаривать с семьёй.

— Кто сказал?

— Ваш муж.

Ольга смотрела на неё, не находя ответа. Полицейская тронула её за локоть, однако переводчица попросила дать им минуту.

— Я не знала, что вы здесь, — сказала Ольга.

Кира посмотрела ей в лицо, словно проверяла, действительно ли перед ней человек, которого показывали по телевизору. Потом спросила:

— Он долго умирал?

Ольга вздохнула через нос. Это был единственный способ не закашляться.

— Когда я пришла, Денис уже не дышал.

— Это я слышала. Вы ему помогали. Все теперь помогают после того, как человек умер.

— Я пыталась.

— Не надо, — резко сказала Кира. — Не рассказывайте мне, какая вы хорошая. Я приехала не за этим.

Она поставила кофе на подоконник. Из сумки достала фотографию — обычный снимок с дня рождения. Денис сидел на полу в окружении двух девочек и собирал конструктор. Перед ним лежала гора красных деталей. Он поднял голову и смеялся; старшая девочка держала его за волосы.

— Племянницы, — сказала Кира. — Они ждут, что дядя вернётся. Младшей четыре. Она каждый день спрашивает, нельзя ли послать ему фотографию, чтобы он не забыл дорогу.

Ольга кивнула. У неё было ощущение, что на снимке не хватает ещё одного ребёнка: девочки занимали слишком много места, а свободная рука Дениса была протянута куда-то за край кадра.

— Мне жаль, — произнесла она.

— Мне тоже.

Кира спрятала фотографию и наконец задала то, ради чего, видимо, приехала:

— Почему он поехал к вам? Ему не нужны были неприятности с вашей семьёй. Он хотел закончить заказ, купить новый объектив и вернуться домой.

— Я не просила его приезжать к нам. Мы встретились в гостинице.

— Он сообщил матери, что должен исправить ошибку. Так и сказал: «Я кое-что испортил, теперь попробую исправить». Мама решила, что речь о работе.

— О записи?

— Какой записи?

Вопрос прозвучал без притворства.

Ольга быстро объяснила, что Денис случайно снял гибель её дочери и что короткий фрагмент мог создать неверное впечатление о событиях на причале. Она пыталась говорить просто, не оправдываясь, но всё время спотыкалась о слово «дочь». Два года оно существовало отдельно от глаголов будущего времени.

Кира слушала, стиснув зубы.

— В полиции сказали, что вы угрожали ему из-за этого видео.

— Я написала, чтобы он не трогал моего сына. Он предложил расспросить Лёву про тот день.

— Денис не любил детей, — вдруг сказала Кира.

Ольга удивлённо подняла глаза.

— Что?

— Боялся их. Не знал, как разговаривать. Все племянницы над ним издевались. Он приносил им игрушки для взрослых, а они хотели пластилин. Неужели он в самом деле собирался допрашивать маленького мальчика?

Кира говорила с такой обидой на брата, что у Ольги впервые возникло ощущение: перед ней не сторона обвинения, а семья конкретного человека со всеми его нелепостями.

— Я не знаю, что он собирался делать, — ответила она. — И теперь не узнаю.

Сотрудник суда что-то сказал переводчице. Та посмотрела на часы.

— Нужно идти.

Кира не отступила сразу.

— Вы можете сколько угодно говорить, что нашли его мёртвым. А мне приходится отвечать детям, почему он больше не придёт. Я хочу, чтобы суд разобрался. Понимаете? Даже если мне не понравится то, что он узнает.

Она взяла с подоконника бумажный стакан и ушла, не оборачиваясь.

* * *

В зале обсуждали последовательность вечерних событий. Для Ольги она состояла из открытой двери, пустой комнаты, руки над водой, тяжести мокрой рубашки и чужих голосов. Для остальных — из времени на часах, свидетелей, распечатанных сообщений и переведённых слов.

Сомчай заранее попросил её не вступать в разговоры, если её не спросят. Она держала ладони под коленями, чтобы не теребить край одежды.

Когда назвали имя Михаила, Ольга выпрямилась.

Муж не приехал. Его показания были получены ранее. Переводчица зачитала выдержку о том, что после смерти дочери жена стала вспыльчивой, болезненно реагировала на любое напоминание о несчастном случае и особенно боялась появления видеозаписи. Михаил не называл её убийцей. Он говорил осторожнее: «Не могу утверждать, как она поступила в тот вечер».

Ольга вдруг поняла, что эту фразу он мог повторить бесконечное число раз, всякий раз оставляя ей объяснять невозможное.

Сомчай задал вопрос о том, когда Михаил последний раз видел Дениса живым. Выяснилось, что точного времени встречи в показаниях нет. Михаил сообщил, что видел фотографа у ресторана днём, а вечером собирался в бар. Его никто не просил восстанавливать каждую минуту.

— Почему? — спросила Ольга шёпотом.

Сомчай не отрываясь смотрел на сотрудника, который отвечал суду.

— Потому что он свидетель, а не обвиняемый, — тихо ответил адвокат.

Она почувствовала, как лицо становится горячим. Хотелось встать, потребовать проверить бар, найти официанта, посмотреть любые записи. Но была и другая мысль, постыдная: вдруг проверят, и окажется, что муж действительно всё это время сидел над стаканом с колотым льдом. Тогда её подозрение останется голым, а она потеряет ещё одного человека.

После заседания Кира ждала у выхода. Ольга заметила её издалека и приготовилась к новой ссоре. Но сестра Дениса лишь подняла руку, как останавливают такси.

— Вы сказали про оригинальную запись, — произнесла она. — В полиции её нет?

— Мне не показывали.

— А где она могла быть?

— Денис говорил, что часть материалов осталась дома.

Кира посмотрела в сторону стеклянных дверей.

— Он жил один. Мама до сих пор не разрешает заходить к нему без неё. Всё стоит как было. Даже пакет молока в холодильнике оставила. Я его выкинула. Она неделю со мной не разговаривала.

Кира помолчала.

— Я спрошу, что там с техникой. Не ради вас. Я хочу узнать, что он пытался исправить перед смертью.

Ольга чуть склонила голову.

— Спасибо.

— Не благодарите заранее. Если выяснится, что вы убили его, я сама принесу им всё, что найду.

— Я понимаю.

— Нет, — сказала Кира. — Пока не понимаете.

Она ушла под дождь, который начался так быстро, что люди у входа суда не успели раскрыть зонты. Ольга увидела, как женщина остановилась на нижней ступеньке, посмотрела на фотографию в телефоне и только потом двинулась к машине.

Вечером Ольга попросила разрешения написать ей письмо. Не длинное, всего четыре строчки. Она написала, что Денис пытался остановить чужую ошибку. Это было единственное, о чём она могла говорить уверенно.

Кира не была обязана отвечать. Ольга всё равно переписала письмо начисто, без единой кляксы.

* * *

Москва, апрель 2020 года

Лёва решил, что отец боится конвертов.

Такое объяснение было даже удобным: взрослые вообще часто боялись странных вещей. Бабушка — незапертой двери, мама раньше боялась, когда он перебегал улицу, Женя — когда кто-нибудь трогал её ножницы. Отец же, судя по всему, не любил бумажные конверты с иностранными марками.

В тот день Лёва сидел на полу в коридоре и строил из обувных коробок гараж. Михаил вернулся из магазина, поставил два пакета на тумбу и принялся разбирать почту. Большинство бумажек он сразу рвал на две части. Один конверт перевернул и задержал в руке.

— Это мне? — спросил Лёва.

— Нет.

— Там моё имя.

Михаил замер.

На конверте действительно было написано: «Льву Рудневу». Подпись — размашистая, с наклонённой буквой «Л». Мальчик узнал почерк матери. Когда-то она писала таким же синим маркером имена на коробках с ёлочными игрушками.

— Это от мамы.

— Сначала надо проверить, — сказал отец.

— Что проверить?

— Куда прислали, откуда. Вдруг ошибка.

Лёва посмотрел на своё имя ещё раз.

— Какая ошибка, если это я?

Михаил убрал конверт в верхний ящик тумбы. Закрыл, повернул ключ и положил его в карман.

— После ужина.

— Ты обещаешь?

— Лёва, сними ботинки с дивана.

Ботинок на диване не было. Мальчик понял, что ответ откладывается, и вернулся к гаражу. К вечеру он забыл о конверте. Но утром, когда отец ушёл разговаривать по телефону на балкон, подошёл к тумбе и подёргал ручку запертого ящика.

Из кухни он услышал:

— Я не собираюсь обсуждать с тобой переписку ребёнка, Женя. У него уроки, занятия, своя жизнь. Всё.

Слово «всё» отец произносил особенно ровно. После него в квартире обычно становилось тихо.

* * *

Евгения положила телефон на стол среди выкроек и повернулась к Ларисе Игнатьевне.

— Ты слышала?

— Слышала, что вы опять спорите.

— Он прячет письма от Ольги.

— Ты это знаешь?

— Лёва сказал, что корабль не получал. А она в декабре отправила. Потом в феврале написала. Бабушке тоже не всё доходит.

Лариса Игнатьевна прижала большим пальцем разлохматившийся край ткани.