Особо неуполномоченные

— Именно. Сказали, слишком банально.

Она рассмеялась, но смех был коротким.

— У фонда, который собирает деньги на реставрацию коллекции, самый банальный сюжет — кража из этой же коллекции. Возможно, они правы.

Антон почувствовал себя человеком, увидевшим на сцене ожидаемую реплику.

— Понимаете! Это же почти готовая схема.

— Ничего готового, — резко сказал Данила. — Совпадение темы не доказывает преступления.

Полина кивнула.

— Он прав. У меня нет права писать, что фонд обманывал людей, пока документы не проверены. Но Ельцов был в чём-то уверен. Настолько, что вчера собирался публично возражать против презентации эскизов.

— А кому он мог мешать? — спросил Антон.

— Всем, кто отвечал за закупки, оценку, хранение и выставку. Не только руководству фонда. Коллекционер Шмелёв, например, участвовал в передаче части собрания, и Ельцов с ним спорил.

— Шмелёв — это с ярким платком?

— Да. Он очень любит рассказывать, что один раз потерял на аукционе миллион, потому что неправильно понял жест соседа. Удивительно, но на следующем аукционе снова купил дорогую вещь.

— Значит, подозреваемых уже несколько, — воодушевился Антон.

— Антон, — произнёс Данила.

— Я использовал слово в литературном смысле.

Полина достала небольшой диктофон и положила его на стол — выключенный, демонстративно. Она объяснила, что не хочет делать скрытую запись; если они позволят, она позже задаст вопросы на камеру о роли сценических эффектов в мероприятии. Данила отказался. Антон начал было торговаться за возможность указать полное название фирмы, но поймал взгляд напарника и тоже отказался.

— Не люблю журналистов, которые сначала просят комментарий, а потом превращают его в обвинение, — сказал Данила.

— Я тоже, — ответила Полина. — Поэтому пока ничего не записываю.

Они поговорили ещё четверть часа. Выяснилось, что Полина несколько лет назад готовила материал о театральном финансировании и тогда впервые познакомилась с Ельцовым. Он не был удобным источником: исправлял ей терминологию, требовал не называть литографию картиной и однажды прислал семистраничное письмо из-за ошибки в дате постановки. Но его педантичность внушала доверие.

— Последний раз он написал мне в пятницу, — сказала она. — «После субботы будет разговор не об искусстве, а о людях». Странно, правда? Он обычно так не формулировал.

— У вас сообщение сохранилось? — спросил Данила.

— Да. Я передам его следствию.

— А вы почему этим занимаетесь? — вдруг спросил Антон, пока Полина складывала распечатки. — Неужели так интересно, какая бумага висит в чужом театре?

Она задумалась. Её первый большой материал когда-то был посвящён восстановлению старого здания. Тогда редактор попросил найти конфликт: жильцы против инвестора, художники против администрации, город против жителей. Полина нашла конфликт, но заметила ещё одну вещь. В отчётах фигурировали сотни тысяч рублей на сохранение панно, которого никто никогда не видел. Она запросила документы, потратила две недели на выяснение имени автора, а потом узнала, что панно действительно существует, просто его давно закрыли деревянным щитом. Деньги потратили не впустую, однако никто из людей, выступавших от имени искусства, не счёл нужным объяснить это жителям.

— Я поняла, что историю чаще портит не злодей, а человек, которому лень отвечать на вопросы, — сказала она. — И что настоящий злодей очень любит прятаться среди таких людей.

— Красиво сказано, — оценил Антон.

— Не записывайте. Это слишком красиво для моей профессии.

Данила заметил: Полина, в отличие от Антона, не стремилась немедленно назначить виновного. Она готова была неделями проверять дату на обороте старой фотографии, потому что ошибочная дата могла уничтожить доверие ко всему материалу. Эта черта делала её не просто хорошим собеседником. С ней было безопаснее разговаривать, чем с человеком, который заранее решил, какой ответ ему нужен.

Когда Полина собралась уходить, Антон проводил её до двери.

— А если вдруг узнаете что-то важное, позвоните.

— Почему вам?

Он открыл рот, закрыл и после паузы ответил:

— Потому что мне жаль человека, который хотел объясниться, а мы не успели выслушать.

Полина посмотрела на него без насмешки.

— Это уже ответ получше, чем «мы расследуем».

После её ухода Данила ещё долго сидел над сценарием.

— Она права в одном, — сказал он. — Кто-то очень хотел, чтобы Ельцов молчал. Но почему этот кто-то ещё и подсовывал нам записки?

— Чтобы мы нашли убийцу, — предположил Антон.

— Или чтобы мы назвали не того человека.

Антон посмотрел на белую доску, куда они записывали заказы. Там было три колонки: «Клиент», «Дата», «Оплата». Он взял маркер и дописал четвёртую: «Что произошло на самом деле».

Данила хотел возразить. Потом стёр её.

— У нас и без этого хватает работы.

— А ты сам вопрос задал.

— Вопрос — не лицензия на расследование.

— Но знать, кому мы доверяли на площадке, имеет смысл.

Данила не ответил. Впервые ему показалось, что за упрямством Антона стоит не только желание оказаться в центре сюжета. Возможно, тот действительно чувствовал ответственность за людей, которых видел на последнем вечере Ельцова. Другое дело, что чувство ответственности ещё не подсказывает безопасного способа действовать.

Глава 5. Первое неверное обвинение

В понедельник Данила приехал в «Орфей» не расследовать убийство, а вернуть арендованный проектор. Так он объяснил себе поездку и именно так написал Антону, который немедленно предложил сопровождение.

— Нет, — ответил Данила.

— Я могу помочь нести оборудование.

— Оно помещается в сумку.

— Могу морально поддержать.

— Это уже тяжёлый груз.

Антон всё равно приехал. Встретил его у служебного входа с двумя стаканами кофе и видом человека, который только что совершил серьёзный поступок. Данила взял свой стакан без благодарности, но и без возражений. Они прошли через охрану, предъявив письмо администрации о возврате техники.

В коридоре было непривычно пусто. Цветы начали увядать, часть украшений сняли, афишу благотворительного вечера на экране заменили объявлением о занятиях по вокалу. Рядом с залом стояли коробки с неразобранными программами. Каждая вещь ещё хранила след субботы, но уже переходила обратно в обычный порядок.

Глеб встретил их возле пульта. Лицо у него осунулось, под глазами появились темные полосы.

— Привезли? — спросил он.

— В целости, — ответил Данила. — Вот расписка.

Глеб проверил серийный номер аппарата и подписал документ.

— Молодцы. Хоть кто-то бумаги вовремя возвращает.

Антон огляделся.

— Как здесь теперь?

— По-разному. Следователи забрали копии записей. Служебную комнату закрыли до окончания необходимых действий. Вопросов больше, чем ответов.

Он помолчал, потом добавил:

— Ельцов трудный был человек. Но своего дела не бросал. Такого конца никому не пожелаешь.

Данила услышал за раздражением нечто личное. У Глеба даже злость звучала иначе, когда речь шла о покойном. Не было привычного театрального ворчания — только усталость.

— Вы спорили из-за эскизов? — неожиданно спросил Антон.

Глеб посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Откуда вам это известно?

— Эксперт говорил о документах. Мы слышали случайно.

— Слышали. Ну конечно. Вам ведь сказали не заниматься этим.

— Мы и не занимаемся, — вмешался Данила. — Простите. У нас оборудование, расписка, больше ничего.

Глеб помолчал.

— Спорили, — сказал он наконец. — Я отвечаю за помещение и сохранность, он — за коллекцию. Когда эксперт месяцами требует улучшить влажность, но не может объяснить, где взять деньги, трудно не спорить. Это не делает людей врагами.

— А ящик двенадцать? — спросил Антон прежде, чем Данила успел остановить его.

Глеб замер.

— Что вы сказали?

Антон сам почувствовал, как неприятно прозвучали слова. Он не имел права допрашивать этого человека. Но уже произнёс их вслух.

— Нам по ошибке попала архивная памятка. Там был такой номер.

— Вы передали её полиции?

— Да, — ответил Данила.

Глеб медленно выдохнул.

— Правильно сделали. Больше о ней ни с кем не говорите.

— Почему? — всё ещё не унимался Антон.

— Потому что кто-то специально устроил эту путаницу. Ящик под номером двенадцать давно перевели в другой отсек. И если вы видели этот номер в чужой бумаге, кто-то хотел, чтобы вы туда полезли.

— А что в нём?

— Я не собираюсь сейчас обсуждать с вами архив. Если у следователя будут вопросы, отвечу. Вам советую того же.

Глеб ушёл в аппаратную, оставив их возле выключенного пульта.

— Вот, — сказал Антон. — Он знает.

— Он сказал, что знает про ящик, — ответил Данила. — Это разные вещи.

— Ты совсем не любопытный?

— Я любопытный настолько, чтобы не вмешиваться в чужое следствие.

На столе у Глеба лежал раскрытый журнал работ. Данила успел увидеть несколько строк, пока технический директор расписывался за проектор: замена плафона, выдача двух переносных стоек, устранение люфта дверной ручки. Каждое действие сопровождалось фамилией исполнителя и временем. Человек, который в разговоре производил впечатление необязательного ворчуна, в документах оказался педантом.

— У вас всегда столько записей? — спросил Данила.

— Да. Хотите смеяться? Смейтесь. Но когда у вас в субботу ломается микрофон, в понедельник забывают, кому выдали запасной, а во вторник считают, что никто ничего не брал, журнал становится моим единственным другом.

Он закрыл тетрадь и обернулся к двери аппаратной.

— На месте эксперта я бы делал то же самое, — добавил Глеб. — Проверял бы документы и не верил словам. Только он во всём подозревал злой умысел, а я чаще вижу неразбериху. Впрочем, после субботы мне уже не так хочется спорить с ним о формулировках.

Данила кивнул. Его профессиональная осторожность узнала себя в чужой привычке всё фиксировать. И одновременно это ничего не говорило о том, насколько Глеб был искренним. Аккуратные записи могли принадлежать честному человеку. Могли и тому, кто лучше других понимает цену отсутствующей записи.

Они вышли на улицу, но у ворот столкнулись с Петром Аркадьевичем Шмелёвым. Коллекционер был в том самом пиджаке с ярким платком, только выражение лица сделалось ещё строже. Рядом стоял молодой человек с планшетом и огромным портфелем для документов.

— Никаких комментариев, — сказал Шмелёв, даже не узнав артистов.

— Мы и не просили, — ответил Данила.

— Все сейчас просят. Все хотят историй. Никому не нужны вещи.

Антон не удержался:

— Николай Ельцов говорил, что некоторые вещи оказались не там, где должны.

Шмелёв остановился.

— Вы кто такие?

— Исполнители программы вечера, — сказал Данила. — Простите за вопрос. Мы уходим.

— Если вы про ту публикацию, — холодно произнёс коллекционер, — Ельцов всегда видел копии там, где другие люди видели работу реставраторов. Ему следовало завершить экспертизу прежде, чем пугать всех разоблачениями.

— Но он не успел, — тихо сказал Антон.

— Вот это и есть трагедия, молодой человек. А не газетная интрига.

Шмелёв пошёл дальше. Его помощник бросил короткий взгляд на Данилу, словно хотел что-то сказать, но двинулся за начальником.

К метро они шли молча. На перекрёстке Антон наконец произнёс:

— Ты заметил? Оба знают про подмену.

— Они работают с коллекцией. Было бы странно, если бы не знали о споре.

— А что ты думаешь о Шмелёве?

— Он не обязан нам нравиться.

Антон почувствовал раздражение. Данила будто специально обесценивал каждую находку. С другой стороны, после субботы сам Антон перестал доверять собственной уверенности.

— Мы должны хоть что-то сделать, — сказал он.

— Уже сделали. Передали полиции найденные бумаги. Вернули оборудование. Всё.

— А Ельцов хотел с нами поговорить.

— Ты снова об этом.

— Потому что человек умер, Даня. И все вокруг говорят про документы, а у меня перед глазами он стоит в гримёрке и спрашивает, почему папка двенадцатая.

Данила не ответил сразу. Они дошли до станции, спустились в переход, остановились возле закрытого книжного киоска.

— Давай договоримся, — сказал он. — Никаких собственных расспросов о смерти. Никаких обвинений. Если кто-то сам передаёт нам информацию, сохраняем и отдаём следователю. Если понадобится свидетельство о нашей работе, даём его полностью. Сможешь?

Антон помолчал.

— Смогу.

— И никакой публичной версии.

— Хорошо.

Антон протянул руку, словно они заключали деловое соглашение. Данила пожал её.

На следующий день в городской газете вышел материал Полины Беловой. Заголовок был осторожным: «Эксперт перед гибелью проверял подлинность театральной коллекции». В тексте не было фамилии предполагаемого преступника и не утверждалось, что в фонде совершено мошенничество. Но упоминались два архивных каталога с разными описаниями одних и тех же листов.

Внизу публикации стояла фотография Шмелёва рядом с Викторией Левиной. Оба улыбались на открытии выставки трёхлетней давности.

Антон прислал ссылку Даниле с коротким сообщением: «Как и договаривались, не расследую. Просто читаю».

Ответ пришёл через минуту: «Тогда прочитай до конца. В статье написано, что экспертиза не завершена».

Антон перечитал материал. Там действительно так и было.

* * *

Ошибку Антон совершил в среду, когда был совершенно уверен, что выполняет договорённость с Данилой.

Они приехали на встречу с заказчиком нового корпоратива. Заказчик оказался владельцем сети небольших кафе, любителем детективов и человеком, которому очень хотелось, чтобы его сотрудники в конце игры «поймали злодея» и получили скидку на десерт.

В переговорной за стеной работал телевизор. Шёл городской выпуск новостей. Диктор рассказывал о смерти эксперта в «Орфее» и упоминал результаты начавшихся проверок. На экран вывели фотографию Глеба Романова.

— Знакомый тип, — сказал владелец кафе. — Я слышал, этот технический директор доступ к архиву контролировал. Ну всё понятно: охранял, значит, сам и украл.

— Не всё понятно, — ответил Данила.

— А вы там были! — оживился заказчик. — Говорят, вы тело нашли. Может, вы и преступника знаете?

Антон ещё до встречи обещал себе не превращать трагедию в рекламу. Однако мысль, что собеседник считает его причастным к чему-то важному, оказалась удивительно приятной.

— Насколько мне известно, этот человек действительно был связан с архивом, — сказал он. — У нас в руках оказались материалы с его именем. Но следствие продолжается.

— То есть подозревают его?

— Я этого не говорил.

— Но вы намекнули.

— Я сказал только о факте.

Данила положил ручку на стол.

— Антон. Можно тебя на минуту?

Они вышли в коридор. За дверью клиент по телефону уже пересказывал сказанное кому-то ещё: «Представляешь, сами сыщики нам подтвердили!»

— Ты что делаешь? — спросил Данила.

— Ничего. Я осторожно сформулировал.

— Ты связал имя человека с уликой, о которой не имеешь права рассказывать. Теперь он будет всем говорить, что мы подтвердили подозрения.

— Я не называл Глеба убийцей.

— Тебе кажется, что если не сказать слово, ты не создал впечатление. Это неправда.

Антон хотел возразить. Потом вспомнил, как Рогова спрашивала о тёмной фигуре: видел ли он мужчину или просто решил, что мужчина? Он тогда признался в ошибке. Сегодня он сделал почти то же самое, только уже не в полицейском кабинете, а за чашкой кофе.

— Я исправлю, — сказал он.

Они вернулись в переговорную. Антон попросил заказчика не пересказывать его слова: у него нет сведений, подтверждающих чью-либо причастность, а обсуждение расследования было неуместным. Клиент смущённо согласился. Но Данила видел экран его телефона, на котором уже горела отправленная запись голосового сообщения.

Договор они всё-таки заключили. На обратном пути Антон молчал так долго, что Данила начал беспокоиться.

— Ну скажи, что ты думаешь, — попросил Антон.

— Думаю, что нужно извиниться перед Глебом, если история до него дойдёт. И сообщить следователю, что ты неосторожно упомянул карточку.

— А если он действительно виноват?

— Тогда наша болтовня всё равно мешает делу.

Данила говорил спокойно, и от этого Антону было ещё хуже. Он привык к перепалкам. Сейчас же чувствовал себя мальчишкой, который обещал не трогать провод и всё-таки потянул его, потому что хотел узнать, что будет.

После встречи Данила настоял, чтобы Антон отправил клиенту письменное уточнение. Не гневное требование удалить голосовые сообщения, не угрозу судом, а простую фразу: «У нас нет сведений о причастности какого-либо человека к смерти эксперта. Просим не распространять предположения как подтверждённые факты». Антон перечитал текст, поморщился и спросил, почему в нём нет хотя бы намёка на извинение.

— Потому что извиняться перед посторонним клиентом за то, что он неправильно тебя понял, мало. Извиняться надо перед человеком, которому мы могли навредить.

— Но мы же ничего не утверждали.

— Я понимаю, что ты уже двадцать минут это говоришь. От этого запись не исчезает.

Антон нажал «отправить». Через несколько минут клиент ответил: «Да-да, всё понимаю, никаких официальных обвинений. Но интересно же!» Данила показал ответ другу и убрал телефон. Их переписка с заказчиком превращалась в тот же спектакль, только здесь никто не согласовывал роли, а билеты покупали чужими репутациями.

У метро им встретился бывший коллега Антона по театру, актёр, который давно ушёл в преподавание. Узнав Антона из новостей, он первым делом спросил, правда ли тот теперь «выводит преступников на чистую воду». Антон попытался объяснить, что они всего лишь обнаружили тело и помогли полиции. Собеседник выслушал его с видимым сожалением.

— А жаль. Красиво было бы: человек сцены раскрывает убийство в театре.

— Красиво, — согласился Антон. — Только ничего красивого там не было.

Сказав это, он сам удивился своей интонации. Ещё неделю назад подобная завязка показалась бы ему подарком для сценариста. Теперь он видел Ельцова не как персонажа, а как человека с портфелем, который рассердился из-за неправильно выбранного номера и собирался продолжить разговор. У этого человека, вероятно, была домашняя кружка, незаконченные письма и люди, которые привыкли ждать его звонка. В драматургии они назывались бы обстоятельствами биографии. В жизни не имели никакого названия — просто оставались после него.

К вечеру история дошла до Глеба. Не через новостные каналы, а через общих знакомых: кто-то из гостей «Орфея» видел клиента кафе и переслал техническому директору его сообщения. Глеб позвонил Антону сам.

— Вы в своём уме? — спросил он без приветствия.

— Глеб, я не обвинял вас.

— Мне сейчас люди звонят и спрашивают, кто у меня спрятан в ящике двенадцать. Я пятнадцать лет здесь работаю, а теперь вы превращаете чужую смерть в детскую викторину.

Антон почувствовал жар в лице.

— Я ошибся. Я действительно не должен был ничего говорить. Простите.

Глеб замолчал, явно не ожидав такого ответа.

— Вы даже не понимаете, — сказал он наконец. — Ельцов пришёл ко мне перед вечером и просил проверить одну техническую запись. Я отказал, потому что у нас шёл монтаж и я не хотел открывать систему без служебного запроса. Теперь он мёртв, и я не знаю, могло ли это что-то изменить. А вы говорите людям, что я под подозрением.

— Какую запись? — автоматически спросил Антон.

— Я не стану рассказывать вам подробности. Я уже сообщил следователю. Мне просто хочется, чтобы вы прекратили.

Связь оборвалась.

Антон сел на край кровати. Он не стал придумывать оправдание. Он позвонил Даниле и пересказал разговор полностью, ничего не выбрасывая ради красивой версии. Данила слушал.

— Он сказал про запись, — закончил Антон. — Что Ельцов хотел её проверить. Это может быть важно.

— Важно, что он сообщил об этом следствию.

— Я понял.

— Ты извинился?

— Да.

— Тогда на сегодня довольно.

Однако на сегодня было ещё не довольно. Поздно вечером Полина Белова прислала Даниле сообщение. Она получила новую часть рабочих заметок Ельцова от его близкого коллеги и уже связалась с Роговой, чтобы передать их официально. На одном листе эксперт записал список предметов для повторной проверки. Номера совпадали с каталожными номерами фонда, но в графе «место хранения» стояли два разных помещения. И на полях была пометка: «Сопоставить с журналом переноса. Прежняя дверь открывается без карты».

Данила перечитал эти слова. Они ничего не доказывали сами по себе. Он не знал, что эксперт имел в виду: дефект замка, нарушение режима, старую дверь из подсобки. Но вспомнил карту помещений «Орфея», нарисованную Глебом на первом осмотре. Технический директор красным карандашом обозначил доступ к архиву через электронный замок.

В понедельник, когда они возвращали проектор, Глеб сказал, что ящик двенадцать уже перенесён. А в пятницу Ельцов спрашивал про тот же номер так, будто считал его важным. И кто-то подложил артистам бумагу, прямо направлявшую подозрения на Глеба.

— Слишком аккуратно, — пробормотал Данила.

Он открыл файл с планом здания и на отдельном листе отметил три наблюдения: бумага попала к ним от сотрудников фонда; Ельцов знал о ней больше, чем артисты; неизвестный оставил дополнительную карточку во время вечера. Последним пунктом он написал: «НЕ ДЕЛАТЬ ВЫВОДОВ».

Телефон зазвонил. Рогова говорила быстро, без лишних вступлений:

— Данила Сергеевич, уточняю одну деталь по вашей звуковой репетиции. Вы спрашивали техника о резервной записи приветствия Левиной?

— Да.

— Вы её слышали?

— Часть. Несколько предложений.

— Сможете узнать её на слух, если предъявим фрагмент?

Данила задумался. Звук был чистый, голос спокойный, но он не мог гарантировать, что отличит две одинаковые фразы, произнесённые в разные дни.

— Не уверен. Могу рассказать о файле, который видел на экране, и о том, как его запускали на репетиции. Но по одному голосу отличить живую речь от записи я не обещаю.

— Правильно. Тогда завтра в десять подъезжайте с вашей технической документацией. Антона Соколова пока приглашать не требуется.

Следователь отключилась прежде, чем Данила успел спросить зачем.

Он набрал Антона.

— Меня завтра вызывают по технике. Пожалуйста, ни с кем больше не разговаривай об этом деле.

— Уже не разговариваю.

— И Глебу не звони.

— Не звоню.

— И Полине.

— Даня, я понял. Сколько можно?

Данила сел на диван, от которого по-прежнему пахло старой театральной пылью.

— Прости. Просто нам наконец представился шанс помочь не догадкой, а тем, что мы действительно знаем.

— Ты о звуке?

— Да.

— А что ты знаешь?

— Пока только то, что никто не должен был его включать без нужды.

Антон помолчал.

— Надеюсь, это не значит, что мы опять окажемся в новостях.

— Я тоже, — сказал Данила.

На следующее утро он взял свой блокнот, ноутбук и сохранённый план звуковых сигналов. Вся информация, которую он собирался передать, была скучной: имена файлов, каналы, приблизительные минуты репетиции и имена людей возле пульта. И всё же впервые после субботнего вечера он почувствовал, что эти скучные детали могут оказаться важнее любой эффектной реплики Антона.

Глава 6. Голос, которому поверили

Рогова встретила Данилу без приветственной фразы о погоде. На её столе стояла чашка с надписью «Лучший день начинается с кофе», но выглядела чашка так, будто не разделяла оптимизма изготовителя.

— Десять часов ровно, — сказала следователь, взглянув на часы. — Это редкость. Обычно свидетели либо приходят раньше и требуют принять, либо опаздывают и требуют понять.

— Я на звуке работаю, — ответил Данила. — Там опоздание начинается до того, как его заметят.

Он положил на стол распечатанный план вечера, копию договора и блокнот с пометками. Рогова предложила ему обозначить сначала то, что он помнит самостоятельно, и только потом сверяться с бумагами. Данила оценил порядок. Он успел начитаться в интернете советов о том, как вести себя на допросе, и ни один не объяснял, почему человеческой памяти нельзя доверить даже последовательность двух музыкальных заставок.

— Резервное приветствие записали в четверг, — начал он. — В пятницу я слышал часть. Ярослав, техник, проверял уровень. Файл назывался «Приветствие В. А. Левиной — резерв». В субботу в зале речь звучала, но микрофонный канал, на который я случайно посмотрел, не показывал активности.

— Это означает, что включили запись?

— Нет. Это означает, что не работал именно тот индикатор, который я видел. Мог быть другой канал, другая коммутация. Я стоял не за главным пультом и не видел всего рабочего экрана.