Особо неуполномоченные

Марк Вельский

Особо неуполномоченные

Глава 1. Преступление оплачено

Антон Соколов считал, что в жизни каждому человеку хотя бы раз предоставляется шанс произнести фразу, после которой все замолкают. Вопрос заключался в том, чтобы не растратить этот шанс на открытии магазина сантехники.

— Прошу никого не покидать помещение, — объявил он, выходя из-за ширмы. — Среди нас находится человек, совершивший тяжкое преступление.

Сотрудники торговой компании «Параллель» замерли с бумажными стаканчиками в руках. На столе остывали пироги. Над входом висел шар, который кто-то надул недостаточно старательно; слово «ПОЗДРАВЛЯЕМ» на нём выглядело как медицинский диагноз.

— По отношению к плану продаж, — добавил Антон и выдержал паузу.

Директор компании, мужчина с большой головой и маленькими очками, засмеялся первым. За ним засмеялись остальные. Именно за это и платили артистам: чтобы даже человек, не любивший корпоративы, мог почувствовать себя участником чего-то более весёлого, чем годовой отчёт.

За ширмой Данила Крылов сидел на ящике с рекламными буклетами и смотрел на часы. До окончания программы оставалось сорок минут. За сорок минут Антон должен был «найти» похищенную премию, назвать виновным заместителя директора и вручить тому картонную медаль «За служебное рвение». Реквизит лежал в нужных конвертах; участники знали лишь часть сценария. Всё шло по плану, кроме одной вещи: Антон опять импровизировал.

— У меня есть свидетель! — сообщил тот.

Данила выпрямился. Свидетеля в сценарии не было.

— Свидетель, который видел, как вы в пятницу в двадцать один час сорок минут вышли из кабинета бухгалтерии.

Смех оборвался. Заместитель директора, которому предназначалась медаль, внимательно посмотрел на главного бухгалтера. Та опустила стаканчик.

— Мы ничего такого не согласовывали, — прошептал Данила, нажимая кнопку служебной связи.

Из крошечного наушника у Антона раздалось шипение. Он в ответ слегка кашлянул — их условный знак «я всё контролирую». Этот знак Данила ненавидел особенно: за полгода совместной работы за ним ни разу не следовало ничего хорошего.

— Возможно, я ошибся во времени, — поправился Антон. — Так бывает в сложных расследованиях.

— В пятницу я действительно был там, — неожиданно признался заместитель.

В помещении сделалось тихо. Директор перестал улыбаться. Главный бухгалтер поставила стаканчик на стол так осторожно, словно внутри было не кофе, а взрывчатка.

— Но только потому, что просил аванс, — завершил заместитель.

Антон повернулся к собравшимся с видом человека, выигравшего блистательную партию.

— Вот видите! Даже невинное объяснение может выглядеть подозрительно. А теперь — к нашей игре.

Данила выключил микрофон, закрыл глаза и сосчитал до десяти. Это тоже не помогло.

После вручения медали они полтора часа собирали аппаратуру, потому что лифт в здании не работал, а реквизиторский сундук весил, как два честных признания вместе взятых. У выхода директор благодарил Антона за «живость» и просил в следующий раз сделать расследование ещё острее.

— Предупредите заранее, — сказал Данила. — Особенно если у вас сотрудники нервные.

— У нас все нервные, — ответил директор. — Просто сегодня это было похоже на праздник.

Деньги пришли вечером. Данила сверил сумму с договором, вычел аренду колонок, такси и изготовление медалей. Остаток напоминал обещание, а не доход.

— Если продолжим такими темпами, мы сможем когда-нибудь купить собственную ширму, — сказал он.

Антон лежал на старом диване их маленького офиса. Офисом называлась комната при мастерской праздничного оформления, которую им сдавали после того, как предыдущий арендатор перестал продавать искусственные пальмы. На подоконнике стояла одна забытая пальма с отломанным листом. Антон объявил её символом фирмы.

— Мы продаём не ширму, Даня. Мы продаём переживание.

— Переживание у меня бесплатное. Особенно когда ты придумываешь свидетелей.

— Это называется режиссёрская свобода.

— Это называется разговор с директором, которому никто не сообщил, что ты шутишь.

Данила открыл электронную почту. Среди подтверждений заказов и рекламы бухгалтерских услуг обнаружилось письмо с темой «Культурный центр „Орфей“. Благотворительный вечер. Уточнение предложения».

— Вот оно, — произнёс он.

Антон сел так резко, что пальма качнулась.

Об «Орфее» они говорили две недели. Культурный центр располагался в бывшем театральном здании на старой московской улице и славился тем, что принимал людей с деньгами, знакомствами и странной привычкой считать благотворительность продолжением светского общения. Заказ был крупнее всего, что они делали раньше: иммерсивный детектив на вечер пожертвований, полсотни гостей, специальная сцена и полноценная техника.

— Сколько? — спросил Антон.

— Сумма та же. Но теперь хотят нашу смету по этапам, паспортные данные работников и подробный сценарный план.

— Прекрасно. Зрелые заказчики.

— Ещё пункт о неразглашении, отдельная ответственность за нарушение сохранности архивных предметов и двадцать восемь страниц приложения.

— Изумительно. Щедрые зрелые заказчики.

— Ты вообще слышишь меня?

Антон подошёл к столу, взял письмо и прочёл первый абзац. Его глаза приобрели особенный блеск. Такой блеск Данила видел на театральных репетициях незадолго до того, как актёры выясняли, что режиссёр забыл заказать декорации.

— «Орфей» — это уровень, — сказал Антон. — Там публика, связи, настоящая сцена. Нас увидят.

— Я предпочёл бы, чтобы нас оплатили.

— И оплатят. Ты помнишь Антонину Павловну? Она говорила, что у нас есть будущее.

— Она говорила, что ты можешь напугать человека голосом, а я умею читать договор.

— В сущности, это и есть наше будущее.

В театр Антон попал поздно, после экономического колледжа и трёх лет работы в торговой фирме. Отец считал, что сцена — занятие для людей без серьёзных планов, и до сих пор при встрече спрашивал, когда сын наконец «устроится нормально». Антон никогда не отвечал одинаково. В двадцать семь лет он говорил про мечту, в тридцать — про призвание, теперь шутил, что у него собственная компания и это по любым меркам нормально. Отец кивал, а потом осторожно уточнял, сколько сотрудников числится в штате.

В штате числилось двое. Кроме них, были знакомые актёры, приглашавшиеся на разовые роли, и пожилая мастер по костюмам, которая иногда соглашалась подшить брюки за коробку конфет. От их первой постановки сохранился тяжёлый фонарь, который ни разу не пригодился. Антон отказывался его продавать: «В настоящем детективе свет никогда не бывает лишним». Данила показывал ему счета за склад и отвечал, что свет иногда стоит слишком дорого.

Данила пришёл к театру наоборот: с детства возился со звуком, когда другие мечтали о сцене. Однажды школьный спектакль остановился из-за сломанного проигрывателя, и Данила, двенадцатилетний мальчик, соединил колонки через старый магнитофон. Педагог тогда похвалил его словом «незаменимый», которое прозвучало как приговор. С тех пор он неизменно оказывался тем, кого звали, когда пропадал микрофон, терялась фонограмма или режиссёр просил невозможного. Он умел играть, но предпочитал оставаться сбоку и замечать то, что другим мешал увидеть свет рампы.

Их дружба держалась не на сходстве, а на проверенной способности ссориться и возвращаться к работе. Антон мог неделю обижаться на просьбу сократить монолог на две строчки, зато первым ехал за Данилой в ночную мастерскую, если тот забывал дома ключи. Данила не умел хвалить эффектно, но до сих пор хранил запись самого первого их выступления: в нём Антон от волнения трижды перепутал фамилию вымышленного убийцы, а зрители всё равно аплодировали стоя.

— У меня просьба, — сказал Данила, вспомнив об этом. — Если в «Орфее» будут важные гости, не надо рассказывать им, как ты однажды играл Гамлета в районном ДК.

— Почему? Это был прекрасный опыт.

— Ты играл могильщика.

— Тем важнее была моя роль в построении финала.

После истории на складе «Северного пути» у них действительно появились заказы. Антонина Павловна Рябинина невольно подарила их маленькой фирме первую репутацию. На её предприятии они должны были изображать проверяющих, но один из сотрудников принял постановку за настоящую ревизию и проговорился о старой отчётности. Позже полиция разбиралась с реальными преступлениями без помощи актёров, однако слухи о корпоративе разлетелись быстрее официальных сообщений. Людям нравилась версия, в которой два артиста разоблачили финансовую аферу одним взглядом. Данила каждый раз пытался объяснить, что это неправда. Антон предпочитал уточнять, что всё было значительно сложнее.

В итоге они зарегистрировали своё дело: «Соколов и Крылов. Театральные расследования». Пришлось отказаться от первоначального названия «Бюро особых дел»: юрист сказал, что люди могут решить, будто им предлагают настоящие юридические услуги. Антон долго сокрушался из-за отсутствия романтики в российском договорном праве.

— У меня идея, — сказал он теперь. — В «Орфее» сделаем вступление, где я появляюсь из темноты и говорю: «Сегодня искусство совершило преступление».

— Нет.

— Ты даже не дослушал.

— Это уже всё, что нужно услышать, чтобы сказать нет.

Данила нажал «ответить». За двадцать минут они составили вежливое письмо, в котором обещали прислать окончательную смету после осмотра площадки. Антон трижды пытался вставить фразу «проект беспрецедентного художественного масштаба». Данила трижды её удалял.

Когда письмо ушло, на телефон Антона пришло сообщение от Антонины Павловны. Она отвечала на присланную неделю назад фотографию с их выступления.

«Хороший костюм. Только воротник поправьте. И не изображайте сотрудников полиции без разрешения».

Антон показал экран Даниле.

— Видишь? Она за нами следит.

— Она заботится о том, чтобы тебя не задержали.

— А ты всегда видишь плохое.

— Нет. Иногда я вижу счета. Там ещё хуже.

За окном пошёл летний дождь. На соседней крыше светилась вывеска кафе, в котором они когда-то обсуждали, стоит ли вообще начинать общее дело. Тогда Антон уверял, что через год у них будет репертуар из двадцати расследований, собственная аппаратура и очередь клиентов. Данила соглашался лишь с тем, что год когда-нибудь закончится.

Теперь до конца первого года оставалось несколько месяцев. Часть мечты неожиданно исполнилась. Они работали вместе, получали деньги за придуманные преступления и всё чаще сталкивались с тем, что человеческая жизнь по своей нелепости превосходит любой сценарий.

Данила ещё раз перечитал письмо из «Орфея». В приложении был список ответственных лиц. Последней строкой значилось: «Общее согласование — Виктория Андреевна Левина».

На полях электронного файла кто-то оставил комментарий: «Тему убийства утвердить отдельно. Слишком близко к текущей ситуации».

Данила подвинул ноутбук к Антону.

— Ты не находишь это странным?

Тот прочитал и задумчиво кивнул.

— Наоборот. Люди понимают важность правдоподобия.

— Мне не нравится «текущая ситуация».

— Ты всегда волнуешься до премьеры.

— Потому что после премьеры обычно поздно.

Они договорились ехать на осмотр в среду. Данила распечатал договор, взял чистый блокнот и написал на первой странице: «Не импровизировать с реальными людьми».

Антон прочёл через плечо и добавил ниже: «Уточнить, какие люди реальные».

Оба засмеялись. За окном уже темнело, а на столе лежал список ещё не оплаченного реквизита.

* * *

Культурный центр «Орфей» встретил их запахом старого дерева, новой краски и дорогих цветов, которые на этом фоне казались временными жильцами. У входа висел бронзовый барельеф юноши с лирой. Юноша глядел вверх с таким трагическим выражением, что Антон невольно выпрямился.

— Сцена чувствуется с порога, — произнёс он.

— Это вход в бухгалтерию, — сообщил охранник, не поднимая головы от журнала. — Зрительский с другой стороны.

Антон опустил плечи. Данила предъявил письмо, они получили гостевые карточки и прошли в длинный коридор. На стенах висели фотографии спектаклей разных десятилетий. На одной худой человек в бархатной жилетке смотрел с афиши на портрет недавно умершей примадонны. Данила в детстве ходил сюда с бабушкой. Тогда здание было государственным театром, билет стоил не слишком дорого, а в буфете продавали мороженое, которое почему-то пахло древесной пылью.

Теперь у фойе стоял электронный экран с надписью «Наследие сцены: благотворительный вечер в поддержку реставрации театральных архивов». Под ним — список партнёров, от строительного холдинга до сети фитнес-клубов. Сама афиша была изящной: маска, полоса света, золотые буквы. Данила представил, как Антон добавляет туда кровавый отпечаток пальца, и мысленно поставил запрет.

Виктория Андреевна Левина появилась ровно в одиннадцать. Высокая женщина в светлом костюме двигалась без спешки человека, для которого остальные уже заранее освободили дорогу. На вид ей было около сорока трёх. Улыбка возникала легко и исчезала точно в тот момент, когда больше не требовалась.

— Антон? Данила? Очень рада. Вас рекомендовали как людей, способных оживить скучную публику.

— Мы способны и на большее, — с готовностью ответил Антон.

— На меньшее нам было бы удобнее, — произнёс Данила, протягивая папку.

Виктория засмеялась — искреннее, чем ожидал Данила.

— Вот за это вас и пригласили. Не хочу обычного ведущего, который три часа объясняет гостям, какая у них замечательная возможность помочь культуре. Пусть они немного поиграют.

Они вошли в малый зал. Двести кресел, невысокая сцена, боковые двери, тёмные бархатные занавесы. Над сценой проходил узкий технический мостик для света. За правой дверью виднелась лестница в служебное крыло.

Виктория объяснила устройство вечера. Сначала приём в фойе, затем короткая вступительная часть, видео о фонде, благотворительный аукцион и ужин в соседнем зале. Между выступлениями гости должны раскрыть игровое «убийство» вымышленного коллекционера: искать в конвертах подсказки, разговаривать с актёрами, подозревать невиновных и в финале сообща назвать виновного.

— Только без грубых шуток, — попросила она. — И не надо изображать нашу полицию. Мне нужны сыщики из старого романа. Пиджаки, блокноты, здравый смысл, лёгкая ирония.

— Здравый смысл может задержаться, — пробормотал Данила.

Антон осмотрел сцену.

— У нас будет персонаж, который обнаружит преступление на глазах у гостей. Свет гаснет, звучит короткая музыкальная фраза, появляется ключевое письмо…

— Свет без согласования не трогать, — прозвучало из дверей.

В зал вошёл грузный седоватый мужчина в джинсах и клетчатой рубашке. Он нёс на плече моток кабеля и смотрел на Антона так, будто заранее знал цену каждому его слову. Это был Глеб Романов, технический директор.

— Сначала смета, потом темнота. Я однажды видел, как человек на репетиции детектива ударился головой о декорацию. Теперь он каждую весну требует от нас компенсации, хотя декорацию уже списали.

— Глеб, — представила его Виктория, — наши приглашённые артисты.

— Вижу. По тому, как один из них хочет выключить электричество.

Антон протянул руку.

— Мы работаем профессионально.

— Вот и хорошо. Мне профессионалы дороги. Особенно здоровые.

Глеб разложил на сцене схему. Входы, выходы, технический коридор, запасная гримёрная, костюмерная. Он сразу обозначил зоны, куда гостям заходить нельзя. Архивное хранилище размещалось в старом служебном крыле за тяжёлой дверью с электронным замком. Там держали эскизы декораций, театральные альбомы, редкие программки и часть экспонатов, которые собирались показывать меценатам.

— За этой дверью не играем, — сказал Глеб, подчеркнув красным карандашом контур помещения. — Пройдёте — сработает сигнал, приедет охрана, и весь ваш театр кончится.

— А мы и не собирались, — ответил Данила.

— Все так говорят. Потом ищу гостей, которые решили посмотреть, нет ли в архиве настоящего скелета.

Виктория провела их дальше, в комнату с афишами и макетами. На деревянных подставках стояли миниатюрные декорации, а под стеклом — листы с акварельными эскизами.

Рядом висел увеличенный снимок реставрационной мастерской. Женщина в тёмном переднике держала сквозь стекло старый лист бумаги. Другая стояла за её плечом, положив ладонь на край стола. Под фотографией золотыми буквами было напечатано: «Т. С. Левина. Возвращение коллекции. 2009 год».

— Это ваша мать? — спросил Антон, заметив сходство женщины с Викторией.

— Да. Основательница проекта. Она отдала архиву половину жизни.

— А вторая женщина?

Виктория взглянула на снимок так быстро, словно проверила, не сдвинулся ли тот с места.

— Мастер из реставрационной команды. Их было много. Мы обязаны всем, кто помогал. Идёмте, времени мало.

Антон прошёл дальше. Данила задержался у снимка на секунду. За годы работы в театре он видел немало афиш с именем режиссёра и без имён людей, которые строили декорации. В этом не было тайны. Это просто было несправедливо.

— Эти вещи спасли от распродажи, — сказала она. — Некоторые десятилетиями лежали в сырых подсобках. Мы собираем деньги на реставрацию и правильное хранение. В идеальном мире государственные и частные бюджеты покрывали бы такие расходы сами. Но живём не в идеальном мире.

Данила задержался возле маленькой сценической модели. В ней была арка, дверь и крошечный деревянный стул — всё выполненное с точностью, от которой застывали пальцы.

— Это настоящие авторские эскизы? — спросил он.

— Часть оригинальная. Часть — выставочные копии. Экспертизу ведёт Николай Ельцов. Он придирчивый человек, но без таких людей архивы превращаются в склад красивых легенд.

Когда она произнесла фамилию эксперта, Глеб, стоявший у двери, пошевелился.

— Придирчивый — мягко сказано, — заметил он.

Виктория бросила на него быстрый взгляд.

— Ельцов отвечает за научную часть. Организация вечера — моя. Не смешивайте эти сферы, Глеб.

— Стараюсь.

Этого короткого разговора было недостаточно для выводов. Однако Данила запомнил интонацию: так разговаривают люди, которые уже выяснили между собой нечто неприятное и теперь делают вид, будто обсуждают качество кофе.

В малом зале Виктория задержалась возле ряда кресел, где вечером должны были сидеть попечители. Она передвинула две карточки с фамилиями и попросила администратора никого не сажать на место почётного гостя, даже если тот опоздает. Антон счёл это естественной заботой об этикете. Данила же обратил внимание на другое: Виктория не перепоручала такие детали секретарю, хотя ей постоянно звонили и показывали документы. Она словно опасалась, что без личного контроля даже безобидная перестановка может привести к неприятностям.

— Вы давно занимаетесь архивом? — спросил Данила, когда они оказались рядом со стеллажом программ.

— Сам центр существовал задолго до меня. Фонд я возглавляю шестой год. В начале мы реставрировали костюмы и декорации. Потом появились частные дарители, коллекции, крупные выставки. Чем больше история, тем больше бухгалтерия.

— Знакомое сочетание, — сказал Антон. — Мы как-то работали в логистике. Там тоже всё началось с бумаг.

— Наслышана, — ответила Виктория. — Историю с вашей пенсионеркой пересказывали на попечительском совете. Мне понравилось, что она восстановила порядок без лишней публичности. У нас, к сожалению, так не всегда получается. Любой спор превращается в новость.

Она говорила спокойно. За окном грузовик разгружал цветы, работники ругались из-за неудачно поставленной тележки. Виктория на секунду посмотрела туда, потом снова улыбнулась.

— Извините, я постоянно думаю о бюджете. Нам обещали крупное пожертвование, но даритель хочет лично увидеть выставочную часть. А один из экспертов снова просит снять несколько предметов до повторного заключения. Представляете, как приятно объяснять это человеку, только что подписавшему чек?

Данила не спросил, кто именно возражает. Виктория сама назвала Ельцова через минуту, когда обсуждала порядок выступлений. В тот момент её тон оставался ровным: сложный специалист, с которым приходится работать. И если бы позже Данилу попросили вспомнить, видел ли он в её поведении страх, он бы честно ответил, что не видел. Он видел только человека, у которого много задач и мало времени.

За обедом в небольшом переговорном кабинете они обсудили оплату. Виктория не торговалась, но очень внимательно смотрела, что получит за каждую сумму. Ей нужно было по десять минут живого участия в каждом блоке, минимум четыре актёрских роли, отдельный человек для звука и запасной сценарий на случай, если гости окажутся пассивными.

— Четыре роли? — переспросил Данила. — В заявке было две.

— Вы не сможете привлечь кого-нибудь из знакомых?

— Можем, но за это придётся доплатить.

— Конечно. Пришлите новую смету.

Антон всё ещё разглядывал плакат.

— А если внутри сюжета будет коллекционер, укравший древний эскиз? Он умирает, оставив записку с фамилией…

— Не надо кражу эскизов, — быстро ответила Виктория.

Антон повернулся.

— Почему?

— Потому что это банально. Мы занимаемся сохранением наследия, а не приключениями вокруг него. Придумайте убийство из-за ревности или завещания. Человеческие страсти понятнее любой бухгалтерии.

Данила посмотрел на блокнот. На полях его рукой уже было записано: «Комментарий про текущую ситуацию. Уточнить».

— В вашем первом письме упоминалась тема, которую следует согласовать отдельно, — сказал он. — Это об архиве?

— У нас сложная подготовка. Кто-то из сотрудников вполне мог неудачно выразиться. Не берите в голову.

Она сказала это без раздражения, даже мягко. И всё же разговор закончился именно здесь.

Проводить их вышел Глеб. У лестницы он остановился и произнёс:

— В субботу у нас народу будет больше, чем когда премьеру давали. Если собираетесь работать, приходите на генеральную репетицию в пятницу. Я хочу лично проверить ваш звук.

— Мы пришлём схему, — кивнул Данила.

— И не делайте мне неожиданностей.

— Мы специализируемся на них, — ответил Антон.

— Тогда специализируйтесь у себя дома.

Когда они вышли на улицу, Антон ещё несколько шагов молчал, поражённый редкой для него мыслью, что лучше бы ему не сказали последнюю фразу.

— Что думаешь? — спросил он.

— Хорошая площадка. Оплата честная. С охраной надо договориться письменно.

— А Виктория?

— Умная. Очень контролирует тему вечера.

— Потому что отвечает за благотворительность.

— Возможно.

Они остановились у афиши на наружной стене. Под фамилиями участников были указаны имена попечителей, спонсоров, музейных специалистов. Напротив фамилии «Н. Ельцов» кто-то чёрной ручкой поставил косую черту — короткую, как случайное касание пера.

— Не нравится мне это, — сказал Данила.

— Ты опять ищешь нам неприятности.

— Нет, Антон. Я очень стараюсь их не находить.

Глава 2. Последний вечер без происшествий

Для Антона репетиция была священным временем. Для Данилы — временем, когда обнаруживалось, что у режиссёра нет запасных батареек.

К пятнице они подготовили семнадцать страниц сценария, четыре пачки игровых писем, коробку с восковыми печатями и два костюма. Антон называл их детективным дуэтом в традиции старого европейского театра. Данила называл их пиджаками, из которых один требовал химчистки.

В «Орфее» шла привычная предвечерняя суета. Рабочие устанавливали дополнительный экран, флористы делили помещение на зоны, официанты сверяли число бокалов. На полу тянулись полосы защитной ленты. Время от времени раздавался голос Глеба, который мог одним словом объяснить десятку людей, чего именно они не должны делать.

— Колонку к стене не ставить! — кричал он, проходя через фойе. — Она не музейная статуя. Ей воздух нужен.

Антон показал ему схему.

— У нас финальный эффект: внезапно выключается свет, и звучит звон разбитого стекла.

Глеб взял лист, посмотрел на него и молча вернул.

— Можно без разбитого стекла? — спросил Данила.

— Можно, — сказал Глеб. — Особенно без настоящего.

— Но ведь в темноте…

— В темноте человек должен сидеть на своём месте и думать о жизни, а не искать стекло под ногами. Для вашего эффекта сделаем затемнение сцены, фойе останется освещённым.

Глеб отвёл Данилу к звукорежиссёрской стойке. Здесь был небольшой цифровой пульт, компьютер со списком реплик и два монитора, на которых отображались камеры общего обзора зала и сцены. Архивный коридор туда не попадал: доступ к его записи имела только служба безопасности.