Особо неуполномоченные

— Ваш фонограмма отдельной папкой, — распорядился Глеб. — И называйте файлы нормально. Не «финал_точно_новый_последний».

— Я называю файлы по номеру сцены, — сказал Данила.

— Хороший человек. Давайте дружить.

В другом конце пульта молодой техник Ярослав проверял запись вступительного блока Виктории Левиной. На экране стояла строка: «Приветствие В. А. Левиной — резерв».

— Это записано? — поинтересовался Данила.

— На всякий случай, — ответил Ярослав. — У неё живая речь перед видео. Но если микрофон подведёт, пустим запись.

Из колонок послышался ровный женский голос:

«Друзья, спасибо, что вы сегодня здесь. Иногда достаточно сохранить одну вещь, чтобы спасти целую историю».

Ярослав нажал паузу.

— Прилично звучит, — сказал Данила.

— Костюмированный вечер, а звук должен быть телевизионный, — отозвался Ярослав. — Она вчера пять дублей делала. Ей не нравилось, как слово «историю» заканчивается.

Глеб услышал их разговор и подошёл.

— Этот файл только резервный. Ясно? — сказал он Ярославу.

— Ясно.

— И переходы не забудь. После приветствия запускаешь ролик, потом вступает ведущий. Не наоборот.

Он говорил строго, но не нервно. Данила отметил про себя, что технический директор опасается скорее публичной неразберихи, чем чьих-то секретов.

На генеральную репетицию приехали ещё двое приглашённых актёров: Лиза Черняева, которая должна была играть вдову вымышленного коллекционера, и Артём Носов, назначенный нотариусом с подозрительно чистыми руками. Оба работали с Антоном прежде. Лиза легко схватывала любое задание, но перед каждым выходом требовала объяснить, чего именно хочет её персонаж. Артём считал, что главное — запомнить текст и вовремя получить деньги. На репетиции это сочетание обычно рождало конфликты, способные разнообразить скучный вечер.

— Я не понимаю, зачем вдове искать убийцу, — сказала Лиза, изучив новый сценарий. — Она по сюжету его ненавидела.

— Именно поэтому, — ответил Антон. — Ненависть сложное чувство.

— Для тебя любое чувство сложное, — заметил Данила. — У неё страховая выплата и драгоценности. Пусть ищет завещание.

— Отлично! — обрадовалась Лиза. — Теперь у меня есть цель.

Артём поднял лист:

— А почему нотариус знает о тайной двери?

— Потому что работал в доме, — объяснил Антон.

— Нотариус?

— С этим домом связано его прошлое.

— Напиши, какое. Я не собираюсь на сцене сам выяснять, кто я такой.

Данила записал все правки. Когда репетиция закончилась, он отвёл артистов в сторону и отдельно предупредил: если кто-то из гостей решит, что перед ним настоящие сыщики или нотариус, нужно сразу объяснить игровой характер происходящего. Не брать у гостей документы, не обещать реальных юридических услуг, не спорить с охраной из-за закрытых помещений. Лиза кивнула. Артём спросил, можно ли хотя бы говорить «приказываю». Данила разрешил, если после этого Артём сразу добавит, что исполняет роль.

— У тебя слишком много правил, — сказал Антон, когда коллеги ушли переодеваться.

— Они появились не сами собой. Большая часть — после твоих импровизаций.

— Ты когда-нибудь напишешь обо мне книгу?

— Уже пишу. Называется «Техника безопасности».

В гримёрной Антон примерял пальто с высоким воротником. В зеркале оно делало его похожим на иностранного дипломата, которого ошибочно пригласили руководить свадьбой.

— Даня, скажи честно. Есть сила?

— Есть. Но ты ей мешаешь застёгиваться.

— Я о персонаже.

— Он должен быть человеком, которому гости поверят. Не надо походить на человека, который самостоятельно поставил себе памятник.

Антон обиделся ровно на три секунды. Потом придумал новую реплику.

— «Мы ищем не убийцу. Мы ищем правду».

— Слишком пафосно.

— «Правда сидит среди вас».

— А вот это уже угроза гостям.

— Тебе вообще ничего не нравится.

— Мне нравится, когда заказчики возвращаются.

Они репетировали сцену обнаружения воображаемого тела. Роль убитого коллекционера исполняла большая чёрная коробка, накрытая серым чехлом. Антон театрально поднимал край ткани, Данила произносил предусмотренную сценарием фразу о том, что покойному уже ничем не помочь, кроме раскрытия дела. В этот момент должен был открыться конверт с первой уликой.

На третьем прогоне дверь открылась.

— Что это здесь происходит? — спросил мужчина с тонким портфелем.

Ему было под пятьдесят. Худое лицо, серебристые очки, застёгнутый до верхней пуговицы пиджак. Он говорил тихо, но в его голосе была уверенность человека, которого редко перебивали.

— Репетиция, — объяснил Данила.

— Чего?

— Игрового детективного представления для вечера.

Мужчина посмотрел на серый чехол, потом на Антона.

— Уже похоронили кого-нибудь?

— Пока только художественный вкус моего коллеги, — сказал Данила.

Незнакомец не улыбнулся.

— Николай Ельцов. Эксперт по коллекции. Я просил не устраивать спектакли в зоне, через которую перемещают экспонаты.

— Нам сказали, что здесь можно репетировать, — ответил Антон.

Ельцов подошёл к столу с конвертами. На одном было напечатано «СЕКРЕТНАЯ ПАПКА. ДЕЛО № 12». Он провёл пальцем по бумаге.

— Кто выбирал номер?

— Я, — сказал Данила. — Случайным образом.

— Случайным, — повторил Ельцов так, будто услышал плохой перевод иностранного слова.

Антон шагнул вперёд:

— Это игровая условность. Мы ничего не копируем из реальной жизни.

— Прекрасно. Тогда давайте оставим реальную жизнь в покое.

Ельцов забрал со стола брошюру фонда, которую кто-то оставил возле гримёрного зеркала. Она была загнута на странице, посвящённой «восстановленной коллекции эскизов русского авангарда». Он быстро просмотрел страницу, нахмурился и вышел.

— Приятный человек, — заметил Антон.

— Он обратил внимание на номер двенадцать, — сказал Данила.

— Потому что двенадцать — число мистическое.

— Потому что он явно чего-то испугался.

— Он не испугался. Он расстроился от плохого театра.

Данила вернулся к конвертам. Номер был выбран действительно случайно: в папке лежало несколько шаблонов, и двенадцать осталось после старого заказа, посвящённого годовщине компании. Однако во вложении, подготовленном сотрудницей фонда, обнаружилась другая бумага, которую Данила раньше принял за техническое указание.

«Складская комната Б. Ящик 12. Белая бирка. Указать подозреваемому на пропуск».

Это не походило на литературную улику. Невыразительная фраза не объясняла, кто подозреваемый и за что его надо допрашивать. Антон прочитал её, пожал плечами и сказал:

— Может, это часть их внутреннего квеста?

— Они просили придумать всё самим. Кто принёс вложение?

— Секретарь Виктории. Слова были: «Посмотрите, может пригодиться».

Данила положил бумагу отдельно. Он не любил бесхозных деталей. В отличие от Антона, который искренне полагал, что любая деталь на сцене рано или поздно обретёт смысл, Данила знал: чаще она оказывается просто чьим-то забытым мусором.

Перед уходом он зашёл в звуковую, чтобы забрать копию собственной фонограммы. Ярослав был занят телефоном; вместо него у пульта сидел Глеб и проверял список cue — временных отметок для запуска света и звука.

— У вас запись выступления Левиной, — сказал Данила. — Если микрофон не подведёт, её не включат?

— Не включат. Такие записи существуют ради страховки.

— Кто вообще решает, когда переключаться на резерв?

— Я или Ярослав. И без самодеятельности. Зачем спрашиваете?

— Надо понимать, не наложится ли на мою звуковую сцену.

— Не наложится. Ваше дело после аукциона. Одна система, но разные блоки.

Глеб на секунду замолчал, затем добавил уже другим тоном:

— Если Ельцов станет к вам приставать с разговорами об архиве, не пытайтесь помогать ему спектаклем. Он взрослый человек и умеет писать жалобы.

— У него конфликт с руководством?

— В доме, где сто лет хранят старые декорации, конфликты бывают даже с пылью.

Он снова уткнулся в экран. Данила понял, что вопросов больше не требуется.

На улице Антон открыл папку и показал пересмотренный финал. Теперь виновным в игровом убийстве должен был стать старый управляющий особняка, скрывавший подлог завещания. У него был тайный вход, ненадёжное алиби и привычка считать окружающих глупее себя.

— Отличный типаж, — сказал Данила.

— Тебе понравилось?

— Да. Особенно если перестанешь добавлять ему биографию на каждой репетиции.

Антон удовлетворённо сложил бумаги.

Вечером Данила отправил Виктории запрос: не принадлежит ли ей записка про ящик двенадцать и не нужно ли исключить её из игровых материалов. Ответ пришёл спустя четыре минуты.

«Да, пожалуйста, исключите. Сотрудник ошибочно приложил внутреннюю памятку по архиву. Благодарю за внимательность».

Данила отложил телефон. Формально объяснение было разумным. Нелепость заключалась в другом: если памятка действительно внутренняя, почему её вообще передали двум посторонним артистам?

Он открыл сценарий, нашёл сцену с первой уликой и заменил цифру «12» на «19».

Потом минуту смотрел на экран и поймал себя на желании отказаться от заказа. Преступники пока существовали для него только в пьесах и романах, которыми зачитывался Антон.

Его тревожило, с какой лёгкостью организаторы решали вопросы на словах и откладывали простые проверки до последней минуты.

* * *

В субботу днём Антон купил новые ботинки. Не потому, что старые развалились, а потому, что в новых было легче представить себя человеком, приглашённым в хорошие дома не для того, чтобы кого-то развлекать. Продавец сообщил, что кожа разносится. Антон ответил, что ради искусства способен вынести многое.

Данила надел проверенные туфли и взял дополнительные шнуры для микрофонов. Он знал, что публика редко замечает красивые ботинки, зато мгновенно замечает молчание ведущего посреди фразы.

К шести часам «Орфей» преобразился. Над входом горели мягкие лампы, по лестнице тянулась дорожка, на столах стояли карточки имён. Гости получали бокалы и внимательно смотрели друг на друга, пытаясь вспомнить, где видели знакомое лицо и не должен ли этот человек им денег.

Антон вышел из служебной двери с коробкой реквизита и обнаружил у колонны Антонину Павловну Рябинину. Она стояла рядом с женщиной в жемчужном ожерелье и изучала программку с таким видом, каким обычно проверяла счета подрядчиков.

— Антонина Павловна! — обрадовался Антон. — Какая встреча!

— Меня пригласили на вечер в помощь театральному архиву, — сказала она. — Представляете, когда-то я сюда Илью водила. Он в антракте съел три пирожных и весь второй акт спрашивал, скоро ли ещё антракт.

Она сложила программку.

— Вас здесь тоже пригласили?

— Мы обеспечиваем интерактивную часть мероприятия.

— Данила договор прочёл?

— Дважды, — ответил подошедший Данила.

— Тогда хотя бы с документами всё в порядке.

Её спутница смотрела на Антона с интересом. Антонина Павловна представила их так: «Это артисты. Хорошие ребята, когда ничего не расследуют».

— У нас сегодня постановочное расследование, — пояснил Антон.

— Вот постановочным и ограничьтесь.

Лиза и Артём появились за полчаса до начала в театральных костюмах. На Лизе было платье цвета тёмного вина и перчатки, которые по задумке Антона должны были «намекать на тщательно скрываемую тайну». На Артёме — серый костюм с жилеткой, придававший ему вид человека, составляющего завещания прямо в метро.

— Меня уже два раза приняли за гостя, — пожаловался Артём. — И один раз спросили, действительно ли я нотариус.

— Что ответил? — насторожился Данила.

— Что только по понедельникам.

— Артём!

— Хорошо, хорошо. Сказал, что артист. Шутку сделал потом.

Лиза остановилась у стола с программами и указала на схему маршрута гостей. На ней был изображён путь от фойе через малый зал до банкетного помещения, но старая служебная лестница не значилась вовсе.

— Нас проведут через правый проход? — уточнила она. — Я не хочу пробираться мимо столиков в перчатках. В прошлый раз одному господину показалось, что я официантка, и он вручил мне тарелку с рыбой.

Данила показал им дверь возле костюмерной. Именно этой дверью они должны были воспользоваться для первого игрового появления. Он ещё раз повторил запрет заходить в комнату Б и архивный коридор. Артём заметил, что никаких комнат Б в их сценарии нет, и Данила одобрил эту мысль: так и должно оставаться.

Пока актёры репетировали короткий обмен репликами, Антон увидел Глеба у входа в техническое крыло. Тот говорил с Ярославом по радиостанции и одновременно показывал рабочему, куда ставить запасной светильник. Никакой подозрительности в этом не было. Вечер требовал от технической службы больше внимания, чем обычно, и Глеб распоряжался людьми, как человек, которому после окончания праздника придётся собственноручно проверить все выключатели.

Вопрос прозвучал шутливо, но Данила не стал шутить в ответ. Он вспомнил историю в «Северном пути». Тогда всё тоже началось с игры, а закончилось разговорами, после которых людям трудно было вернуться к нормальной жизни.

Антонина Павловна уточнила, не будут ли гости ходить по архиву, и, услышав отрицательный ответ, ушла к столам. На прощание она оставила Даниле маленький бумажный пакет.

— Пирожки. На случай, если у вас опять мероприятие без ужина.

Антон дождался, пока она отойдёт.

— Любит нас.

— Она не хочет, чтобы ты упал в голодный обморок на чужой сцене.

— Это тоже любовь.

Они разделили пирожки в коридоре возле костюмерной. За двадцать минут до начала Данила проверил звук. Из колонок шёл короткий джазовый фрагмент, а Ярослав за пультом устранял лёгкое эхо. Глеб прошёл мимо с радиостанцией, остановился и произнёс:

— После первого видео никого за кулисы не пускать. Ни гостей, ни ваших артистов без сопровождающего. Архивный проход сегодня заперт отдельно.

— Почему? — спросил Данила.

— Потому что кто-то опять принёс туда документы без регистрации. Разберёмся после вечера.

— Ельцов?

Глеб замолчал.

— Работайте по своему плану, ребята. Он у вас и так длинный.

Через открытую дверь соседнего кабинета донёсся голос Николая Ельцова. Эксперт стоял спиной к коридору и разговаривал с кем-то по телефону:

— Нет. После презентации меня не устроит. Если они вывесят эти фотографии, я скажу прямо, что у нас есть основания сомневаться в происхождении листов.

Заметив артистов, Ельцов завершил разговор. На нём был тёмный костюм без галстука, в руках — потрёпанная кожаная папка. Он явно чувствовал себя здесь не как гость, а как человек, вынужденный свидетельствовать на семейном торжестве, в которое не верил.

— Вы изменили номер? — спросил он Данилу вместо приветствия.

— Да. Теперь в сценарии девятнадцатый.

— Правильно.

— У вас что-то связано с двенадцатым?

Ельцов посмотрел в сторону фойе, где зазвучали аплодисменты очередным прибывшим.

— Это не разговор для коридора.

Он вынул из папки маленький сложенный лист, хотел что-то сказать, потом передумал.

— Вы работаете до конца вечера?

— До половины одиннадцатого, — ответил Данила.

— Тогда, возможно, ещё увидимся.

Антон почувствовал особый азарт. В его представлении такие люди появлялись в самом начале детектива, говорили загадочные фразы, а в третьей главе оказывались похитителями сокровищ.

— Николай… простите, отчества не знаю. Мы не занимаемся реальными расследованиями, но если у вас проблема с нашим представлением…

— Именно это меня сейчас и утешает, — ответил Ельцов.

Он ушёл к служебной лестнице. Антон проводил его взглядом и повернулся к Даниле.

— Вот видишь. Настоящий характер. Его надо бы пригласить сыграть подозреваемого.

— Он нас терпеть не может.

— Это помогает роли.

— Антон, пожалуйста, хоть сегодня не превращай чужой конфликт в спектакль.

В фойе началось вступление. Виктория Левина приветствовала людей по именам, легко касалась плеч, уверенно переключалась с улыбок на деловые темы. Рядом с ней несколько минут стоял седой коллекционер Пётр Аркадьевич Шмелёв, пожилой мужчина в пиджаке с ярким платком. Он громко доказывал, что коллекции существуют только ради тех, кто способен отличить оригинал от копии.

— Это звучит дорого, — заметил Антон.

— Это звучит как причина никогда не спорить с таким человеком, — ответил Данила.

Виктория подошла к ним и показала на часы.

— К семи тридцати я должна быть на сцене. Дайте гостям спокойно посмотреть видео. После аукциона будет ваш выход. И не начинайте раньше сигнала.

— А если публика попросит? — спросил Антон.

— Пусть сначала пожертвует на реставрацию.

Она улыбнулась и двинулась дальше. В этот момент у неё зазвонил телефон. Виктория взглянула на экран, улыбка пропала, и она быстро прошла в служебный коридор.

За несколько шагов до двери её догнал Ельцов. Они остановились у стены с фотографией прежнего театрального директора. Антон не слышал слов, только увидел, как эксперт поднял свою папку, а Виктория неподвижно смотрела на него. Она не взяла документы и не коснулась его руки. Но остановившиеся движения были красноречивее крика.

— Надо бы узнать, что происходит, — сказал Антон.

— Не надо.

— Ты ведь сам любишь наблюдать.

— Наблюдать — не значит подслушивать.

Они ушли к звуковому пульту. Через стекло Данила видел, как Виктория возвращается в фойе одна. Её походка ничем не отличалась от прежней.

В девятнадцать двадцать пять распорядитель попросил гостей пройти в зал. Свет начал постепенно тускнеть. Антон поправил воротник, Данила открыл список звуковых сигналов.

В программе их выход значился позднее. До него оставалось около часа. Оба были уверены, что самым трудным окажется удержать гостей от преждевременного разгадывания вымышленного убийства.

Потом Данила вспомнит, как ровно гудел проектор, как за кулисами кто-то искал удлинитель и как уверенно все называли этот вечер обычным.

Глава 3. Голос за занавесом

Когда в зале погас основной свет, разговоры затихли не сразу. Несколько человек продолжали обсуждать парковку и цену вина, которое подавали в фойе. Затем прозвучала мягкая музыкальная заставка, на экране появился архивный кадр старого спектакля, и публика наконец обратила внимание на сцену.

— Добрый вечер, дорогие друзья, — раздался голос Виктории Левиной.

Антон, стоявший у кулисы, чуть подался вперёд. Голос звучал чисто, будто говорили из самой середины зала. Сцена была затянута тонким полупрозрачным занавесом; за ним горел неяркий свет, превращавший всё в общую тень.

— Иногда достаточно сохранить одну вещь, чтобы спасти целую историю, — произнесла Виктория. — Сегодня каждый из вас может помочь этой истории продолжиться.

На экране сменялись старые фотографии. Женщина говорила о реставрации, памяти, спектаклях, которые никогда не повторятся. Антон ловил каждую интонацию: профессионал в нём оценивал паузы. Данила смотрел на часы пульта, на полосу воспроизведения и на бегущие внизу списка сигналы.

В половине восьмого он обнаружил, что их собственная фонограмма подписана неправильно. Вместо «Эпизод 1. Тревога» значилось «Эпизод 1. Тревога финальная». Ничего страшного, но исправлять надо было сейчас, пока зал занят роликом.

— Ярослав, эту дорожку переименуй, пожалуйста, — попросил он в наушник.

— Потом, — ответил техник. — У меня выступление идёт.

Данила прищурился. На экране программа показывала начало видеоблока, но он не увидел привычного индикатора микрофона. Вернее, индикатор был выключен. Возможно, звуковик использовал другой канал. Данила решил, что не стоит вмешиваться: у каждого свои настройки, и чужой пульт подобен чужому семейному спору — даже если кажется, что ты понимаешь, как решить, лучше спросить разрешения.

За несколько секунд до окончания речи световой рисунок на сцене изменился. Полупрозрачная ткань окрасилась в синий цвет, поверх неё лёг силуэт старой декорации. Данила, даже занимаясь собственной дорожкой, заметил удачный переход: звук не дрогнул, изображение не запоздало. Он машинально записал в блокноте: «Хорошая синхронизация. Уточнить для наших программ». Профессиональные привычки редко обращают внимание на обстоятельства.

Лиза стояла за ним и шептала Артёму последние реплики. Она не видела Викторию на сцене, но слышала каждое слово.

— Человек умеет держать зал, — сказала Лиза.

— Её даже не видно, — заметил Артём.

— Тем и интереснее. Ты попробуй заставить весь зал молчать одним голосом.

Антон хотел возразить, что у него это получалось многократно, но за стеной начали аплодировать, и он ограничился величественным жестом. Данила запомнил смешное обстоятельство: на самом торжественном участке программы четверо актёров спорили о способности быть убедительным, когда никто не видит твоего лица. Позже ему предстояло много раз возвращаться к этим словам.

Тем временем видео закончилось. Раздались аплодисменты. Из-за занавеса вышел ведущий аукциона, энергичный мужчина с лицом человека, который способен продать гостям их собственные пальто.

Виктория присоединилась к ведущему у первого ряда. Антон видел её через узкий проём в кулисе: светлый костюм, спокойная улыбка, бокал воды. Однако вышла она не из центра занавеса, откуда вроде бы звучала речь. Она появилась справа — из узкого технического прохода, почти незаметного зрителям за ширмой, — и за несколько шагов оказалась на виду. Антон, привыкший замечать выходы актёров, подумал, что режиссёр вечера неверно разметил мизансцену. Через минуту он отвлёкся на аукцион и не придал этому значения.

— Как она успела? — спросил Антон.

— Кто?

— Левина. Только что говорила, уже стоит внизу.

— Там боковой выход, — ответил Данила, не отрываясь от ноутбука. — Два шага.

Потом начался аукцион. Для первого лота принесли старую театральную программку с подлинной подписью знаменитой актрисы. По залу прошёл привычный шорох внимания, когда люди определяют, на какую сумму готовы пожертвовать ради вещи, которая им не нужна.

Антон не любил аукционы. Они напоминали ему кастинги: никто не хочет показать, что заинтересован сильнее других, но каждый боится уйти с пустыми руками.

— Сколько до нашего выхода? — спросил он.

— Сорок пять минут. Если ведущий не растянет торги.

В этот момент в служебный коридор вошёл Глеб. Лицо его было сердитым, как обычно, но теперь он ещё и говорил слишком быстро по радиостанции.

— Ярослав, кто открывал дальнюю дверь? Повтори. Не слышу.

Ответ утонул в треске.

— Меня там не было, — сказал Глеб, заметив Данилу. — И не вздумайте ходить к гримёркам в одиночку. Туда кто-то поставил коробки поперёк прохода.

— Я их не ставил, — ответил Антон.

— Вас никто не обвиняет. Пока.

Он прошёл дальше. У Данилы неприятно кольнуло под рёбрами. Глеб был не из тех, кто паникует из-за коробок. Значит, либо ссорился по другому поводу, либо действительно возникла неполадка.

Через двадцать минут аукцион сделал перерыв. Распорядительница попросила артистов начать подготовку первого игрового эпизода. Данила проверил реквизит: чёрная коробка с серым чехлом, ключ от вымышленного кабинета, конверты, ручка. Антон должен был войти из боковой двери, затем на сцене раздавался звук падения и они объявляли о «преступлении».

— Мы можем убрать коробку? — спросила распорядительница. — В коридоре места мало.

— Она часть представления, — ответил Данила. — Её можно переставить сюда, но нельзя уносить.

Женщина кивнула. Она явно мечтала, чтобы праздник закончился и все предметы перестали перемещаться сами собой.

Антон отошёл за кулису, проверяя, как открывается боковая дверь. Там было душно. Пахло деревом, мебельным лаком и чем-то едва уловимо металлическим.

У стены стоял столик монтажников. На нём, среди мотков шнура и мелких креплений, лежал плоский круглый груз с красной полоской изоленты на боку — им придавливали край напольного покрытия. Антон передвинул свой лёгкий пластиковый кубок подальше и больше к столу не подходил.

— Даня! — позвал он. — Здесь ещё один конверт лежит. Наш?

На столике у бокового выхода находилась белая карточка, сложенная пополам. Внутри не было игрового текста, только напечатанные слова: «Глеб знает про двенадцатый. Спросите его, где подлинник».

Антон восхищённо присвистнул.

— Вот это участие гостей! Нам уже подсказки подбрасывают.

Данила взял карточку и ощутил плотную бумагу, такую же, как у программ вечера. На сгибе остался слабый след от скрепки.

— Убери её. Это не наш реквизит.

— А вдруг интерактив?

— Наш интерактив записан в договоре. Если кто-то хочет вести своё расследование, пусть нанимает другого артиста.