Ненайденные

Алексей придвинул схему.

— Здесь?

Аркадий передвинул палец.

— Ближе к повороту. Я никому не мешал, там можно было проехать. Но человек хотел, чтобы я подвинулся.

— Что за машина?

— Светлая. Фургон, кажется.

На соседнем столе перестали печатать. Алексей почувствовал это раньше, чем услышал тишину.

— Вы посмотрели в зеркало?

— Да. Две фары, высокая машина. Я решил, грузовая. Отъехал вперёд, она прошла.

— В какую сторону?

Аркадий показал. Против направления, в котором Кирилл должен был идти к Ольге.

Воронцов попросил не спешить с цветом. Во дворе горели жёлтые фонари. Аркадий снова посмотрел на схему и сказал, что теперь уже не уверен. Светлой могла показаться передняя часть, куда падал свет его стоп-сигналов. Но высокая — точно. Он сам сидел в низкой машине.

— На звонок посмотрите, пожалуйста.

Время не совпало. Жена позвонила в 20:19, когда Ольга уже искала сына. Алексей сверил часы на видеозаписи с другими камерами. Ошибки, которая подарила бы им нужные шестнадцать минут, не было.

Аркадий заметил его разочарование.

— Значит, я зря?

— Нет. Мы проверим машину.

— Я мог раньше увидеть. Я там вещи собирал долго. Просто не смотрел.

Алексей спросил, кто ещё выходил вместе с ним. Аркадий назвал двух учеников и одну женщину, которая ждала такси. Её фамилии не помнил, но знал администратора группы. Через десять минут появились ещё три человека, которых предстояло опросить.

Женщина ответила из электрички. Связь обрывалась, приходилось перезванивать. Она сказала, что видела Ольгу: та подошла спросить, не выходил ли мальчик в синей куртке. Ребёнка женщина не заметила. Зато помнила мужчину, остановившегося у технического проезда. Он посмотрел в телефон, постоял, потом пошёл назад к главному входу. Это был отец одного из пловцов — проверили по записи. Его сын задержался в душевой.

На схеме стало больше стрелок и ни одной новой точки, в которой можно было уверенно поставить Кирилла.

Воронцов вышел к умывальнику. Над ним висело зеркало с надколотым углом. Он намочил руки, приложил к лицу, не стал вытирать. Возвращаясь, услышал, как дежурный объясняет кому-то по телефону, что фотография мужчины возле синих ворот не является ориентировкой. Да, видел. Нет, фамилию в сообщении написал неизвестный человек. Нет, задерживать его самим нельзя.

Чужая ошибка уже жила быстрее их работы.

У стола ждал Аркадий. Он так и не забрал чехол.

— Мне идти?

Алексей кивнул, напомнил о телефоне. Мужчина поднял сумку обеими руками, и стойки внутри звякнули.

— Я обычно там не разговариваю, — сказал он. — Жена про ребёнка звонила. У нас температура.

— Поправляйтесь, — ответил Алексей.

Сказал обычные слова и увидел, как собеседник впервые за весь разговор перестал оправдываться.

К полудню нашли последнюю подтверждённую активность телефона Кирилла: вечером он оставался в районе комплекса. Точнее установить место по имевшимся данным не получилось. Потом аппарат перестал выходить на связь. Ни разговора, ни сообщения после тренировки не было.

Воронцов смотрел на карту. Точки, которыми он вчера надеялся ограничить маршрут, расползались по кварталу.

Савельев принёс кофе в бумажных стаканах.

— Что у тебя?

— Ноль три — выход. Ноль семь — доставлено сообщение. Потом мать звонит, ответа нет. Дальше пусто.

— У тебя четыре минуты. Это не пусто.

Алексей отодвинул карту.

В протоколах люди каждый раз говорили «он ушёл к маме». Даже мальчик из раздевалки. Но к маме Кирилл не пришёл. Они знали только, что он вышел из комнаты.

Воронцов открыл список свидетелей и зачеркнул в собственных заметках слова «пошёл к матери».

Глава 5

Фотография на память

Снимки со спортивного праздника принёс отец Дани. Он пришёл без вызова, с ноутбуком в сумке и твёрдым убеждением, что полиция умеет «вытаскивать лица».

— Там всё в исходниках. Я ничего не пережимал.

Праздник состоялся пятнадцатого октября. Дети соревновались в ударах по воротам, родители стояли за сеткой, на столе лежали дешёвые медали. Воронцов смотрел фотографии подряд: интересовал каждый, кто мог общаться с Кириллом.

На одном кадре мальчик сердился. Другой ребёнок держал его за рукав, Кирилл отдёргивал руку. На следующем они уже смеялись. Фотограф объяснил, что спорили из-за очереди.

Алексей задержался на широком снимке площадки. За ограждением, возле служебной двери, стояли двое взрослых. Один держал коробку; второй, в тёмной куртке, смотрел в сторону поля.

— Кто это?

— Не знаю. Рабочие, наверное.

— Снимали ещё?

Мужчина открыл серию. Человек с коробкой прошёл в здание. Второй остался, затем тоже ушёл. Ни одного кадра, на котором он разговаривал бы с детьми, не было.

Марина переслала фрагмент администратору комплекса. Через полчаса та сообщила, что видела мужчину с обслуживающей бригадой, но фамилии не знает.

— Вентиляция, — уточнила она. — Или вытяжка в кафе. Это разные люди?

Воронцов попросил документы по работам. Никаких красных обводок вокруг лица, никаких публикаций с подписью «похититель». На снимке был человек, имевший полное право находиться у здания.

Фотограф разочарованно захлопнул ноутбук.

— А увеличить можете?

— Можем увеличить фотографию. Увидеть то, чего на ней нет, не можем.

Фотограф всё же задержался у двери.

— А мне это удалить? С площадки?

— Зачем?

— Там чужие дети. Я уже выложил в группу. Может, нельзя было.

Воронцов объяснил, что удалять ничего не нужно, а исходные снимки важно сохранить. Мужчина перестал прятать ноутбук и спросил, можно ли снять дополнительные фотографии: дверь, проезд, кусты. Он всё время предлагал работу, которую умел делать.

— Пока ничего не снимайте. Просто держите телефон рядом.

Когда тот ушёл, Алексей вернулся к последовательности кадров. За восемь минут до снимка рабочих объектив был направлен в другую сторону. Дети стояли в очереди к воротам, тренер объяснял упражнение. Кирилл обернулся к кому-то за кадром.

Алексей увеличил изображение. Позвал Марину.

— Посмотри. Может, контакт был раньше.

Она наклонилась к монитору.

— Или его мать позвала.

— Ольга в это время не на площадке. Ушла в аптеку.

Марина открыла соседний снимок. У края кадра появилась девочка с большой бутылкой воды. На третьем она протягивала бутылку кому-то из взрослых. Воронцов уже потянулся за телефоном, чтобы снова вызвать фотографа, но Марина нашла в списке фамилию Дани и позвонила его отцу сама.

Разговор занял меньше минуты.

— Это его младшая дочь. Он попросил детей повернуться для общего кадра. Кирилл обернулся на него.

Алексей убрал руку с телефона.

— Можно было и меня спросить, — сказала Марина.

— Я и спросил.

— Ты спросил, вижу ли я то же самое. Это другое.

Он не стал спорить. Записал рядом с номером кадра: «Обращение фотографа». Пометка заняла столько же места, сколько занимала бы удачная находка.

В коридоре их ждала мать ещё одного мальчика из команды. Сын стоял возле окна и водил пальцем по щели в пластиковом подоконнике. Женщина заговорила раньше, чем Алексей успел представиться:

— Он утром вспомнил. Я сказала, нужно обязательно рассказать.

— Как тебя зовут?

— Стёпа.

— Что вспомнил, Стёпа?

Мальчик посмотрел на мать.

— Про мужчину.

Она кивнула, помогая ему продолжить. Алексей предложил пройти в свободный кабинет. Стёпа сел на край стула, мать осталась стоять за его спиной. Воронцов попросил её тоже сесть, рядом, так, чтобы мальчик видел обоих.

— Расскажи с начала. Как вы собирались после занятия.

Стёпа начал с бутс. Кто-то спрятал его левую, он искал под скамейкой. Кирилл нашёл и бросил через раздевалку. Стёпа рассердился, потому что бутса попала в лужу. Потом они вышли не вместе: Стёпу задержал тренер.

— А мужчина? — не выдержала мать.

Воронцов повернулся к ней. Она прижала губы и больше не вмешивалась.

— Что было потом?

— Я вышел. Мама уже внутри была.

— А Кирилл?

— Его не было.

Про мужчину мальчик знал со слов другого ребёнка. Тот сказал утром в чате, что Кирилл «знал дядю с ремонта». Мать Стёпы прочитала переписку и стала расспрашивать. Сначала сын вспомнил, что взрослые разговаривали у сетки. Потом — что Кирилл смеялся. Потом мать показала фотографию, пересланную кем-то из родителей, и спросила: этот?

— Я сказал, может, этот, — произнёс Стёпа.

Женщина опустила глаза.

Алексей попросил показать чат. Сообщение написал Даня, сын фотографа. Речь шла о празднике, а не о четверге. «Знал» означало только, что Кирилл помахал рабочему. Даня стоял рядом. Не слышал слов, но видел жест.

Воронцов связался с отцом Дани, который ещё не успел доехать домой. Тот остановил машину и перезвонил. В этот раз Алексей не просил его искать лицо: попросил выяснить у сына, где стоял Кирилл и кто был рядом. Не показывать новые снимки. Не договариваться с другими родителями о том, что именно дети должны вспомнить.

Стёпа всё ещё сидел на краю стула.

— Я наврал? — спросил он.

— Ты рассказал, как помнишь. Сейчас мы разобрались, что видел ты, а что написал Даня.

— Я думал, надо про мужчину.

— Надо про то, что было.

Мать положила ладонь на спинку его стула, но не прикоснулась к сыну.

Даня подтвердил жест. Оказалось, до начала соревнований мяч вылетел за ограждение. Рабочий остановил его ногой и перебросил обратно. Кирилл поднял руку, благодаря. Фотограф в это время снимал девочку с бутылкой воды; события произошли рядом, но оказались на разных кадрах.

Воронцов записал и это. Впервые у них появилось не предположение о знакомстве, а маленькое, вполне обычное взаимодействие. Мяч, рука, ответный кивок. Ничего, ради чего мать стала бы предостерегать сына.

Когда Стёпа ушёл, Марина закрыла за ним дверь.

— В чате уже пишут, что Кирилл его знал давно.

— Попроси убрать.

— Уберут. А помнить будут.

Алексей снова открыл исходные снимки. Ему нужно было сохранить ту короткую последовательность, в которой ещё не было ни уверенных матерей, ни испуганных детей, ни его собственного желания поскорее назвать фамилию.

К вечеру Марина принесла список подрядчиков. Фамилия Серова появлялась в двух заявках на ремонт. Одна была сентябрьской, другая относилась к прошлой неделе. В день исчезновения официальных работ не значилось.

Список подрядчиков составляла бухгалтер, которую пришлось вернуть с дороги домой. Она вошла в кабинет в одной перчатке: вторую потеряла, пока искала пропуск. Положила на стол распечатанные счета и сразу сказала, что за подбор персонала не отвечает.

— Мне нужны документы, — ответила Марина.

— Вот документы. Здесь услуги. Фамилий может не быть.

В счетах действительно значились только работы: очистка, замена, демонтаж. Возле одной суммы стояло «дополнительный выезд». Бухгалтер закрыла пальцем край страницы, будто сумма могла заинтересовать их больше, чем причина появления человека у детской площадки.

— Кто подтверждает, что всё сделано?

— Начальник эксплуатации. Иногда управляющий.

— А кто видел, кем сделано?

Женщина сняла перчатку и положила её на колени.

— Администраторы. Смотря какая смена.

Воронцов нашёл в папке заявку с двумя фамилиями и сравнил со списком, составленным ночью. Одна совпала. Вторая была написана другим почерком, поверх зачёркнутой. Фамилию Серова внесли как замену человеку, который заболел.

— Это пятнадцатое число? — спросил он.

— Дата выполнения — да. Заявку могли раньше открыть.

Она достала телефон, позвонила начальнику эксплуатации. Тот пообещал перезвонить. Бухгалтер осталась сидеть; уходить до ответа, видимо, показалось ей почти признанием.

В соседнем кабинете звонил телефон. Кто-то говорил громко, с раздражением: родители опять требуют подтвердить слух, что похититель работал в раздевалке. Воронцов закрыл дверь.

— Он мог знать расписание? — спросила Марина.

— Оно висит на стене.

— Фамилии детей?

— В расписании нет.

— Контакты родителей?

— У меня нет. В программе администратора, наверное.

Бухгалтер посмотрела на дверь. До этого она отвечала как человек, которому нужно правильно разложить бумаги. Теперь вспомнила, что у неё дома тоже есть ребёнок и что его номер, возможно, лежит в такой же программе за похожей стойкой.

— Но там же пароль, — добавила она.

Начальник эксплуатации перезвонил. Голос шёл через громкую связь, прерывался дорожным шумом. Он помнил замену: первый рабочий действительно не приехал, второму поручили разгрузку и помощь с крепежом. В комнаты с детьми их не отправляли.

— Сколько их было?

— Двое.

— На фотографии один ушёл с коробкой, второй остался. Кто остался?

Мужчина попросил прислать снимок. Марина отправила только нужный кадр без подписей. В трубке долго молчали.

— Да, это тот, который на подмене. Павел. Серов.

Воронцов попросил описать работу по порядку. Сколько времени провёл с каждым, когда отходил, кто принял оборудование. Начальник начал уверенно, потом сам остановился:

— Нет. Не скажу, что всё время был рядом. Я на собрание уходил.

— На сколько?

— Минут сорок. Может, час.

Бухгалтер закрыла глаза. Именно из этих часов, не выделявшихся ничем неделю назад, теперь собиралась жизнь незнакомого мужчины.

— Почему фамилию исправили от руки? — спросил Алексей.

— Потому что другой приехал. У нас что, каждую бумагу перепечатывать?

— Кто проверил, что приехал именно он?

— Я с их начальником говорил. И раньше видел. Лицо знаю.

Разговор не дал ни тайного доступа к родительским номерам, ни свидетельства, что Серов входил в раздевалку. Зато появился человек, который лично видел его пятнадцатого числа и мог назвать время работ. До этого фамилия существовала только рядом с оплаченной услугой.

Марина попросила передать заявки за весь месяц. Бухгалтер раскрыла папку, но вдруг задержала руку.

— Вы в новостях скажете? Что из нашей фирмы?

— Сначала установим, что произошло.

— У нас женщины на стойке. Им уже пишут. Девочку сегодня посетитель снимал на телефон, говорил, она детей продаёт.

Воронцов позвонил дежурному, передал сообщение и попросил связаться с администрацией. Бухгалтер выпрямилась. Оказалось, именно ради этой фразы она и согласилась вернуться вечером: бумаги можно было выслать, а попросить за напуганную сотрудницу по электронной почте она почему-то не решилась.

Когда список был готов, женщина нашла вторую перчатку в рукаве пальто. Подняла, коротко улыбнулась и сразу спрятала улыбку.

— У меня дочь, — сказала она. — Я ей сейчас позвоню. Не вам мешаю?

Марина показала на свободный коридор.

После её ухода Воронцов вновь посмотрел на две заявки. Фамилия Серова появилась в комплексе раньше праздника и повторилась в день, когда дети играли перед камерами родителей. Человек приходил по работе, его знали в лицо и впускали без удивления. Это объясняло, почему Кирилл мог махнуть ему рукой. Пока ничто не объясняло, что случилось через неделю.

Алексей отдал копии сотруднику, проверявшему остальные десять фамилий. Попросил не менять порядок и не пропускать никого из-за новой находки. Тот кивнул, хотя взгляд уже остановился на Серове. Воронцов узнал этот взгляд: сам только что смотрел так же.

— Позвоним, — сказал Алексей.

— Уже. Недоступен. Начальник обещает найти.

Он посмотрел на фото ещё раз. Мужчина не прятался. Стоял боком к объективу, голова слегка опущена. На шее — тёмный шарф, один конец заправлен в куртку.

Воронцов добавил изображение в рабочую подборку для проверки. В ней уже было одиннадцать человек.

Глава 6

Суп

В первую ночь в чужом доме Кириллу дали суп. В тарелке плавал лавровый лист. Кирилл придвинул его ложкой к краю и спросил:

— Можно без этого?

Старший мальчик забрал лист двумя пальцами и положил на стол.

— Ешь.

Он называл себя Ильёй. Возраст не сказал. Кирилл сначала подумал, что ему столько же, сколько школьникам, которые играли вечером на площадке у дома, но Илья был выше и брился: на подбородке оставался красный порез.

За окном стояла темнота. Стекло отражало лампу, стол и кухонные шкафчики. Если отодвинуть стул, отражение двигалось вместе с ним. Разглядеть улицу не получалось.

— Я маме позвоню, и она меня заберёт, — сказал Кирилл.

Илья налил себе воды. Пальцы у него были в мелких белых царапинах.

— Сейчас нельзя.

— Почему?

Он не ответил.

Кирилл смотрел на дверь. Когда взрослый уходил, она щёлкала два раза. Сейчас он находился где-то в доме: сверху доносились шаги и скрип. Значит, если крикнуть, услышит.

Кричать Кирилл уже пробовал.

— Мне завтра в школу.

— Знаю.

— У нас английский. Надо принести рисунок.

Илья поставил стакан на клеёнку. На ней были лимоны. У бабушки раньше тоже лежала такая, только с виноградом.

— Ешь, пока тёплый.

Кирилл сделал несколько глотков супа. Внутри стало больно и одновременно захотелось есть сильнее. Это показалось предательством. Он отодвинул тарелку, потом вернул.

Илья не смотрел.

— Ты тоже не можешь уйти? — спросил Кирилл.

Старший мальчик поднялся так резко, что стул стукнул о стену.

— Я здесь живу.

Он забрал пустую кастрюлю, включил воду. Струя долго била в одно место.

— Я не хотел, — сказал Кирилл.

— Что?

— Ничего.

Шаги наверху стихли. Илья быстро выключил кран и посмотрел на дверь.

— Не говори ему, что спрашивал.

Кирилл кивнул. Слова у старшего мальчика получились совсем тихими, и это было страшнее стука стула.

Из-под стола ему были видны собственные шнурки. Один развязался, второй затянулся мокрым узлом. Кирилл хотел наклониться, но боялся потерять из виду лестницу.

— У меня нога болит, — сказал он.

Илья посмотрел под стол.

— Сними обувь.

Кирилл не двигался.

— Я не заберу.

Старший мальчик опустился на корточки. Не дотрагиваясь до кроссовка, показал пальцем, где подцепить шнурок. Кирилл потянул, узел стал ещё туже. Илья вздохнул и сел на пол.

— Можно?

Кирилл кивнул. Илья развязал узел, отодвинул язык. На большом пальце у него был вырезан полукруг ногтя, будто он долго сдирал заусенец.

Кирилл вынул ногу и сразу спрятал её под стул. Носок оказался мокрым. Почему-то захотелось сказать, что это не он специально, просто наступил в лужу. Но Илья принёс сухие носки, огромные серые, и положил рядом.

— Я сам, — сказал Кирилл.

— Сам.

Один носок натянулся почти до колена. Пятка висела над щиколоткой. Кирилл хотел засмеяться, как засмеялся бы дома, но смех не получился.

— У тебя какой размер?

— Сорок второй.

— У моего папы сорок третий. Только мама говорит, что один сорок третий, другой сорок четвёртый. Потому что он обувь выбирает час.

Илья посмотрел на него.

— Бывает.

— А у мамы тридцать восьмой. Она говорит, после меня выросла нога. Как она от меня могла вырасти?

Кирилл говорил и говорил, стараясь удержать здесь всех троих: папу у обувных полок, маму с коробкой, себя на мягкой скамейке. Илья слушал, не перебивая. Потом сверху скрипнула половица, и старший поднялся.

— Суп остынет.

— Я номер знаю, — быстро сказал Кирилл. — Мамы. Наизусть. Тебе только телефон найти.

Илья поднял с пола мокрые носки. Долго не мог сложить их вместе.

— Потом поговорим.

— Ты запомни сначала. Я скажу.

— Не надо сейчас.

Кирилл всё равно произнёс номер, тихо, слитно, как отвечал стихотворение. Илья не повторил ни одной цифры.

Он доел суп. На дне тарелки осталась маленькая нарисованная роза.

После ужина Кирилл попросился в туалет. Илья показал дверь рядом с лестницей и остался в коридоре.

На внутренней стороне двери была металлическая пластинка, а ручки не было. Кирилл стоял, прижимая ладонь к краю, чтобы дверь не закрылась совсем.

— Ты там? — спросил он.

— Здесь.

— Не заходи.

— Не зайду.

Ему пришлось отпустить дверь. Она не защёлкнулась, осталась узкая полоска света. Кирилл всё время смотрел на неё. В ванной пахло порошком, возле раковины стояли две щётки. Одна новая, ещё в прозрачной упаковке. Он не стал её трогать.

Когда вышел, взрослый был в коридоре.

Кирилл замер. Тот держал сложенную простыню и наволочку. Если бы встретился в магазине, оказался бы просто человеком, выбирающим постельное бельё.

— Руки помыл?

Кирилл кивнул, хотя не помыл. Мужчина взял его за запястье. Не сильно, но Кирилл не смог отдёрнуть руку.

— Сухие.

Он указал на ванную. Кирилл вернулся. Теперь пришлось открыть кран, намылить ладони, смыть. Полотенце висело слишком высоко; он вытер руки о брюки и тут же испугался, что это тоже заметят.

— Вот теперь спать, — сказал мужчина.

— Я хочу домой.

Взрослый посмотрел на Илью.

— Ты ему не объяснил?

Илья молчал.

— Завтра поговорим, — сказал мужчина Кириллу. — Сегодня поздно.

Это было самое знакомое из всего, что здесь происходило. Мама тоже иногда говорила так, когда он просил посмотреть ещё один ролик или вспомнил перед сном о поделке. Кирилл почти ухватился за слово «завтра», но взрослый уже прошёл мимо, не ожидая ответа.

Илья повёл его в маленькую комнату. На кровати лежало одеяло в пододеяльнике с оторванной пуговицей. Кирилл сел, не раздеваясь. Старший поставил возле кровати стакан воды.

— Он завтра меня отпустит?

Илья поправил край простыни.

— Ложись.

— Ты слышал? Он сказал, завтра поговорим.

— Я слышал.

— Значит, отпустит?

Старший сел на корточки возле кровати. Как недавно у стола, только теперь развязывать было нечего. Некоторое время он смотрел на пол.

— Я не знаю, — сказал он.

Кирилл вдруг ударил его ладонью по плечу. Удар вышел неловким, совсем слабым. Илья качнулся, но не отступил.

— Тогда зачем ты тут? — спросил Кирилл.

Он хотел спросить другое: зачем взрослый оставил с ним человека, который не может ничего сделать? Но получилось так, будто старший сам виноват в том, что существует.

Илья поднялся.

— Воду не опрокинь.

— Ты пойдёшь?

Тот остановился у двери.

— Мне надо.

— Куда?

Илья не ответил. Кирилл подтянул ноги на кровать. Ему стало стыдно за удар, но сказать «извини» означало отпустить единственного человека, который хотя бы говорил с ним.

— Здесь темно, — произнёс он.

Илья включил маленький светильник над столом. Яркая полоска упала на обои. Кирилл успел увидеть след от снятой полки: чистый прямоугольник, вокруг которого бумага пожелтела.

— Так?

Он кивнул.

Илья вышел. За дверью начался разговор. Слов Кирилл не разобрал. Потом взрослый сказал громче:

— Электричество у нас бесплатное?

Кирилл смотрел на лампу и ждал, что она погаснет.

— Я выключу потом, — ответил Илья.

Шаги удалились. Лампа осталась гореть.

Ночью Кирилл проснулся от холода. Стакан стоял на месте. Одеяло сползло, и он долго тянул его одной рукой, боясь высунуть вторую из рукава. У двери на полу лежала узкая тень. Сначала он решил, что это вещь, потом услышал дыхание.

— Илья?

Тень шевельнулась.

— Спи.

— Ты там сидишь?

— Да.

— До утра?

Ответа не было. Кирилл прислушался ещё немного и снова лёг. Он не знал, сидит Илья, чтобы не дать ему выйти, или чтобы он не оставался один. В ту ночь это был один и тот же человек.

Когда за окном посветлело, Кирилл ещё некоторое время лежал неподвижно. В комнате было тихо. Потом внизу зазвенела посуда, и он вспомнил, что взрослый обещал поговорить завтра. Завтра уже наступило.

Он сел. В носке сбилась пятка, и большой палец выглядывал сквозь тонкое место. Кирилл натянул ткань обратно и подошёл к двери.

— Илья?

Никто не отозвался. Он постучал, сначала одним пальцем, потом костяшками.

Послышались шаги. Дверь открыл взрослый. Вчера он был в куртке, теперь в серой кофте, застёгнутой только на нижние пуговицы. В руке держал чашку.

— Чего стучишь?

— Вы сказали, поговорим.

Мужчина сделал глоток. Кирилл видел на белом краю маленькую коричневую каплю.

— Умылся сначала?

— Нет.

— Ну так умойся.

Он отступил, освобождая проход. Кирилл не пошёл. Вчера обещание существовало вместе с темнотой, чужой лампой, Ильёй у двери. Теперь можно было говорить быстро и правильно, пока взрослый ещё не ушёл.

— Мама сейчас в школу поедет. Она меня будить будет. Ей надо сказать, что я тут.

— Давай сначала позавтракаем.

— Вы вчера тоже сначала сказали.

Взрослый опустил чашку. Кирилл почувствовал, что произнёс что-то запрещённое, хотя запрета ещё никто не объяснял.