Не переводи

— Вы хотя бы помогли мне понять, что она не отвергает меня окончательно, — сказал он тогда.

У Ирины пересохло во рту. Она слышала, как произнесённые ею слова становились рассказом о желаниях мёртвой женщины. И не остановила его даже после этого.

В последующие годы Ирине иногда казалось, будто она помнит в том телефонном разговоре каждый вдох. Но стоило попытаться восстановить порядок мелочей — где лежала ручка, открывала ли она окно, сколько раз перезванивала, — и память становилась ненадёжной. Она не могла поручиться, что за стеной сверлили именно в тот момент, когда Дмитрий спросил про вечер. Эти подробности менялись от воспоминания к воспоминанию. Только основные реплики оставались прежними. Ирина слишком много раз повторяла их мысленно, чтобы забыть, где сама заменила просьбу отказать человеку во встрече на просьбу дать ему время.

Однажды, спустя два года после гибели Анны, ей предложили вести семинар для начинающих переводчиков. Организатор хотел включить небольшую лекцию о «позитивных формулировках» на трудных переговорах. Ирина составила план, написала о необходимости не усиливать чужую агрессию, о разнице между буквальным переводом и живой речью. Потом наткнулась на пример с отказом: поставщик категорически не согласен, а переводчик предлагает покупателю вернуться к вопросу позднее. Ирина удалила пример без объяснения. На семинаре рассказала о другом случае, где неверно поняли меру длины. Никто ничего не заметил.

Она тогда уже знала, что не всякое смягчение опасно. Знала и то, что иногда буквальная передача звучит по-русски смешно, а по-французски грубо, и работу нельзя сводить к словарю. Это знание делало её вину не меньше, а конкретнее: случай с Анной не был сложной культурной коллизией. Там не существовало второго добросовестного прочтения. Ирина предпочла дать человеку надежду, которой отправительница сообщения не давала.

Когда она получила приглашение Элизы, первым движением было не написать отказ, а открыть переписку семилетней давности в поиске старого номера. Ничего нового там не обнаружилось — только обычные счета и договорённость о коротком переводе. Ирина закрыла почту. Если она снова поедет за подтверждением, которое снимет её ответственность, поездка повторит прежнюю ошибку в иной форме. Но если не поедет, Элиза так и не услышит от неё, что именно прозвучало по-русски после ясного французского отказа.

Теперь Элиза сидела напротив и ждала ответа.

— Я сказала: ей тяжело, дайте ей время, — произнесла Ирина. — И потом допустила, что к вечеру она будет готова поговорить. Вы не говорили ничего подобного.

Элиза долго смотрела на неё. За стеной раздался короткий стук — Ноэми закрыла шкафчик, затем включилась вода.

— Зачем? — спросила хозяйка.

Ирина приготовила за семь лет множество ответов. Потому что боялась ссоры. Потому что хотела сделать работу хорошо. Потому что Дмитрий выглядел несчастным. Потому что французский отказ показался ей слишком грубым для русских ушей. Ни один не отменял простого: она решила изменить смысл.

— Я подумала, что так будет спокойнее, — сказала она. — Что не нужно передавать человеку отказ в такой резкой форме.

— Он был резким?

— Он был ясным.

Элиза опустила глаза на собственные руки. Её пальцы были сухими, вокруг ногтей виднелись следы садовой земли.

— Анна очень старалась объяснить мне, чего хочет, — проговорила она. — У неё хватало французского, чтобы заказать еду и рассказать, в каком городе живёт. Для этой просьбы она выбирала слова долго. Я спрашивала её несколько раз, потому что не хотела ошибиться. А потом вы решили, что её ответ можно сделать приятнее.

Ирина слушала, не перебивая. Это были не новые факты. Но впервые она представляла, что ясная фраза могла быть результатом другого трудного разговора, который состоялся ещё до телефонного звонка. Для Ирины отказ был двумя короткими предложениями. Для Анны, возможно, целым усилием.

— Да, — сказала она.

Элиза не подняла голоса.

— Она сердилась, когда я передвигала её вещи, — вдруг произнесла хозяйка. — Говорила, что если чашка стоит на неправильном месте, это ещё не повод переставлять её без разрешения. Мне казалось смешным, что можно так переживать из-за чашки. Она говорила совершенно серьёзно, а через минуту сама над собой смеялась.

Ирина не ожидала услышать об Анне ничего такого. В её памяти погибшая почти не имела привычек: имя, профессия, номер комнаты, отказ, лестница. Всё остальное она бессознательно убрала, чтобы сосредоточиться на собственном поступке.

— Она занималась керамикой? — осторожно спросила Ирина. Когда-то Дмитрий упоминал мастерскую.

— Да. Показывала мне фотографию миски, которая треснула при обжиге. Говорила, что из неё получится лучший цветочный горшок на свете, если не притворяться, будто трещины нет. Не знаю, насколько хороший вышел бы горшок. Она любила спорить из-за нелепых вещей.

Элиза резко поднялась.

— Простите. Я не хотела сейчас разговаривать об этом.

— Вы спросили, помню ли я слова. Я должна была ответить давно.

— Должны были, — согласилась хозяйка. — Но не сегодня их менять уже поздно.

На столе перед Элизой стоял сахар в открытой фарфоровой миске. Хозяйка дважды попыталась прикрыть её крышкой и оба раза останавливалась, заметив, что ручка у крышки отколота. Ирина смотрела на эту маленькую неоконченную работу, потому что смотреть прямо на женщину было трудно.

— Я не приехала просить вас сказать, что всё было не так страшно, — произнесла она наконец. — Вы не обязаны меня утешать.

Элиза отодвинула миску.

— А чего вы ждёте? — спросила она.

Ирина приготовила несколько честных ответов и теперь не была уверена ни в одном. Сказать «извиниться» было бы правильно, но этого слова для происходящего оказалось мало. Она хотела узнать, что произошло после звонка. Хотела, чтобы Элиза признала: один перевод не мог заставить взрослого мужчину приехать. Хотела, чтобы Дмитрий подтвердил, что не получил разрешения. И одновременно боялась такого подтверждения: тогда пришлось бы оставить рядом две правды, не отменявшие друг друга.

— В тот день я подумала, что, если он услышит прямой запрет, разговор станет опаснее, — сказала Ирина. — Не потому, что вы просили меня его скрыть. Это я решила. Я боялась резкости. Мне казалось, можно дать всем несколько часов.

— Несколько часов для чего?

— Чтобы успокоиться.

— Ей не требовалось несколько часов, чтобы решить, с кем говорить.

Ирина кивнула. Элиза не повысила голоса, но в её коротком вопросе прозвучало больше раздражения, чем во многих обвинениях Дмитрия. Хозяйка не собиралась обсуждать качество перевода как недоразумение между специалистами. Для неё за словами стоял человек, которому уже хватило сил попросить оставить его в покое.

— Я слышала у вас тогда очень спокойный голос, — сказала Элиза. — И подумала, что, если мы договорились с переводчицей, это значит, он тоже поймёт.

— Вы не могли знать, что я сказала ему.

— Не могла. Но я услышала, как вы поблагодарили меня. И поверила, что сделала всё, о чём Анна просила.

Обе замолчали не из-за недостатка слов. Ирина впервые представила, что в той же самой паузе, которую она вспоминала как собственный выбор, другая женщина услышала окончание трудного дела. Элиза повесила трубку и пошла заниматься гостиницей, полагая, что ясно передала простую просьбу. А Ирина продолжила разговор с человеком, которого хозяйка не слышала.

— Я должна была связаться с вами позже, — сказала Ирина. — Хотя бы когда узнала, что она погибла.

— Да, — ответила Элиза. — Хотя бы чтобы я знала, что он услышал.

Это не было прощением. Ирине показалось облегчением хотя бы то, что хозяйка не попыталась сделать из ответа что-нибудь утешительное.

Ирина могла бы сказать, что ей жаль. Она не сказала, потому что слышала, как в таком извинении уже готова спрятаться просьба о прощении. Элиза не обязана была её прощать, и уж тем более этого не могла сделать Анна.

Они прошли к стойке. На краю столешницы лежали папка с параметрами дома и две ручки. Элиза закрыла папку, хотя покупатель ещё не приехал. Потом поставила её ровно, совместив угол с краем дерева.

— Дмитрий знает, что вы были тогда переводчицей, — сказала Ирина.

— Конечно. Он знал, когда согласился приехать.

— Вы говорили ему, что собираетесь спрашивать о прошлом?

— Я не обещала, что мы будем говорить только о гостинице.

— Он может отказаться от встречи.

— Может. Вы тоже можете. Я это понимаю.

Но Элиза произнесла последнюю фразу тоном, который не предполагал, что кто-то действительно воспользуется возможностью уйти.

На улице заурчал двигатель. Из окна гостиной Ирина увидела тёмный автомобиль, остановившийся у ограды. Мужчина вышел, оглядел дом, проверил что-то в телефоне. Он был старше, чем на фотографии, присланной при заказе, плотнее в плечах. Его движения оставались деловитыми и уверенными: он не торопясь достал из машины лёгкую куртку и закрыл дверь.

Ирина ощутила, что ещё не закончила разговор с Элизой. Ей хотелось сказать одну вещь — не об ошибке, а о том, что никто не знает, чем завершилось бы то утро, если бы она перевела буквально. Но она не имела права превращать отсутствие уверенности в удобное оправдание.

— Я сегодня расскажу ему, что именно сказала, — произнесла она. — При вас. Не сейчас в дверях, а когда мы сможем поговорить.

Элиза кивнула, не выразив ни согласия, ни благодарности.

В холле прозвенел звонок. Хозяйка пошла открывать, а Ирина задержалась у стойки, глядя на ручки. Обе были совершенно исправны. Ей почему-то захотелось проверить их на бумаге.

— Ирина, — сказал знакомый русский голос за её спиной. — Вот уж действительно мир тесен.

Она обернулась. Дмитрий стоял рядом с Элизой и улыбался так, как улыбаются люди, встретив старого делового знакомого. Он протянул руку. Ирина пожала её, прежде чем успела решить, хочет ли делать это.

— Здравствуйте, Дмитрий.

— Сколько лет. Хорошо, что вы здесь. Надеюсь, на этот раз нам удастся всё друг другу объяснить.

ГЛАВА 4. ОСМОТР

Первые двадцать минут Дмитрий вёл себя так, как и должен вести себя человек, собирающийся купить небольшой отель. Он спросил про отопление, сезонную заполняемость и договоры с поставщиками, уточнил, сколько комнат можно использовать без ремонта. На слова Элизы о постоянных гостях заметил, что постоянные гости после смены владельца иногда перестают быть постоянными. Ирина перевела это без смягчения. Хозяйка согласилась, не обидевшись.

На слове «насос» Ирина запнулась, затем нашла нужное название. Дмитрий спросил, не сложная ли терминология.

— Нет. Просто у меня самой насос сломался. Всю неделю пытаюсь договориться о ремонте.

— Не греет?

— Пока греет. Течёт.

Он кивнул и вернулся к хозяйке, дожидавшейся перевода своего ответа.

Это было почти облегчением. Ирина ожидала от Дмитрия попытки с первых минут занять разговор прошлым, но он достал из кармана тонкий блокнот, начал записывать цифры и даже попросил не торопить Элизу с ответом. Его внимание к деловым деталям выглядело не театральным. На вопрос, намерен ли он сам управлять гостиницей, он ответил, что пока обсуждает возможность нанять управляющего, но сначала нужно понять экономику. После перевода Элиза сказала, что управляющий здесь не должен жить в другом городе, иначе мелочи будут решаться по телефону слишком поздно.

— Она знает, о чём говорит, — заметил Дмитрий. — У меня похожая проблема с людьми на расстоянии.

— Вы согласны? — уточнила Ирина.

— С тем, что на месте должен быть человек, да. С тем, что надо обязательно жить здесь, пока не знаю.

Ноэми принесла из подсобки тяжёлую коробку с запасными абажурами. Остановилась в дверях, оценивая расстояние до шкафа, куда их требовалось убрать. Дмитрий без просьбы встал, подошёл и показал на коробку. Ноэми ответила коротким французским «спасибо» и передала её. Он поднял коробку с видимым усилием, поставил на нижнюю полку, затем отступил, не ожидая благодарности через переводчицу. Элиза сказала, что давно нужно было освободить проход.

Ноэми поблагодарила Дмитрия ещё раз, уже из коридора. Он не услышал её слов, зато, обернувшись на голос, коротко кивнул.

Они прошли по комнатам. В одной стояли две узкие кровати, в другой — широкая, с аккуратно отутюженным покрывалом. Дмитрий попросил открыть шкаф, проверил окна, заметил трещину в плитке ванной. Элиза прямо сказала, что трещина косметическая и плитку не меняли, чтобы не трогать соседние. Ирина с удивлением обнаружила, что почти не нужно вмешиваться: люди честно обсуждали плохую плитку, старый пол и расход электричества. Для разговоров о реальных вещах им хватало её обычной работы.

У верхнего выхода во двор Дмитрий впервые изменился. Ирина увидела, как он замедлил шаг, когда Элиза показала на стеклянную дверь. Она уже собиралась объяснить, куда ведёт лестница, но он перебил:

— Я сюда не пойду. Здесь ступени мокрые.

— Мы можем показать с другой стороны, — сказала Ирина и передала Элизе его просьбу.

— Они безопасны, — ответила хозяйка. — Перила крепкие. Можно спуститься и выйти прямо к парковке.

Дмитрий посмотрел на свои ботинки, чистые, с гладкой подошвой.

— У меня не та обувь. Не вижу смысла рисковать.

Ирина перевела. Элиза молча открыла дверь, впуская запах дождя. Площадка была широкой ровно настолько, чтобы двум людям разойтись, если один не останавливает другого. Внизу куст сирени закрывал часть стены. На влажных ступенях светлели следы недавно вытертой воды. Элиза простояла там несколько секунд, затем закрыла дверь.

— Сюда можно подняться из сада, — сообщила она. — Иногда гостям удобнее. Летом здесь приятно сидеть вечером.

Дмитрий не спросил, где именно упала Анна. Он и так знал место. Ирина почувствовала укол, когда подумала, что раньше приписала бы отказ идти наружу исключительно чувству вины. Теперь она не была уверена. Страх мог быть перед памятью, перед обвинением, перед собственными руками или просто перед встречей с местом чужой смерти. Никакой вывод не вытекал из того, как человек посмотрел на мокрую древесину.

Внизу Ноэми напомнила о мастере: он должен был прийти к половине второго и пока задерживался. За оградой проехала машина; на кухне работало радио. Дмитрий спросил, бывает ли здесь шумно ночью. Элиза ответила, что зимой слышен ветер со стороны холма, но грузовики на эту улицу почти не заезжают.

— А персонал? — спросил Дмитрий. — Сколько человек работало в прошлом сезоне?

Элиза перечислила сотрудников. Ноэми помогала с уборкой и завтраками, на выходные иногда приглашали ещё одного работника, в разгар сезона — сезонного администратора. Она делала большую часть дел сама, чего уже не хотела скрывать.

Дмитрий попросил ещё раз показать комнату возле наружной лестницы. Элиза ответила не сразу. Потом достала из кармана ключ с синей птицей на деревянной бирке.

— Я её уже видела, — сказала Ирина.

— Я знаю. Он не видел.

Они поднялись по внутренней лестнице. Дмитрий держался на ступень позади, и Ирине всё время хотелось обернуться: не отстал ли. У двери он вдруг остановился.

— А вы не можете просто открыть? — спросил он. — Без рассказа о том, что здесь было.

Ирина перевела. Элиза вставила ключ и толкнула дверь.

В комнате пахло краской и сухим деревом. Две кровати были сдвинуты вместе, над изголовьем висела дешёвая репродукция с лодками. На подоконнике лежал деревянный брусок, которым подпирали створку. Дмитрий посмотрел сначала на него, потом на кровати.

— Всё другое, — сказал он.

— Здесь останавливались люди. Нельзя было оставить комнату такой.

— Я не говорю, что нельзя.

Но, получив перевод, Дмитрий всё же прошёл между кроватями, прикинул расстояние до двери, тронул штору. Никакой вещи Анны здесь не осталось. Ирина смотрела на его спину и думала, что семь лет представляла эту комнату пустой.

Элиза открыла шкаф. Внутри лежало запасное одеяло и стояли две вешалки.

— В прошлом году здесь жили молодожёны. Им не понравились раздельные кровати. Мы с Ноэми сдвигали их, а они сами уехали через два дня: поссорились.

Дмитрий коротко засмеялся, когда Ирина перевела. Элиза посмотрела на него настороженно.

— Простите, — сказал он. — Не над этим. Я тоже хотел бы сейчас спросить, можно ли сдвинуть кровати. Или почему шторы другие. Нормальный вопрос задать.

Ирина передала. Хозяйка отступила от шкафа, освобождая ему место.

— Шторы заменили, потому что старые выгорели. И здесь станет темнее, если закрыть ставни. Пусть попробует.

Дмитрий подошёл к окну. Створка подалась туго, брусок упал на пол. Он нагнулся и неожиданно долго оставался внизу, опираясь ладонью о колено. Ирина уже открыла рот, чтобы спросить, нужна ли помощь, но он выпрямился с бруском в руке.

— Вы знали, где лежит её сумка? — спросил он хозяйку через Ирину. — Тогда.

— На стуле. Или у кровати. Я не помню.

— Я тоже не помню, — сказал он. — А мне всё кажется, должен.

Элиза забрала брусок и поставила на подоконник. Дмитрий ждал. Она не стала помогать ему вспоминать.

У выхода он задержал взгляд на синей птице, нарисованной на ключе.

— Анна?

Элиза кивнула. Ирина повторила это по-русски, хотя он уже понял.

— Можно сфотографировать?

Хозяйка протянула ключ на ладони. Дмитрий навёл телефон, но не снял. Посмотрел поверх экрана на Элизу, потом опустил аппарат.

— Не надо. Простите.

Он вышел первым. Элиза осталась запирать комнату. Ключ не попадал в скважину, и Ирина осторожно придержала дверь, чтобы та не двигалась.

— Не потому, что ему всё равно, — сказала хозяйка по-французски. — Я это понимаю.

Снизу Дмитрий позвал Ирину: он хотел узнать, сколько комнат выходит на дорогу. Она отозвалась и пошла за ним. Элиза ещё раз повернула ключ, проверяя замок.

Внизу Дмитрий открыл свой блокнот. На странице оставались три числа, записанные в начале осмотра. Он спросил о расходах на отопление; Элиза назвала сумму, а затем поправилась: это за полгода, не за год. Ирина повторила обе цифры. Дмитрий зачеркнул первую и попросил воды.

Дмитрий поставил стакан на стол, чтобы освободить руки, и достал из внутреннего кармана сложенный лист. Ирина уже потянулась за ним, но он не отдал.

— Это пока не для перевода. Я сам не знаю, буду ли делать.

На листе был напечатан фасад гостиницы — та же фотография, которую Ирина видела в объявлении. Над входом поверх старой вывески кто-то добавил короткое женское имя. Кириллических букв не было, но Ирина узнала его сразу.

— Вы хотите переименовать?

— Если куплю. Пока только думал. Место хорошее, название у него никакое.

Элиза обошла кресло и остановилась рядом с ними. Дмитрий сложил лист, но не настолько быстро, чтобы она ничего не успела заметить.

— Что это? — спросила хозяйка.

— Покажите, — сказала Ирина Дмитрию. — Она увидела.

— Так я же не прячу.

Он развернул фотографию и протянул Элизе. Та взяла лист за самый край, как брала до этого план с отмеченными размерами комнат. Несколько секунд разглядывала. Потом перевернула: на обороте ничего не оказалось.

— Это он придумал?

— Да.

— И что здесь будут делать?

Дмитрий, получив перевод, нахмурился.

— Гостиница останется гостиницей. Я не собираюсь делать музей.

Элиза поднесла фотографию ближе к окну. Ирина ждала отказа, резкой фразы о том, что он не имеет права. Вместо этого хозяйка сказала:

— Буквы будут плохо видны. Там навес. Нужно либо ниже, либо совсем в другом месте.

Дмитрий посмотрел на неё, потом на Ирину, проверяя перевод.

— Она про вывеску?

— Да.

— Можно переделать навес.

— Тогда зимой будет заливать ступеньку, — ответила Элиза. — Уже пробовали.

Она положила лист на стол. Прижала угол стаканом, чтобы фотография не свернулась. Имя осталось посередине, над крошечной дверью.

— Я думал, ей бы понравилось, — сказал Дмитрий.

Ирина перевела. Хозяйка потёрла переносицу.

— Она говорила, что хотела открыть гостиницу?

— Нет. Мы обсуждали мастерскую с местом для гостей. Чтобы люди могли приехать на несколько дней и поработать. Не здесь. Вообще.

— Это она хотела?

Он ответил не сразу.

— Я предлагал. Она говорила, что тогда всё время уйдёт на гостей, а не на работу. Но ей нравились такие места.

За дверью что-то тяжёлое проехало по плитке. Ноэми перевозила коробки, и одно колесо тележки выстукивало каждый шов. Дмитрий прислушался, словно звук мог закончить разговор вместо него.

— Я не спрашивал вас, можно ли мне назвать гостиницу, — произнёс он наконец. — Просто показал.

— Нет, — ответила Элиза после перевода. — Не спрашивал. И я не говорила, что нельзя.

Она достала стакан, удерживавший фотографию, и сделала глоток из него. Заметив, что это стакан гостя, извинилась. Дмитрий махнул рукой: неважно.

— У меня осталось много фотографий, — продолжил он. — На телефоне, на компьютере. Всё время думаю, надо куда-нибудь собрать. А потом открываю, и там она всё время моложе меня. Когда имя на здании — не нужно открывать.

Он усмехнулся, не дожидаясь, пока Ирина закончит перевод.

— Глупость сказал. Сотрите последнюю часть.

— Я уже передала.

Элиза смотрела на напечатанное имя. Потом подняла фотографию и вернула ему.

— Я бы не смогла отвечать по телефону, — сказала она. — Каждый раз произносить. Люди будут звонить, спрашивать про завтрак, про собаку. Нужно будет просто отвечать.

— Вас же не заставляют здесь работать.

Получилось резко. Дмитрий услышал это сам: отвёл глаза и добавил, что говорил о возможности, а не о том, чтобы выгнать её. Ирина перевела обе фразы. Элиза сняла очки, висевшие у неё на шнурке, и долго протирала стёкла краем кофты.

— Я понимаю, — сказала она. — Если продам, здесь многое будет не по-моему. Я сама позвала покупателя.

Дмитрий сложил фотографию по старому сгибу. Он уже почти убрал её, когда хозяйка попросила посмотреть ещё раз.

Ирина отступила, освобождая ей место. Снаружи было видно настоящее крыльцо. Между ним и картинкой почти не было разницы: на фотографии ещё зеленели листья, а теперь сирень стояла голая.

— Мне не нравится, что это красиво, — произнесла Элиза.

Ирина переспросила. Хозяйка повторила теми же словами. Дмитрий слушал перевод, держа фотографию перед собой.

— Я хотел, чтобы было красиво, — сказал он. — Не назло вам.

— Я знаю.

Она вернула лист. Дмитрий убрал его во внутренний карман, не скомкав. Ирина ожидала, что он предложит выбросить, пообещает отказаться от замысла. Он только спросил, можно ли потом сфотографировать навес снизу. Ему нужно было понять, что там действительно нельзя менять.

Элиза кивнула. Но, когда он поднялся, попросила сперва допить воду. Она уже взяла второй стакан и держала его так, что пришлось бы поставить обратно, если он откажется. Дмитрий сел, хотя пить больше не стал. Ирина видела край сложенной фотографии, высовывавшийся из кармана. Он заметил её взгляд и поправил куртку.

Когда они снова спустились на первый этаж, возле служебного входа кто-то негромко постучал. Ноэми выглянула из кухни и объявила, что пришёл мастер по оконному уплотнителю. Элиза поморщилась: о визите предупредили заранее, но она успела о нём забыть. Дмитрий закрыл блокнот, словно получил неожиданную возможность проверить не только состояние дома, но и то, как им управляют.

Мастер был невысоким, одетым в синюю рабочую куртку. Он поздоровался, вынул из кармана маленькую металлическую рулетку и попросил показать окно. Ничего необычного: резина отошла в одном углу, после дождя на подоконнике оставалась влажная полоса. Ноэми держала створку, пока он осторожно проверял раму. Элиза стояла рядом и перечисляла всё, что уже пыталась сделать сама.

— Если хотите, сейчас закреплю, — сказал мастер. — Но это временно. Лучше заменить всю полосу, тогда не придётся возвращаться зимой.

— Временное не нужно, — ответила Элиза. — Я не хочу показывать покупателю исправленное на один день окно.

Она произнесла это при Дмитрии и вопросительно посмотрела на Ирину. Та перевела без пояснения, что хозяйка особенно честна. Дмитрий приблизился, попросил открыть створку и сам провёл пальцем вдоль щели. Он не стал изображать специалиста; спросил только, насколько долго можно пользоваться окном до ремонта.

Мастер назвал срок приблизительно и уточнил, что в таком виде окно лучше не оставлять на всю зиму. Дмитрий попросил Ирину передать: он готов вернуться к вопросу, когда увидит цену работы. Элиза согласилась. Мастер записал размеры на обычном листке из блокнота и обещал позвонить в понедельник. Разговор занял меньше десяти минут. Никому не пришлось доказывать, что он хороший человек; достаточно было признать, что окно требует ремонта.

Когда мастер ушёл, Элиза открыла кран, чтобы сполоснуть руки. Вода ударила по дну мойки слишком громко. Она уменьшила напор и сказала: