Не переводи

Марк Вельский

Не переводи

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОБЩИЙ ЯЗЫК

ГЛАВА 1. УДОБНЫЙ ЧЕЛОВЕК

В десять семнадцать Ирина Белова нашла слово, которое оба участника переговоров искали уже четверть часа, и впервые за утро получила удовольствие от работы.

На экране ноутбука французский мастер развернул перед камерой тяжёлую деревянную доску. Она была широкой, неровной, с тёмной полосой вдоль края; справа виднелась кисть его помощника, который удерживал вещь от падения. Российский дизайнер, находившийся в другом окне видеосвязи, называл эту неровность то живой кромкой, то естественным краем, то древесной линией. Мастер морщился: по-французски всё это звучало либо как дефект, либо как повод ничего не обрабатывать.

— Он хочет, чтобы края не выглядели обрубленными, — объяснил дизайнер. — Но чтобы и не создавалось впечатления, будто мы пытаемся имитировать лес.

Ирина попросила обоих помолчать. На бумаге перед ней лежали не записанные предложения, а отдельные слова: стык, след инструмента, открытый, естественный. В конце концов она сказала мастеру, что речь идёт о кромке, у которой сохранён характер дерева, но убраны случайные повреждения. Мастер медленно провёл пальцем по доске, улыбнулся и произнёс короткое французское выражение, которого дизайнер не знал. Ирина перевела его как «обработанная естественность».

— Именно, — сказал дизайнер с таким облегчением, словно она не перевела фразу, а освободила его из тесной комнаты.

В такие минуты Ирина понимала, зачем осталась во Франции. Не ради возможности заказать кофе без акцента, не ради красивых названий улиц, которые первые два года воспринимала как обещания, а потом научилась не замечать. Ей нравилось, когда два человека, до этого бесконечно поправлявшие друг друга, вдруг начинали говорить об одном и том же.

Через пять минут дизайнер попросил снизить цену за образцы. Мастер ответил ясно: никакой скидки он предложить не может. Ирина успела сказать по-русски: «Он сейчас не готов обсуждать скидку», — и только потом ощутила знакомое маленькое неудобство, словно перепутала ногу, начиная идти.

— Совсем не готов? — уточнил дизайнер.

— Он сказал, что скидки не будет, — поправила себя Ирина. — Это не временная отсрочка. Простите, я смягчила формулировку.

Мастер не понял русского обмена, но подождал, пока она закончила, и позволил ей передать дизайнеру просьбу об изменении количества образцов. Они нашли другое решение. Никто не обиделся. Заказ завершился в десять пятьдесят восемь.

Сразу после звонка дизайнер прислал фотографию другой доски и короткое сообщение: «Вы спасли нам разговор. Без вас мы бы решили, что мастер упрямится из принципа». Ирина прочла его дважды. Ей всегда нравилось ощущать, что она способна снять непонимание, которое люди сами уже не замечают. Сегодня это удалось. Мастер не изменил цену, дизайнер не получил обещанной скидки, зато они согласовали количество образцов и срок доставки. Никто не потерял лица.

Она открыла рабочую запись и внесла в неё новое слово, найденное утром. Рядом поставила маленькую пометку о границах значения: «Описывает фактуру, не качество». Иногда запись из двух слов могла пригодиться через годы. Профессия приносила Ирине удовольствие именно такими минутами — когда она находила точное выражение и оно переставало быть её находкой, становилось частью чужого понятного разговора.

Было двадцать минут двенадцатого. Ирина закрыла файлы с образцами, поставила чашку в мойку и вновь открыла письмо Элизы. В нём стояли два имени, которые она знала слишком хорошо. Счёт мастеру был отправлен, обычная работа закончена. Теперь оставалось решить, зачем она согласилась на другую.

Семь лет назад она не исправилась.

Тогда хозяйка небольшого французского отеля сказала о своей постоялице: «Она не хочет вас видеть. Не приезжайте». Ирина передала русскому мужу женщины: «Ей сейчас тяжело. Дайте ей немного времени». На его вопрос о том, можно ли попробовать вечером, она ответила, что, возможно, к вечеру станет легче.

Через несколько часов Анна Лебедева погибла после ссоры с мужем на наружной лестнице этого отеля.

Ирина не умела забывать ни заменённый отказ, ни голос Дмитрия Лебедева, сообщившего ей спустя некоторое время, что произошёл несчастный случай. Он произносил это выражение удивительно бережно, будто от правильного ударения зависело, можно ли будет дальше жить.

Теперь тот же Дмитрий хотел купить тот же отель. А Элиза Моро, хозяйка, наняла Ирину для переговоров.

В другом окне ноутбука висело письмо, которое она перечитывала последние две недели. Элиза написала вежливо и обстоятельно: гостиница закрыта для гостей на время подготовки продажи, покупатель из России, требуется последовательный перевод при осмотре объекта и обсуждении основных условий. Сразу были указаны имя Дмитрия, примерное расписание и ставка. Последнее предложение звучало не как деловое: «Я думаю, продажа поможет закончить историю, которую мы обе помним».

Ирина ответила не сразу. Она могла отказаться. У неё было достаточно других клиентов, хотя доходы сентября не покрывали летних расходов и замену вышедшего из строя отопительного насоса она всё ещё откладывала. Работа оплачивалась хорошо; это было только частью причины. Другая часть заключалась в том, что семь лет она репетировала извинение, так и не выбрав человека, которому следовало его произнести.

Перед поездкой оставалось закончить ещё одно дело. На телефоне горело напоминание перезвонить мастеру, который должен был проверить отопление в её квартире. Ирина набрала номер, слушая, как за стеной соседка переставляет мебель. Мастер предложил прийти в понедельник в семь утра и попросил заранее оставить ключ у консьержа.

— Я буду дома после девяти, — сказала Ирина.

— В девять не смогу. Тогда на следующей неделе. Но если у вас потечёт снова, не обижайтесь.

Она почти произнесла привычное «попробую что-нибудь придумать». Служебная поездка, ещё один заказ, чужие ключи — всё уже успело сложиться в список неудобств, которые она могла бы взять на себя, лишь бы мужчина не раздражался. Но вместо этого спросила, есть ли другой мастер в их компании. Мужчина назвал телефон диспетчера, не повысив голоса, и на этом разговор закончился.

По новому номеру ответил диспетчер. Другой мастер сможет уточнить время после пяти, сам позвонит. Ирина попросила передать, что до восьми будет на работе и ответит не сразу.

Она открыла рабочий календарь. На пятницу было записано: «Les Aulnes. Осмотр. 13:00». В заметках ниже стояли французские слова для котельной, водостока и доли сезонной загрузки. Она выучила их не сегодня. В этом было утешение: знать предмет разговора и уметь работать она не перестала. Беспокойство касалось не языка. Оно начиналось там, где другой человек ожидал от неё чего-то большего, чем перевод.

На листке со стоимостью заказа Элиза подчеркнула дополнительную оплату за возможные часы в субботу. Ирина не могла сказать, что деньги ей безразличны. Вчера в супермаркете она вернула на полку хорошее оливковое масло, выбрав бутылку подешевле. Но и говорить себе, будто едет исключительно ради оплаты, было бы слишком удобным объяснением.

Она посмотрела на часы. До выезда оставался час. Сумка для работы уже лежала у дверей: блокнот, ручки, бутылка воды, зарядка, телефон с записанным адресом. Кроме обыкновенных вещей в сумке были бумажные платки — привычка, которая смешила бывшего партнёра. Он говорил, что Ирина всегда готова к тому, что кто-нибудь рядом с ней расплачется. Она не спорила. Точнее, тогда она говорила: «Может быть», хотя хотела сказать: «Не надо так обо мне».

На кухне чуть подгорел тост. Ирина выбросила его, сделала второй и съела стоя. Из окна был виден противоположный фасад: соседка тащила велосипед через двор, перед пекарней остановился фургон. Она проверила, закрыта ли форточка, и взяла сумку.

Она открыла переписку с Соней, коллегой из другого города, и отправила адрес отеля с комментарием: «Сегодня там работаю. Вечером вернусь». Соня ответила почти сразу: «Вижу. Если задержишься, напиши. И удачи».

Ирина не рассказывала ей всего. Соня знала об ошибке семилетней давности, о погибшей женщине и о том, что Ирина воспринимает эти события как связанные. Она не знала подробностей нового заказа: Ирина и сама избегала рассказывать о нём вслух, как будто произнесённое имя делало её решение менее разумным.

Она набрала номер Элизы. Гудки тянулись дольше обычного.

— Мадам Моро, это Ирина. Я выезжаю по плану, буду около часа.

— Хорошо. Здесь сегодня довольно сыро, возьмите что-нибудь тёплое. Вам удобно будет работать с небольшими перерывами?

— Да. Я получила вашу информацию о доме.

— У нас есть время до вечера. Если покупатель захочет перенести обсуждение на завтра, я не возражаю.

Элиза говорила обычным тоном человека, который заботится о госте заранее. Ирина почти поверила, что всё можно будет провести как обыкновенный заказ.

— Мне бы хотелось до его приезда поговорить с вами, — сказала она.

На том конце возникла недолгая пауза. Издалека донёсся звон посуды.

— Да. Мы обязательно поговорим.

После разговора Ирина взяла куртку, но телефон снова завибрировал. Элиза отправила короткое сообщение: «Дмитрий знает, что переводить будете вы. Он не возражает». И следом другое: «Пожалуйста, останьтесь столько, сколько понадобится, даже если мы не уложимся в отведённые часы. Я хочу, чтобы это были именно вы».

Ирина перечитала последнюю фразу. Семь лет назад она была нужна, потому что знала два языка. Сегодня язык едва ли был главным.

Она могла написать, что согласна только на оплаченные часы. Могла потребовать обсуждать прошлое вне рабочего времени или вовсе снять заказ. Вместо этого открыла дверь, подхватила сумку и, уже на лестнице, отправила короткое: «До встречи».

Ответ ушёл раньше, чем она успела дописать: «До восьми». Ирина посмотрела на закрытую дверь квартиры и убрала телефон в сумку.

ГЛАВА 2. ДОМ НА ПРОДАЖУ

С дороги отель казался жилым домом, который терпеливо ждёт приезда родственников. У ворот не было ни цепи, ни рекламного щита с крупным словом «ПРОДАЁТСЯ». Небольшую табличку «Les Aulnes» прикрывала ветка, покрытая жёлтыми пятнами ранней осени. На дорожке лежали листья, убранные к краям так аккуратно, будто кто-то хотел сохранить их присутствие, не позволяя им мешать.

Ирина остановила машину у невысокой ограды. Дорога за её спиной продолжалась к жилым домам, дальше был перекрёсток, пекарня и маленькая остановка. В соседнем саду человек стриг изгородь. Ветер уносил запах мокрой земли и едва слышный звук рабочего радио. Отель не был ни одиноким, ни заброшенным. Именно это почему-то усилило её тревогу: ничто не обязывало день здесь становиться драмой.

Из открытой двери вышла женщина в сером кардигане, держа в одной руке складные полотенца.

— Вы, должно быть, переводчица? — спросила она по-французски. — Я Ноэми.

Её голос был практичным и чуть запыхавшимся. Она показала, где можно оставить машину, и протянула руку, не пытаясь перехватить сумку. Потом посторонилась, пропуская Ирину в прохладный холл.

Справа стояла стойка с маленьким латунным звонком и ключницей, почти пустой. Слева через широкую арку виднелась гостиная: два дивана, кресло с вытертым подлокотником, полка с путеводителями и маленький стол. Чуть дальше за стеклянными дверями располагалась столовая. Оттуда пахло вымытым деревом и тёплой водой. Между столовой и кухней проходил узкий служебный коридор; его дальний конец освещался двором через окно в боковой двери.

— Гостей пока нет, — пояснила Ноэми, заметив взгляд Ирины на ключницу. — Мадам закрыла приём в начале недели. Приходится разбирать шкафы, иначе при продаже каждый решит, что всё здесь вечно останется на своём месте.

— Вы давно работаете?

— Второй год. Достаточно, чтобы понимать, где лежат чашки, и недостаточно, чтобы позволять себе ругаться на расположение шкафов.

Они обе улыбнулись. Из кухни донёсся голос Элизы:

— Ноэми, ты опять держишь гостью у порога? Пусть снимет куртку.

Элиза вышла с полотенцем на плече. Она была невысокой, с серебристыми волосами, собранными так туго, что лицо казалось более решительным, чем на фотографии из деловой переписки. Ирина видела её только однажды — через экран видеозвонка после заказа, — и на улице узнала бы не сразу. За семь лет обеим прибавилось морщин, хотя считать их было бессмысленно.

— Добро пожаловать, — сказала Элиза и взяла Ирину за обе руки. — Вы доехали без труда?

— Да. Дорога свободна.

— Вы, наверное, не завтракали толком.

— Я поела дома.

— Тогда кофе после осмотра. Ноэми, не нужно сегодня мыть верхние окна. Ты говорила, у тебя болит плечо.

— Я говорила, что у меня болела спина во вторник.

— Значит, тем более не нужно.

Ноэми закатила глаза с тем коротким доверием, которое бывает лишь между людьми, давно знакомыми с привычками друг друга. Элиза забрала у неё полотенца, велела отложить их и спросила, нужен ли ей после четырёх свободный час для поездки к матери. Ноэми ответила, что уйдёт в половине пятого, как договаривались, и не стоит менять планы ради её семьи.

Ноэми поставила полотенца на стойку и показала Ирине две аккуратные стопки: одна была перевязана бумажной лентой, другая лежала просто так.

— Эти в продажу не входят, — сказала помощница. — Вернее, хозяйка хочет оставить их для следующего владельца, но я не уверена, что он захочет полотенца с вышивкой двадцатилетней давности. А эти мы отвезём в приют для животных. Там берут старое бельё.

Из кухни донёсся голос Элизы: ей не нравилось, когда хорошие вещи называли старыми. Ноэми фыркнула и, понизив голос, пояснила, что хозяйка с утра успела трижды изменить решение о чайном сервизе. Пока одна женщина раскладывала гостиницу на то, что останется, и то, что уйдёт, другая пыталась сохранить за каждой чашкой её прежнее место.

Ирина задержалась у небольшой доски с рабочим расписанием. Возле пятницы было написано: «Ноэми — до 16:30», возле субботы: «9:00–11:30». Рядом — список неотложных дел, среди которых замена лампочки над лестницей и возврат лишних полотенец в прачечную.

— Завтра вы тоже работаете? — спросила Ирина.

— Полдня. Мама ждёт меня к обеду, я ей пообещала помочь с покупками. А мадам Моро обещала не придумывать мне работу после половины двенадцатого. Посмотрим, кто из нас выдержит обещание.

Элиза услышала последние слова и подошла с двумя маленькими пакетами.

— Это тебе и твоей матери. Булочки вчерашние, но утром я их подогрела. Они ещё хорошие.

— Мама не ест сладкое, ты же знаешь.

— Тогда себе оставь. Не надо, чтобы пропадало.

В холле зазвонил телефон. Ноэми ответила, выслушала и сказала, что гостиница временно не принимает гостей. Потом ещё раз: нет, даже на одну ночь.

Элиза подняла голову от кофемашины.

— Кто?

Помощница прикрыла трубку ладонью:

— Господин с собакой. Они приезжали в июле, помните? Он думал, что, если уже у нас жил, можно не бронировать.

— Передайте мне.

Ноэми без спора отдала трубку. Хозяйка поздоровалась с такой радостью, что Ирина решила: сейчас гостю найдут комнату. Но Элиза ещё раз сказала, что отель закрыт. Ирина слышала голос из динамика, не разбирая слов. Мужчина говорил долго. Элиза слушала, прижимая плечом трубку к уху и разламывая пальцами край булочки.

— Нет, — повторила она. — Вы мне ничего не испортите. Но я сейчас не могу вас принять.

Ноэми занялась полотенцами, стараясь не смотреть на хозяйку. Та назвала другой отель, объяснила дорогу. Когда положила трубку, на столе лежала горка крошек.

— Собаку всё равно бы не пустили наверх, — сказала помощница.

— Я же пускала.

— Потому и сказал.

Хозяйка собрала крошки в ладонь и отнесла к мойке. Ирина ждала, когда её позовут на осмотр, но Элиза вдруг спросила, не хочет ли она оставить куртку. Та ответила, что пока нет. Элиза кивнула и больше не предлагала.

Ноэми тем временем поставила возле стойки картонную коробку с посудой. Сверху лежала маленькая синяя кастрюля, почти игрушечная, с тёмными ручками. Ирина сказала, что никогда не видела таких.

— В ней соус подавали, — объяснила Ноэми. — Мама её любит. Мадам обещала отдать, когда перестанет готовить завтраки.

Элиза вернулась из кухни и посмотрела на коробку.

— Я сказала: когда продам.

Ноэми замерла, держа кастрюлю за ручку.

— Значит, я неправильно поняла. Поставлю обратно.

Она достала кастрюлю. У хозяйки на лице мелькнуло облегчение — и сразу исчезло.

— Нет, берите. Я уже не готовлю в ней.

— Если вам нужна, не надо.

— Не нужна.

Ноэми не положила её в коробку. Осталась стоять, словно обе руки вдруг оказались заняты неподъёмной вещью. Ирина отвернулась к окну: ей хотелось помочь им закончить этот разговор, найти слово, которое позволило бы одной отдать, а другой взять.

— Мне жалко, — сказала Элиза. — Я не думала, что мне будет жалко какую-то кастрюлю. Всё.

Ноэми посмотрела на неё и поставила кастрюлю на стойку.

— Тогда пусть пока стоит. Мама готовить в ней не будет. Она просто хочет поставить цветок.

— Цветок?

Хозяйка рассмеялась — коротко, с изумлением. Ноэми тоже улыбнулась и прикрыла кастрюлю полотенцем, будто решение можно было оставить под ним до вечера.

— Я не знала, что для цветка, — сказала Элиза.

Она взяла коробку с остальными тарелками и сама отнесла к выходу. Ноэми не стала благодарить. Убрала руки в карманы передника и попросила Ирину не садиться в кресло у стойки: одна ножка шатается, они всё собираются починить.

Из окна были видны соседний сад, человек с секатором и две машины у перекрёстка. Ирина уже отправила Соне сообщение о приезде. Она посмотрела на маленькую кастрюлю, оставленную под полотенцем, и почувствовала, что приехала в дом, из которого собираются уносить вещи. Не только покупать его.

Элиза предложила сначала пройти по первому этажу. Она говорила о доме спокойно, но не без гордости: новые стеклопакеты в гостиной, ремонт котла три года назад, сезонный наплыв семей по выходным, постоянные гости, которые возвращались ради тишины, а не роскоши. Ирина задавала уточняющие вопросы, записывала цифры. В столовой Элиза показала светильники, сделанные местным стеклодувом, и попросила особенно отметить, что их не планируется включать в продажу, если цена не изменится.

— Это нужно сообщить покупателю прямо, — заметила Ирина.

— Конечно. Я и пригласила вас, чтобы всё было прямо.

Прозвучало естественно. Слишком естественно, подумала Ирина, и тут же рассердилась на себя: человек имеет право произносить простые деловые слова, не пряча в них второе дно.

На лестнице между этажами пахло полиролью. Верхний коридор выходил окнами во двор. Рядом с двумя бывшими гостевыми комнатами находилась стеклянная дверь на площадку наружной лестницы. Через неё было видно тёмное дерево перил, влажные ступени и ровный прямоугольник садовой дорожки внизу.

Ирина не подходила к стеклу. Не потому, что боялась высоты. Семь лет назад она не стояла здесь, не слышала шагов и не видела Анну. Её память о трагедии состояла из телефона, собственных слов и позднего рассказа. Но место, о котором столько думала, оказалось слишком обычным. Никакого следа, который мог бы подтвердить или отменить её вину, дерево не сохранило.

— Перила прочные, — сказала Элиза, словно комментировала обычный объект осмотра. — Мы всё проверяли. После того случая я следила за этим особенно.

— Понятно.

— Нет, — тихо возразила хозяйка. — Не думаю, что вам понятно.

Вернувшись вниз, они обнаружили, что Ноэми принесла воду и разложила у стойки почту. Среди конвертов лежало предложение от местной прачечной, несколько рекламных листков, квитанция за доставку. Ноэми отложила последний конверт отдельно.

— Это для вас. И ещё: в полвторого придёт мастер, только посмотрит уплотнитель на кухонном окне. Я ему сказала, что ремонт можно делать после выходных.

— Спасибо, — ответила Элиза. — Ты спасла меня от ещё одного разговора.

Ирина написала Соне: «Доехала. Всё нормально. Дом обычный, люди тоже». На секунду ей показалось нелепым последнее уточнение. Она удалила второе предложение и оставила только сообщение о приезде.

— Я могу спросить? — сказала она, когда Ноэми ушла в кухню. — Почему вы решили продать именно теперь?

Элиза села в кресло напротив, обхватив ладонями чашку.

— Мне шестьдесят четыре. Я устала просыпаться по первому звонку на ресепшене. И устала бояться, что к зиме придётся менять ещё что-нибудь дорогое. Это разумное решение. Я не хочу, чтобы вы искали тайну в каждом моём ответе.

— Я не ищу.

— Ищете. На вашем месте я бы тоже искала.

За окном прошла женщина с собакой. На дороге за оградой остановился грузовичок, пропуская встречную машину. Элиза посмотрела туда и вдруг спросила:

— Вы помните, что я сказала тогда? Не вечер, не лестницу. Именно мои слова по телефону.

Ирина сжала ручку. Она ожидала этого вопроса всё утро, но его непосредственность застала её врасплох.

— Помню.

— И что передали ему?

Ирина посмотрела на открытый блокнот, в котором стояли ровные столбики хозяйственных сведений. Ответ здесь не имел отношения к квадратным метрам, отоплению и состоянию перил. Но наконец она оказалась перед человеком, которому давно должна была произнести его.

— Не то, что вы попросили.

Элиза не переспросила. Она только осторожно поставила чашку на блюдце, стараясь не задеть край.

ГЛАВА 3. ОТКАЗ

Семь лет Ирина вспоминала прежний звонок не как связный разговор, а как последовательность маленьких решений. Поднять трубку. Согласиться помочь. Подобрать слово помягче. Не исправиться, когда представилась возможность.

Тогда она работала удалённо из съёмной квартиры, где за стеной соседи меняли плитку. Дмитрий Лебедев позвонил ближе к полудню. Его номер был у неё в записной книжке: прежде он дважды заказывал короткие переговоры с французскими поставщиками и платил без задержек. В тот день он говорил неожиданно медленно, просил не переводить ничего резкого, если хозяйка гостиницы окажется раздражённой, и объяснял, что у них с женой произошла ссора.

— Мне просто нужно понять, могу ли я приехать и нормально поговорить, — сказал он. — Она там, у какой-то мадам Моро. Я знаю адрес. Женщина по-французски, я — никак. Вы спросите, пожалуйста, Анна согласна меня принять или нет.

Ирина согласилась. Она помнила, что не задала ему вопроса, почему он не спрашивает жену по телефону сам. В брачных конфликтах она не разбиралась и считала саму постановку задачи достаточной: связаться с гостиницей, передать просьбу, сообщить ответ.

Элиза взяла трубку после третьего гудка. Ирина представилась и объяснила, кто просит о разговоре. Хозяйка не была ни грубой, ни растерянной. Она уточнила имя мужа, попросила минуту, затем вернулась и сказала, что Анна не желает встречи. Ирина спросила, это слова самой Анны или мнение хозяйки.

— Это её просьба, — ответила Элиза. — Я спросила, чего она хочет. Она не хочет вас видеть. Не приезжайте.

Они говорили по-французски. Короткая фраза прозвучала так: «Elle ne veut pas vous voir. Ne venez pas».

В ней не было сложного времени, двусмысленной вежливости или культурного оттенка, требующего толкования. Два отрицания. Прямая просьба. Ирина знала это тогда так же хорошо, как знала теперь.

Она перезвонила Дмитрию. За окном сверлили стену. Ей пришлось попросить его подождать, пока она закроет дверь в комнату. Возможно, именно эта пауза дала ей время придумать другой ответ. Он уже звучал напряжённо, и Ирина не хотела оказаться человеком, который резко закроет перед ним дверь. Она сказала:

— Ей сейчас тяжело. Дайте ей немного времени.

— То есть сегодня к ней не ехать?

Ещё можно было исправить. Можно было произнести буквальный отказ и объяснить, что первая фраза была слишком мягкой. Вместо этого Ирина ответила:

— Пока не стоит настаивать.

— Если я вечером попробую? Может, она успокоится?

Ирина не сказала «да». Это обстоятельство она потом не раз доставала из памяти, как спасательную вещь из кармана, хотя вещь ничего не спасала.

— Возможно, вечером ей станет легче, — произнесла она.

Дмитрий поблагодарил. Она отправила счёт и занялась другой работой. Вечером вспомнила о звонке один раз, когда мыла чашку, но не стала связываться с отелем. Она не знала, приехал ли он. Через некоторое время Дмитрий сам позвонил и сообщил, что Анна погибла. Он сказал, что приехал в гостиницу после их разговора, что произошла ссора и несчастный случай. Попросил не задавать вопросов, а затем долго благодарил Ирину за участие.