Не говори моему мужу

— Потом будет поздно.

Глеб не объяснил, для чего именно поздно. И Анна не стала спрашивать.

В спальне она достала из сумки телефон. Было три сообщения от Романа. Первое — с номером адвоката, второе — короткое «Прости, что ты оказалась внутри этого», третье пришло пять минут назад: «Я готов рассказать всё лично, если ты захочешь слушать».

Она ответила, что свяжется вечером, и легла, не проверяя, где находится муж.

Проснулась от звонка Громовой.

— Анна, уточню одну вещь. Вы сказали, что Роман Берестов вернулся в квартиру уже после приезда медиков. Он упоминал, с кем встречался перед этим?

— С адвокатом. Так мне написал.

— Имя?

— Не знаю.

— Если узнаете, не пытайтесь самостоятельно проверять его алиби. Передайте информацию нам.

— Вы считаете, что это он убил Ирину?

— Устанавливаем, где он был до вашего приезда. Если что-нибудь вспомните об этом вечере, позвоните мне.

Анна молчала.

— И ещё. Вам известно, чем именно занималась погибшая в компании мужа?

— Нет. Аудитором, вы сказали.

— Вам когда-нибудь предлагали подписать документы о выполнении дизайнерских работ на объекте «Речной берег»?

Анна нахмурилась. Название она знала: Глеб рассказывал об элитном жилом комплексе, который должен был стать главным проектом года.

— Нет. Мы даже не заключали договор на этот объект.

— Вы уверены?

— Я помню собственные договоры, Мария Сергеевна.

— Хорошо. Это важно.

После разговора Анна открыла почту студии, набрала в поиске «Речной берег» и увидела десятки писем: рекламные материалы, приглашения на презентацию, запросы на консультации от неизвестных посредников. Ни одного подписанного договора. Она стала просматривать переписку внимательнее, пока дверь спальни не открылась.

— Ты с кем разговаривала? — спросил Глеб.

— Со следователем.

— О чём?

— О работе.

Он посмотрел на экран ноутбука, затем на неё.

— Аня, пожалуйста, не лезь в мои дела. Я сам разберусь с тем, что происходит в компании.

— Я в свои дела лезу.

— Не видишь разницы?

Анна закрыла ноутбук.

— До вчерашнего вечера видела. Теперь уже не очень.

Глеб задержался у шкафа. Анна услышала, как он выдвинул ящик, где хранились старые документы на квартиру. На мгновение ей показалось, что он ищет бумаги для неё. Но муж достал ключи от машины, проверил телефон и только после этого вернулся к двери.

— Я поговорю с юристами, — сказал он. — Тебе больше не нужно отвечать на звонки из компании.

— Если они звонят мне по поводу моей подписи, нужно.

— Ты сейчас не в состоянии оценивать последствия. Это видно.

Анна ещё недавно приняла бы эти слова за заботу. Последние сутки её действительно трясло; она забыла, что ела, путалась в часах, вздрагивала от дверного звонка. Но Глеб произнёс «не в состоянии» так, словно речь шла о формальном основании забрать у неё право принимать решения.

— Тогда помоги мне оценить, — ответила она. — Скажи, подписывали ли мы договор на «Речной берег»?

— Не знаю все мелкие договоры наизусть.

— Не мелкие. Подписывали ли вообще?

— У проекта десятки исполнителей. Твой бренд фигурировал в обсуждениях.

— Фигурировал в обсуждениях или в актах?

Он смотрел на неё, как на партнёра, который неожиданно начал читать непривычные пункты соглашения.

— Зачем тебе этот допрос? Ты ведь не следователь.

— Я жена человека, в компании которого убили сотрудницу. И владелица студии, под именем которой могли что-то оформить. Обе причины достаточно серьёзны.

— У тебя за спиной двадцать часов без сна. А ты собираешься проверять бухгалтерию многомиллиардного проекта по письмам из почты. Это абсурд.

— Возможно. Поэтому я и передам документы тому, кто умеет.

Глеб на мгновение потерял выражение лица. Не нахмурился, не повысил голос — просто перестал играть человека, который всё контролирует. У Анны неприятно кольнуло под рёбрами.

— Кому?

— Адвокату. И тому, кому понадобится в рамках следствия.

— Не бери специалистов по рекомендации случайных людей. Я могу предоставить хорошего юриста.

— Из твоей компании?

— Из проверенной фирмы.

— Проверенной кем, Глеб?

Он медленно убрал ключи в карман.

— Ты ведь понимаешь, что сейчас происходит? — спросил он. — Человек, с которым ты мне изменяла, оказался связан со смертью моей сотрудницы. Если всё это всплывёт, твою студию станут обсуждать ровно в том же контексте, что и мой бизнес. И никого не будет интересовать, кто что подписывал.

Анна почувствовала искушение согласиться. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл, закрыл дверь, разобрал бумаги и позволил лечь спать. Глеб много лет был именно таким человеком: сначала решал проблему, потом сообщал, какой ценой это удалось. Раньше цена казалась оправданной, потому что её никто не называл.

— Я знаю, что люди будут говорить, — произнесла она. — Но не могу от этого позволить кому-то ещё расписываться за меня.

— Ты считаешь, это сделал я?

— Я не знаю. Ты не отвечаешь.

— Значит, мы дошли до того, что моя жена записывает меня в подозреваемые.

— Ты сам туда себя поставил, когда решил, что мне нельзя задавать вопросы.

Глеб отвернулся к окну. Снизу донёсся звук задней передачи грузовика — прерывистый, настойчивый, совершенно неуместный в их спальне. Анна заметила, что у мужа на воротнике рубашки распустилась крошечная нитка. Обычно она поправила бы её, не задумываясь. Сейчас руки остались неподвижны.

— Я уеду на несколько часов, — сказал он. — Не делай ничего необратимого.

— Что именно ты считаешь необратимым?

Он уже взялся за дверную ручку.

— Иногда достаточно одного письма, Аня.

Когда дверь закрылась, Анна не сразу повернула голову к ноутбуку. Она стояла у стола и смотрела на пустую чашку, оставленную мужем. На белом фарфоре темнело колечко кофе, похожее на небольшой отпечаток. Десять лет рядом с Глебом научили её узнавать настроение по таким мелочам. Но не научили отличать предупреждение от угрозы.

Она открыла рабочую почту, сохранила найденную переписку в отдельную папку, не стирая исходных сообщений, и записала время разговора. Не потому, что хотела превратить свой дом в место расследования. Просто понимала: завтра Глеб мог сказать, что никогда не произносил ни одного из этих слов, а она снова начнёт сомневаться в собственном слухе.

Наконец Анна снова открыла сообщение Романа и нажала вызов. Он ответил на первом гудке.

— Как ты?

Вместо ответа она спросила:

— Что Ирина собиралась передать тебе в тот вечер?

Роман помолчал.

— Материалы проверки. Она считала, что кто-то в её компании подделывает согласования и выводит деньги через подрядчиков.

— Через мою студию?

— Возможно, через документы с её названием. Пока не знаю, насколько далеко это зашло.

Анна почувствовала холод под рёбрами.

— Ты знал, что это компания моего мужа?

— Нет. До вчерашней ночи — нет. Она говорила о «Меридиане». Ты никогда не называла мне ни название, ни фамилию Глеба.

— А ты знал Ирину давно?

— Несколько лет. Когда-то мы пересекались на финансовой проверке. Она позвонила мне три дня назад. Боялась идти к руководству с тем, что обнаружила.

— И ты не сказал ей, что у тебя в этой компании работает жена?

Он не ответил сразу.

— Она знала. И именно поэтому попросила меня не говорить с Кристиной о документах. Я обещал. Аня, я понимаю, как плохо это звучит сейчас.

Анна подошла к окну.

— Ты действительно был у адвоката?

— Да. Я передал его номер следователю. Мы встречались в кафе неподалёку. Там были люди, камеры, чек. Это проверят.

Голос Романа звучал уставшим, но спокойным. Анне хотелось положиться на него, и именно поэтому она заставила себя спросить ещё:

— Почему оставил Ирину одну в квартире?

— Она попросила закончить опись документов, пока я встречаюсь с адвокатом. Я должен был вернуться к девяти. А когда вернулся…

Он оборвал фразу. Анна услышала, как где-то рядом хлопнула дверь.

— Я разговаривал с ней за несколько часов до того, как её убили, — сказал он наконец. — Она нервничала, но у неё даже мысли не было, что кто-то придёт туда. Я должен был догадаться.

— Не говори так.

— Почему? Ты ведь тоже себя винишь. За то, что не приехала раньше.

Анна закрыла глаза. Откуда он знал?

— Потому что я видел твоё лицо, когда вошёл, — тихо ответил Роман на невысказанный вопрос. — Ты смотрела на неё так, будто ещё можно что-то исправить.

Ей пришлось присесть на край кровати.

— Ром, я не знаю, что происходит. Я боюсь, что меня втягивают в чужую историю.

— Ты уже в ней. Но я не собираюсь делать вид, что это обычные неприятности. Скажи только, что тебе сейчас нужно.

Она долго молчала.

— Правда, — ответила Анна. — Даже если она мне не понравится.

— Тогда никаких удобных версий. С моей стороны — точно.

После звонка Анна положила телефон на одеяло. За дверью шёл обычный домашний день: вода в ванной, звонок курьеру, шаги Глеба в коридоре.

Но впервые она ясно почувствовала, что в собственном доме ей придётся опасаться вопросов гораздо сильнее, чем в кабинете следователя.

Глава 8. Последний спокойный вечер

За два дня до убийства

Роман обещал приготовить ужин сам, и Анна заранее приготовилась сочувственно хвалить результат.

Она приехала после работы, без платья и каблуков, в широких брюках, тонком свитере и с бумажным пакетом, в котором лежали две бутылки минеральной воды, лимоны и настоящая итальянская паста. Роман открыл дверь с кухонным полотенцем через плечо.

— Пожалуйста, скажи, что ты принесла что-то съедобное, — попросил он.

— А что у тебя?

— Очень смелая идея.

За его спиной пахло чесноком и чем-то подгоревшим. Анна прошла на кухню, заглянула в сковороду и рассмеялась.

— Это было мясо?

— Несколько минут назад. Теперь, вероятно, уголь.

— Серьёзно, Ром, чем ты обычно питаешься?

— На переговорах.

Она убавила огонь, открыла окно и забрала у него лопатку. Роман наблюдал за ней с таким видом, будто восхищался исключительно профессионализмом.

— Ты ведь специально, — сказала Анна.

— Что именно?

— Сожёг ужин, чтобы готовила я.

— Мне бы хватило ума сделать это красиво.

Они заказали еду. Пока ждали курьера, Анна сидела на кухонной столешнице и рассказывала о заказчице, которая потребовала «приглушённый, но максимально яркий свет». Роман стоял между её коленями, положив ладони по обе стороны, и слушал, улыбаясь лишь в тех местах, где было действительно смешно.

Пока они ждали доставку, Анна заметила на подоконнике папку с детскими рисунками. На одном был дом с неправдоподобно большой трубой, рядом — четыре человека под одним зонтом. Рисунок был старый, бумага пожелтела на сгибе.

— Ты хранишь детские работы клиентов? — спросила она.

Роман обернулся.

— Моей племянницы. Ей было шесть, когда она нарисовала нашу семью. Четыре человека — это я, сестра, она сама и какой-то таинственный мужчина, которого никто из нас не опознал.

— А жена там не нарисована?

— Кристина тогда была в командировке. Племянница решила, что если человек не пришёл на день рождения, то и под зонтом ему места нет.

Анна бережно вернула лист на место.

— Дети справедливее взрослых.

— Дети жестче, — возразил Роман. — Взрослые умеют хотя бы притвориться, что всё поняли.

Он потянулся за рисунком, но вместо того чтобы убрать, поставил его к стене.

— Сестра смеётся, что я храню бесполезные вещи. Билеты, открытки, фотографии, записки из гостиниц. Она думает, что это профессиональная деформация: у меня же всё должно подтверждаться документами.

— И правда должно?

— На работе — да. Дома, оказывается, нет. Иногда бумага просто напоминает, что однажды было хорошо.

Анна стояла у окна, держа бокал воды. Ей захотелось спросить, хранит ли он фотографии своей жены. Спросить, скучает ли. Вспоминает ли её жесты, когда ставит чашку, или любимую музыку. Но она понимала, что ответы могут оказаться неприятными, а право на неприятные ответы появилось задолго до их знакомства.

— У нас с Глебом почти нет вещей из первых лет, — сказала она. — Когда купили большую квартиру, он нанял людей, которые всё упаковали и разложили. Старую мебель мы раздали. В какой-то момент я поймала себя на том, что не знаю, куда делась фотография с нашей первой поездки в Петербург.

— Ты спрашивала его?

— Да. Он сказал: «Закажем новую фотосессию». Представляешь? Как будто можно повторить тот дождь и ту смешную гостиницу, где горячая вода включалась только ночью.

Роман ничего не сказал. Не пожаловался на Глеба вместе с ней, не предложил собственную версию счастливого брака. Анна вдруг почувствовала, насколько непривычно разговаривать с человеком, который не спешит превратить её историю в повод для сравнения.

— А если бы можно было что-нибудь вернуть, — спросил он, — ты бы вернула фотографию или те чувства?

— Фотографию. Чувства не вернёшь по заказу. И я не уверена, что хочу их в прежнем виде.

Зазвонил домофон. Роман пошёл открывать курьеру, а Анна аккуратно придвинула рисунок племянницы дальше от края подоконника. Она думала, что чужая квартира иногда рассказывает о человеке больше, чем его признания. Не дорогие часы, не квартира на престижной улице, а то, что он не выбрасывает некрасивый детский дом и не стыдится об этом говорить.

Когда Роман вернулся с бумажным пакетом, Анна протянула ему два прибора и неожиданно сказала:

— Я хотела спросить, не будешь ли ты потом жалеть о нас.

Он поставил пакет на стол.

— Буду жалеть, если мы начнём лгать друг другу так же, как нашим супругам. Но не могу обещать, что никакой боли не будет.

— Это пугает.

— Меня тоже.

— Ты можешь хотя бы иногда говорить что-то обнадёживающее?

— Конечно. Курьер положил двойную порцию десерта. Видишь, вечер ещё способен на сюрпризы.

Анна рассмеялась. И всё-таки странным образом именно этот разговор дал ей больше надежды, чем любое заверение в вечной любви. Человек рядом не требовал, чтобы она не замечала риск. Он признавал его и оставался.

На кухне зазвучала музыка из соседней квартиры — негромко, сквозь стену. Анна не смогла разобрать ни слов, ни мелодии, только ровный ритм. Роман прислушался и сказал, что по вечерам у соседей занимается дочь: готовится поступать в музыкальный колледж, поэтому иногда по три часа играет одно произведение.

— И ты не жалуешься?

— Один раз постучал в стену. Она постучала в ответ. На этом мы заключили мирный договор.

— Сомнительная дипломатия для консультанта.

— Зато работает без юристов.

Анна улыбнулась. Она привыкла к квартире, где музыка включалась по просьбе хозяина и всегда была достаточно тихой, чтобы не мешать его телефонным разговорам. Здесь можно было слышать чужое пианино, лифт, воду в соседнем санузле. Квартира Романа не казалась ей особенно красивой, но в ней жили, а не поддерживали впечатление о том, как положено жить.

— Когда я была маленькой, — сказала она, — отец учил меня чертить план нашей квартиры. Сказал, что любой дом начинается с того, как люди в нём ходят. Я нарисовала коридор такой широкий, что он занимал половину листа. Отец спросил, зачем. Я сказала: чтобы мы с мамой могли идти рядом и не толкаться.

Роман смотрел на неё с любопытством.

— И что он сказал?

— Что в нашей квартире столько места не найдётся. А потом взял другой лист и нарисовал дом, в котором был огромный коридор. Просто потому, что мне этого хотелось.

Она давно не вспоминала ту сцену. Отец работал инженером, умел объяснить любую сложную вещь через линейку и лист бумаги. Тогда Анна впервые поняла, что пространство можно придумывать так, чтобы человеку было в нём лучше. Позже, выбирая профессию, она утверждала, что любит материал, свет, пропорции. Но на самом деле любила тот детский опыт: кто-то услышал её желание и не объявил его глупостью.

— Это многое объясняет, — сказал Роман.

— Например?

— Почему ты так рассердилась, когда я предложил оставить мой офис тёмным и просто купить дорогую лампу.

— Потому что это действительно было глупостью.

— Не спорю. Я теперь каждый вечер включаю свет, который ты выбрала, и думаю, что полгода сидел в пещере за большие деньги.

За четыре дня до этого они затеяли маленькую перестановку. У старой тяжёлой настольной лампы искрил выключатель. Роман собирался вызвать мастера, но Анна настояла, чтобы до проверки её не включали. Они завернули лампу в защитную бумагу, заклеили коробку и убрали в узкую кладовую возле кухни. Анна даже написала маркером «СВЕТ — НЕ ВКЛЮЧАТЬ», а потом по привычке сфотографировала помещение до и после перестановки: дизайнеры не умеют просто передвигать мебель, не оставляя себе на память два снимка.

Вместо неё на столе возле окна появился тонкий светильник с мягким рассеянным светом. Роман сказал, что старая лампа выглядела солиднее. Анна ответила, что солидность не должна пахнуть перегретым пластиком. Они поспорили, посмеялись и забыли. Квартира стала светлее, а захламлённая кладовая — ещё теснее.

Анна поднялась, чтобы взять из пакета десерт. Роман последовал за ней, нашёл две маленькие ложки. Они ели прямо из картонной коробки, стоя возле окна, как подростки, которым не позволили пользоваться красивой посудой.

— Знаешь, что мне страшно? — неожиданно спросила она. — Не то, что Глеб узнает. Я понимаю, что это рано или поздно случится. Мне страшно, что мы с тобой сейчас нравимся друг другу в каком-то особенном времени, а в обычной жизни окажемся невыносимыми.

— Очень вероятно, — серьёзно ответил Роман. — Я, например, не умею аккуратно складывать пакеты. И оставляю книги раскрытыми лицом вниз.

— Ужасно.

— И не люблю долго выбирать шторы.

— Последнее уже непростительно.

Они рассмеялись. Роман перестал улыбаться первым.

— Я не знаю, какими мы окажемся в обычной жизни. И не хочу выдавать тебе гарантий. Но если мы когда-нибудь до неё доберёмся, мне бы хотелось узнавать это честно. Не тайными встречами и не попыткой доказать кому-то, что мы сделали правильный выбор.

Анна поставила коробку на стол. Ей захотелось признаться, что иногда она уже представляет эту обычную жизнь: два ключа на полке, вопрос, какой хлеб купить, разговоры об усталости. Эти мечты пугали сильнее больших признаний. Они походили на планы, а планы приходилось либо осуществлять, либо отменять.

— Тогда пока оставим десерт, — сказала она. — Хотя бы его мы точно выбрали вместе.

Роман коснулся её плеча, но не стал притягивать к себе. За стеной соседка снова начала трудный музыкальный пассаж, не попав в одну ноту, остановилась и начала сначала. Анна почему-то почувствовала к этой незнакомой девушке большую нежность.

— А ты? — спросила она. — Чем закончились твои переговоры?

— Никто никого не посадил. Уже неплохо.

— Стандартная шкала успеха для финансиста?

— На этой неделе да.

Он выглядел усталым. Под глазами появились тени, которых она не замечала раньше.

— Ты последнее время всё время о чём-то думаешь, — сказала Анна.

— У меня запутанная работа.

— Ты так говоришь, будто я прошу показать банковские счета.

— Не прошу, — согласился он и провёл пальцем по её запястью. — Но там одна неприятная история. Пока не закончу с ней, даже говорить толком не о чем.

Анна хотела спросить подробнее. Но Роман не скрывал телефон, не исчезал посреди разговора, не требовал верить ему без объяснений. Она решила, что имеет право хотя бы на небольшую осторожность.

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Можешь перестать смотреть на меня так, будто я вот-вот пойду и признаюсь в преступлении.

— Не обещаю.

Он засмеялся, но через несколько секунд снова стал серьёзным.

— Аня, мы с тобой скоро окажемся в точке, где придётся принимать решения.

— Ты о моей семье?

— И о моей. Я подал документы на развод. Кристина знает. С этим не будет быстрого и красивого финала.

Анна посмотрела на него.

— Ты не спрашивал, собираюсь ли разводиться я.

— Это не решение, которое я вправе принимать за тебя.

— А ждать будешь?

Роман прислонился лбом к её лбу.

— Я не знаю, сколько умею ждать. Но знаю, чего не хочу: чтобы ты уходила из брака только ради того, чтобы прибежать ко мне. Тогда однажды будешь думать, что я отнял у тебя возможность выбирать.

Она медленно положила ему руку на шею.

Телефон Анны беззвучно загорелся на подоконнике. Незнакомый московский номер, второй пропущенный вызов за сутки. Она смахнула уведомление: в последние дни ей постоянно звонили поставщики и люди с рекламными предложениями. Номер исчез из поля зрения, но остался в журнале звонков — рядом с другими незнакомыми номерами, которые Анна не собиралась проверять в этот вечер.

— Иногда мне кажется, что ты всё правильно говоришь заранее. Чтобы у меня не осталось поводов возразить.

— Сейчас могу сказать глупость, если поможет.

— Например?

— Что надеюсь когда-нибудь сжечь ужин уже в нашей кухне.

Анна рассмеялась, но смех быстро сменился чем-то другим, щемящим. Она хотела ответить «и я». Не смогла. Слишком рано, слишком опасно, слишком похоже на счастье, за которое обязательно предъявят счёт.

Позже Роман попытался найти в шкафу чистые тарелки и обнаружил, что одна полка занята коробкой с документами, а другая — старыми кружками. Анна без спроса переставила кружки ближе к раковине. Он посмотрел на её руки и сказал:

— Осторожнее. Сейчас начнёшь менять весь мой интерьер.

— Нет. Я не работаю бесплатно.

— Назови цену.

— Один нормальный кухонный нож и обещание больше не обжаривать мясо до состояния строительного материала.

— Слишком дорогой договор.

Она развернулась к нему и вдруг заметила, что действительно ведёт себя в этой квартире как дома: ищет полотенце, знает, где стоят стаканы, не спрашивает разрешения открыть окно. В доме Глеба она тоже имела право делать всё это. Только там любое её движение заранее укладывалось в расписание прислуги, охраны, приезда гостей. Здесь ей пришлось вытирать стол собственным рукавом, потому что салфетки внезапно закончились. И это не раздражало.

Роман достал из ящика блокнот, вырвал лист и написал крупными буквами: «Нож, салфетки, не сжигать мясо».

— План улучшений, — сообщил он.

— А у тебя никогда не было плана на личную жизнь?

Он задумался.

— Был. В двадцать пять казалось, что к тридцати я буду знать, чем хочу заниматься, к тридцати пяти — где жить. К сорока собирался перестать экономить на отпуске. А потом понял, что люди, с которыми планируешь отпуск, могут перестать хотеть ехать с тобой.

— Звучит печально.

— Не обязательно. Иногда это означает, что пора написать новый список.

Анна взяла ручку и под его аккуратными пунктами приписала: «Купить лампу, которую не стыдно включать». Роман засмеялся.

— Эта лампа мне нравится.

— Она светит как допросная. Я из профессиональной солидарности против.

Он обнял её со спины и положил подбородок на плечо. В тёмном окне отражались они вдвоём, а за ними — неубранные коробки, раскрытый блокнот, одинокий детский рисунок у подоконника. Анне пришло в голову, что счастливый день вовсе не обязан быть подготовленным. Иногда он складывается из забытых продуктов, испорченного ужина и молчания человека, с которым не нужно бороться за каждую минуту внимания.

— Тебе не страшно? — спросила она тихо.

— Очень.

— Не похоже.

— Я хорошо умею выглядеть спокойно, когда не понимаю, что делать дальше.

Она повернулась в его объятиях.

— Тогда мы оба большие специалисты.

Роман поцеловал её, сначала коротко, потом ещё раз, не спеша. Анна не торопилась отстраняться. Здесь, на кухне с неудачной лампой, ей хотелось задержать время, хотя она прекрасно знала, что за полночь оно не станет менее настоящим.

В тот вечер она осталась до полуночи. Они ели из картонных коробок, спорили о музыке и медленно танцевали в комнате без музыки, потому что Роман не смог найти зарядку от колонки. В какой-то момент он поднял её руку и поцеловал внутреннюю сторону запястья.

— Ты так смотришь, — шепнула Анна, — будто мы уже много лет вместе.

— Нет. Если бы много лет, я знал бы, что ты терпеть не можешь кинзу.

— Я тебе три раза говорила.

— Видишь? Пока ещё учусь.

Она опустила голову ему на плечо. За окнами по Лесной шли машины, на соседнем фасаде мигала красная вывеска круглосуточной аптеки. На секунду Анна представила себе обычное утро с этим человеком: два кофе, открытое окно, разбросанные счета, спор из-за того, кто снова не вынес мусор.

Ей захотелось этого сильнее, чем любой роскоши, которую когда-либо предлагал Глеб.