Не говори моему мужу

Марк Вельский

Не говори моему мужу

Глава 1. Женщина на полу

Дверь оказалась незапертой.

Анна поняла это не сразу. Привычным движением достала из сумки ключ, поднесла к замочной скважине — и только тогда заметила, что дверь подалась под ладонью. Она остановилась на пороге, прислушалась.

В квартире было тихо.

Не та приятная тишина, которая иногда встречает человека дома, а другая, неприятная, словно в комнате кто-то только что закончил разговор на повышенных тонах и теперь ждёт, когда уйдёт случайный свидетель.

— Ром?

Ответа не последовало.

Она посмотрела на экран телефона: 20:42. Договорились встретиться к девяти. Роман ещё мог задерживаться. Анна приехала раньше, потому что не захотела провести лишние двадцать минут в машине, выдумывая оправдания своему отсутствию дома. Муж был на деловом приёме. У неё оставалось несколько часов, за которые она собиралась сказать вслух то, о чём думала последние три дня.

«Я больше так не могу».

В зависимости от того, кому предназначались эти слова, они означали две совершенно разные вещи.

В прихожей горел свет. На узкой консоли лежала раскрытая пачка бумажных салфеток. Чуть дальше — чужая бежевая перчатка, тонкая, женская. Анна никогда не видела её раньше.

Она сняла одну туфлю, потом передумала. В квартире стоял странный металлический запах, едва заметный под ароматом кофе.

— Роман, ты здесь?

Из комнаты доносилось монотонное жужжание. Анна сделала несколько шагов по коридору и увидела, что робот-пылесос упёрся в ножку журнального стола. Он безуспешно пытался объехать препятствие, отъезжал на ладонь и снова возвращался.

Анна хотела улыбнуться — Роман постоянно забывал отключать эту нелепую машину, — но взгляд скользнул ниже.

На светлом паркете лежала женщина.

Первой Анна заметила её руку. Тонкие пальцы с короткими тёмными ногтями, раскрытая ладонь, часы со стальным браслетом. Затем увидела волосы, разбросанные по полу, неподвижное лицо, неестественно вывернутое плечо. Рядом валялась настольная лампа с треснувшим абажуром.

На мгновение Анну озадачила ещё одна деталь: почему именно эта лампа? Она увидела белую полоску на треснувшем абажуре, похожую на след от упаковочной ленты, и тут же забыла о ней. В комнате лежала женщина, которой, возможно, ещё можно было помочь. Любые мысли о мебели сейчас казались невыносимо неуместными.

Тёмное пятно у головы казалось почти чёрным.

Анна застыла. За одну долгую секунду она успела подумать, что женщина пьяна, что упала, что ей надо помочь, что сейчас та повернётся и спросит, почему незнакомка стоит над ней.

Ничего не произошло.

— Господи…

Она приблизилась, стараясь не наступить на осколки. Присела на корточки. Женщина была старше неё, примерно сорока лет. Лицо Анна видела впервые.

— Вы меня слышите?

Тишина.

Она наклонилась ближе, пытаясь уловить дыхание, и тут заметила кровь на волосах. Много крови. Слишком много.

Руки сами потянулись к телефону.

— Сто двенадцать, — произнесла Анна в пустую комнату, словно проверяя, помнит ли номер.

Диспетчер ответила быстро. Анна назвала адрес, этаж, номер квартиры. Голос показался ей неожиданно чужим, деловым. На вопрос, в сознании ли пострадавшая, она сказала:

— Нет. Я не знаю. Она не двигается. Возле головы кровь.

— Вы проверяли дыхание?

— Я… кажется, нет.

Женщина на другом конце линии спокойно объяснила, что делать, и попросила не прерывать вызов. Анна придвинулась ближе, убедилась, что дыхания не слышит и не видит, и сообщила об этом. Выполняя указания, осторожно повернула пострадавшую на спину и начала делать непрямой массаж сердца, несмотря на то что рана на голове выглядела ужасно. От усилия дрожали руки. Она сбилась со счёта дважды. Диспетчер возвращала её к ритму, считала вместе с ней.

На пятом или шестом цикле Анне стало казаться, что она давит не на человеческую грудную клетку, а на предмет, который уже не может откликнуться.

Когда в дверь постучали, она не сразу услышала.

Дальше всё происходило одновременно и отдельно: в квартире появились медики, мужчина в синей куртке попросил отойти, кто-то сказал «фиксируем время», другой голос сообщил, что необходима полиция. Анну отвели в кухню и усадили на табурет. Она обнаружила на ладонях кровь и принялась тереть их бумажным полотенцем, пока тонкая бумага не разорвалась.

— Руки пока не мойте, — сказал вошедший молодой полицейский. — Пожалуйста. Нам нужно зафиксировать следы.

Она подняла на него глаза.

— Я помогала. Мне сказали… По телефону сказали делать массаж.

— Я понял. Вы всё правильно объясните следователю.

— Она умерла?

Он замялся, и этого оказалось достаточно.

В коридоре раздались быстрые шаги. Мужской голос спросил, что произошло. Анна узнала его раньше, чем увидела человека.

— Где Анна?

Роман появился в дверном проёме кухни. На нём было тёмное пальто, под которым виднелась белая рубашка без галстука. В руке он держал папку, и первое мгновение Анна почему-то смотрела именно на неё: плотный серый картон, замятый угол, резинка через середину.

— Ром, — выдохнула она.

Он шагнул к ней, но полицейский поднял руку.

— Подождите. Вы хозяин квартиры?

— Я снимаю её. Что случилось?

Роман посмотрел через плечо сотрудника в сторону гостиной. Лицо его изменилось не сразу — как будто увиденное не помещалось в привычные слова.

— Ирина? — тихо спросил он.

Анна поднялась.

— Ты её знаешь?

Роман не ответил. Он попытался пройти мимо полицейского, но тот остановил его уже жёстче.

— На место происшествия сейчас нельзя.

— Это Ирина Мальцева?

— Откуда вам известно её имя?

Роман медленно опустил папку.

— Она должна была быть здесь. Мы работали вместе.

Полицейский предложил ему остаться в прихожей до приезда следственно-оперативной группы. Анна стояла у стола, чувствуя, как по коже остывает чужая кровь. Ей хотелось, чтобы Роман посмотрел на неё. Он не смотрел.

Между ними было несколько метров, но впервые за все дни знакомства ей показалось, что они вообще незнакомы.

Медики работали так слаженно, что Анне стало стыдно за собственную беспомощность. Один из них достал из кармана тонкие перчатки, другой попросил сотрудника полиции не загораживать дверной проём. Никто не говорил громко. Она почему-то ожидала шума, приказов, драматических слов, которые соответствовали бы тому, что случилось. Вместо этого слышала шелест упаковки и короткие, понятные только им фразы.

— Вам плохо? — спросила женщина в форме, оказавшаяся рядом.

— Я не знаю.

— У вас кровь на рукаве. Это не ваша?

Анна посмотрела на светлую манжету. Раньше она любила эту блузку. Теперь невозможно было представить, что её можно выстирать и снова надеть на работу.

— Нет. Я пыталась помочь.

— Присядьте здесь. Только ничего пока не трогайте, хорошо?

Анна послушно села на узкую скамью в прихожей. В полированной поверхности шкафа отражалось её лицо, и отражение показалось чужим: влажные волосы у висков, широко открытые глаза, странно приподнятые плечи. Она медленно опустила их. Не помогло.

Дверь квартиры оставили приоткрытой. С лестничной площадки доносились шаги, звук лифта и совершенно обычное: «На какой этаж вам?» Анна не сразу поняла, что это соседка спрашивает курьера. Кто-то за дверью раздражённо заметил, что подъезд опять перекрыли. От этой фразы хотелось закричать: здесь умер человек, неужели вы ничего не понимаете? Но именно соседка не могла знать ни того, кто лежит на полу, ни того, что случилось за несколько минут до приезда Анны.

Молодой полицейский встал у входа. Он не задавал ей вопросов о личной жизни и не смотрел с осуждением. Только спросил, есть ли у неё удостоверение личности.

— В сумке, — сказала Анна.

— Покажите, где она стоит. Пока не доставайте сами.

Сумка осталась на стуле у кухни. Анна указала на неё, чувствуя себя ребёнком, которому запрещают подходить к собственным вещам. Полицейский позвал коллегу, и тот аккуратно переписал сведения из документа после того, как осмотр разрешили.

— Вы встречали эту женщину раньше? — спросил молодой сотрудник.

— Нет. Никогда. Я подумала… Сначала подумала, что это кто-то из знакомых Романа.

— А он где находился, когда вы приехали?

— Я не знаю. Мы договорились на девять. Я приехала раньше.

— Зачем?

Она вскинула голову. Вопрос был совершенно естественным. И всё равно в нём слышалось то, что она не хотела произносить при посторонних: приехала, потому что весь день ждала встречи с человеком, который не был её мужем.

— Хотела поговорить с ним, — ответила она. — Лично.

Сотрудник ничего не сказал. Попросил лишь вспомнить, не заметила ли она у дома незнакомых машин или людей, торопливо выходивших из подъезда. Анна попыталась восстановить дорогу от парковки. Красный зонтик у остановки. Женщина с собакой. Молодой человек с наушниками возле входа. Лиц не запомнила, во сколько это было — тоже. Только зелёную цифру на лифтовом табло: пять.

— Не додумывайте, — предупредил полицейский, заметив, что она торопливо перечисляет детали. — Если не уверены, так и говорите.

Это оказалось труднее всего. Анна годами привыкала давать уверенные ответы клиентам: краска будет светлее при дневном освещении, мебель войдёт, срок выдержим. Даже когда сомневалась, её голос звучал надёжно. Сейчас единственным честным ответом почти на каждый вопрос было «не знаю».

Она услышала собственное дыхание. В квартире, где ещё утром люди, вероятно, пили кофе и складывали бумаги, теперь каждый предмет мог стать доказательством. Анна посмотрела на свою единственную снятую туфлю, оставленную у коврика, и вдруг подумала, что эту нелепую подробность ей тоже придётся объяснять.

— Когда я вошла, свет горел, — произнесла она. — И пылесос работал. Я ничего не выключала.

— Хорошо, — сказал сотрудник. — Это зафиксируют.

Его спокойствие не обещало, что всё закончится благополучно. Но впервые с момента, когда она увидела женщину на полу, Анна почувствовала, что от неё не требуют невозможного: ни найти убийцу, ни объяснить смерть, ни немедленно стать сильнее, чем она была. Требовалось только вспомнить и сказать правду.

Через полчаса приехала женщина в сером брючном костюме. Невысокая, с собранными волосами и лицом человека, который давно не ждёт от мира хороших сюрпризов. Она представилась следователем Марией Сергеевной Громовой.

Разговаривала негромко, почти мягко. От этого вопросы звучали ещё отчётливее.

— Вы прибыли в двадцать сорок две? Это подтверждается записью домофона?

— Наверное. Я посмотрела на часы уже внутри.

— Дверь была открыта?

— Не заперта. Я хотела воспользоваться своим ключом, но она сама подалась.

— Ключ от квартиры у вас собственный?

— Да.

— Кто вам его дал?

Анна почувствовала, как поднимается жар к щекам.

— Роман.

Громова не сделала ни пометки, ни выразительного жеста.

— В каких вы отношениях с Романом Берестовым?

Вот оно. Простое предложение, после которого нельзя будет вернуться туда, где всё оставалось тайной.

Анна увидела свою сумку на стуле. На молнии висел маленький кожаный брелок — подарок мужа из поездки в Италию. Анна сама выбрала тогда цвет, тёмно-красный. Глеб рассмеялся: «Ты у меня всегда знаешь, чего хочешь».

Она открыла рот и не смогла произнести ни слова.

— Анна, — спокойно сказала Громова. — Сейчас мне неважно, кто о чём узнает. Мне важно, кто мог войти сюда до вас.

Анна сглотнула.

— Мы встречаемся.

— Как давно?

— Меньше месяца.

— У вас близкие отношения?

Она кивнула.

— Мне нужен устный ответ.

— Да.

Громова записала что-то в блокнот.

— Ваш супруг знает?

— Нет, — ответила Анна, и это было первое, в чём она вдруг перестала быть уверена.

К половине одиннадцатого её попросили поехать в отдел для более подробного опроса. Прежде чем выйти, Анна увидела Романа в конце коридора. Он сидел на подоконнике, ссутулившись, и обеими руками держал папку. За его спиной отражались синие огни служебных машин.

Он наконец поднял голову.

— Аня, послушай…

— Не сейчас, — остановила его Громова. — Вы ещё поговорите.

Анна прошла мимо, не уверенная, что хочет этого разговора.

Уже на лестнице телефон завибрировал. На экране высветилось «Глеб».

Она смотрела на имя, пока звонок не оборвался.

Почти сразу пришло сообщение:

«Ты где? Я вернулся. Дома тебя нет».

Анна набрала: «У Леры». Стерла. Написала: «Задержалась на работе». Снова стерла.

За дверью подъезда пахло мокрыми листьями и холодным выхлопом. В темноте мигала аварийная сигнализация машины скорой помощи.

Анна не ответила мужу.

Впервые за десять лет брака она не могла придумать ложь, которая спасла бы хотя бы сегодняшнюю ночь.

Глава 2. Мужчина у окна

За двадцать семь дней до смерти Ирины

В галерее пахло свежей краской, шампанским и цветами, которые привезли за час до открытия и успели поставить в неправильные вазы.

Анна поправила одну из них сама.

— Если ты ещё раз передвинешь эти пионы, я тебя привяжу к колонне, — сказала Лера.

— Их поставили под прямым светом. Через час они обвиснут.

— Значит, будут выглядеть концептуально. Это выставка современного искусства, здесь всё можно назвать концепцией.

Лера Захарова была единственным человеком, который разговаривал с Анной одинаково и в присутствии клиентов, и наедине. Они вместе открыли студию «Лаврова и Захарова» пять лет назад, когда у Анны ещё хватало смелости считать собственные решения важнее мнения Глеба.

Сегодня открывалась галерея на Пятницкой. Полгода работы, сорванные сроки поставок, нервные подрядчики, дважды переделанное освещение. Наконец всё стояло на своих местах: светлые стены, тёмный дуб, тонкая латунь и пространство, которому не требовалось демонстрировать свою дороговизну.

Анна любила моменты, когда работа заканчивалась и можно было хотя бы на вечер увидеть то, ради чего всё затевалось.

— Глеб будет? — спросила Лера, когда к ним подошёл официант с бокалами.

— Обещал.

— То есть нет.

— Лера.

— Я ничего не сказала.

Она действительно не сказала. Но Анна слышала продолжение так отчётливо, будто подруга произнесла его вслух.

Глеб не пришёл ни на открытие студии, ни на её первую крупную премию, ни на день рождения Леры, хотя та приглашала их обоих. В последний момент всегда находились встречи, переговоры, перелёты. Анна научилась делать вид, что не замечает закономерности.

За три дня до открытия директор галереи предложил сэкономить на подсветке. Он произнёс это тем тоном, которым люди, привыкшие распоряжаться чужим временем, говорят о несущественных вещах: уберём два светильника, кто вообще заметит разницу. Анна помнила, что за этими светильниками должны были висеть маленькие работы художницы, которая впервые выставлялась одна. Её картины не кричали с расстояния. Чтобы увидеть на них тонкие красные линии, зрителю следовало приблизиться почти вплотную.

— Разницу заметит автор, — ответила Анна.

— Автор уже получила площадку. Это немало.

Она могла согласиться. Подписанный договор защищал студию только от крупных изменений, а из-за двух светильников никто не стал бы обращаться в суд. Но Анна позвонила художнице, попросила разрешения показать директору фотографию картины при другом освещении и провела для него короткую демонстрацию прямо в недостроенном зале. Под холодным верхним светом красные линии действительно исчезали. Под направленным тёплым — начинали складываться в силуэт человека.

Директор смотрел на картину дольше, чем Анна ожидала.

— Вы хотите сказать, что без ваших ламп здесь почти ничего нет?

— Я хочу сказать, что нельзя два месяца обсуждать, как показать работу, а потом в последний момент решить, что художник потерпит.

Он усмехнулся. Светильники оставили. Возвращаясь в студию, Анна с удивлением обнаружила, что спор не испортил ей настроения: напротив, появилась лёгкость человека, который сделал именно то, что должен. Она рассказала об этом Глебу за ужином. Тот выслушал, не отрываясь от телефона.

— Ты тратишь слишком много сил на мелочи. Надо было уступить, а потом выставить дополнительные работы отдельной строкой.

— Это не дополнительные работы. Это то, ради чего всё затевалось.

— Ань, я не спорю. Только у тебя иногда принципы дороже прибыли.

Тогда она не ответила. Слова показались обычным несовпадением взглядов: он занимался крупными объектами, она — помещениями, где люди выбирали стул под рост ребёнка и цвет стены под послеполуденное солнце. Ей хотелось верить, что разные масштабы не означают разных представлений о честности.

Теперь, стоя перед той самой картиной, Анна видела, как посетители наклоняются к ней, чтобы рассмотреть красные линии. Художница, невысокая девушка в широком пиджаке, подошла и тихо сказала:

— Спасибо, что тогда настояли на своём. Я думала, вы откажетесь от проекта из-за моей просьбы.

— Наоборот. Иногда стоит спорить именно ради маленького.

Девушка улыбнулась и ушла к первым гостям. Анна смотрела ей вслед, пока из-за колонны не появилась Лера. Та держала планшет со списком приглашённых и дважды перечёркнутую фамилию поставщика.

— Не вздумай сейчас переживать из-за того, что Глеб не приехал, — сказала Лера, перехватив её взгляд на вход. — Здесь есть как минимум один человек, который видит, сколько ты сделала.

— Художница?

— Я, дура. Я тоже человек.

Анна рассмеялась. Она была благодарна подруге и в то же время ловила себя на том, что по-прежнему ждёт знакомого высокого мужчину в тёмном пальто. Хотела бы всего на минуту увидеть, как он подходит к картине, спрашивает, почему именно здесь свет такой мягкий, и слушает ответ. Не ради похвалы. Чтобы они на несколько минут оказались в одной жизни, а не в двух параллельных расписаниях.

Вместо этого её телефон сообщил, что Глеб переслал водителю адрес ресторана, где завтра нужно забрать документы. Сообщения лично для неё не было. Анна погасила экран и убрала аппарат в сумку. Анна отвернулась к картине: новый посетитель остановился перед ней, пытаясь рассмотреть красную линию.

На другом конце зала раздался короткий металлический звон: техник задел лестницей переносной светильник. Анна обернулась так резко, что Лера успела поймать её за локоть.

— Никто не погиб, — сказала подруга. — Мы ещё не начали принимать гостей. Ты можешь перестать быть здесь пожарной командой хотя бы на пять минут?

Анна проверила крепление светильника, убедилась, что провод не повреждён, и только тогда кивнула технику. Молодой парень в чёрной футболке выглядел так, будто собирался извиняться до утра.

— Всё нормально, — сказала она. — Только не ставьте лестницу возле стеклянной перегородки. У нас там узкий проход.

— Я думал, вы будете ругаться, — признался он.

— Это дорого. После восьми вечера у меня только платная ругань.

Техник улыбнулся. Лера потянула её к столу с приглашениями.

— Иногда мне кажется, ты специально придумываешь себе катастрофы, чтобы не замечать обычных неприятностей, — сказала подруга. — От пола, который скрипит, легче избавиться, чем от мужчины, который не отвечает на сообщения.

Анна остановилась.

— Ты сегодня решила устроить мне терапию между канапе и рассадкой гостей?

— Нет. Просто ты третий раз проверяешь телефон, хотя Глеб уже сказал, что занят.

— У него переговоры.

— У него всегда переговоры. Вопрос только в том, у кого с кем.

Анна не любила подобных шуток. Они были слишком близки к тому, о чём она сама не хотела думать. Она поправила приглашения, хотя они лежали ровно.

— Я знаю, что у нас не всё идеально, — сказала она. — Но не обязана устраивать расследование каждый раз, когда он задерживается.

— Не обязана, — согласилась Лера. — И защищать его каждый раз, когда я просто спрашиваю, как ты себя чувствуешь, тоже не обязана.

Ссора не состоялась. Подошёл владелец галереи — седой, взволнованный, в ботинках, на которые пролил кофе. Он хотел изменить освещение одной картины за десять минут до открытия. Анна объяснила, почему дополнительный прожектор даст блик, достала планшет с исходной схемой и предложила переместить существующий источник на несколько градусов. Владелец смотрел на неё с удивлением, будто впервые видел, что дизайн — не подбор цвета штор, а сложная работа со светом, людьми и пространством.

— Вы ведь всё равно проверите ещё раз перед уходом? — спросил он.

— Да. Это моя работа.

— Хорошо, что вы здесь. Я боялся, что ваша команда сдаст объект и исчезнет.

Анна улыбнулась, хотя от усталости болели виски. За полгода им с Лерой несколько раз приходилось объяснять одно и то же: за видимой лёгкостью выставочного пространства стоит расчёт, сотни решений и часы чужого труда. Когда наконец всё складывалось, казалось, будто люди просто удачно расставили белые стены.

Глеб однажды пришёл на стройку галереи в дорогом пальто, посмотрел на расклеенные по полу цветные метки и спросил, зачем всё так усложнять. «Найми нормального прораба», — посоветовал он, словно у Анны не было своей команды. В тот вечер она не стала спорить: рабочий день затянулся, а дома их ждали гости. Теперь, вспоминая тот разговор, Анна почему-то разозлилась сильнее, чем тогда.

— Что? — спросила Лера, заметив её лицо.

— Ничего. Просто хочу, чтобы сегодняшний вечер закончился без слов «миленько получилось».

— У тебя слишком высокие требования к Москве, — ответила подруга. — Здесь половина гостей не различает свет и люстру. Зато все различают цену шампанского.

Первые гости появились в семь. В половине восьмого Анна уже трижды повторила один и тот же рассказ об освещении и дважды услышала, что интерьер «невероятно женственный» — комплимент, который почему-то хотелось вернуть отправителю.

К восьми стало душно.

Она ушла к высокому окну в дальнем зале, где почти не было людей. За стеклом отражались жёлтые фонари и мокрая Пятницкая: дождь начался так тихо, что его заметили только прохожие, поспешно открывавшие зонты.

— Вы тоже прячетесь от искусства? — спросил кто-то сбоку.

Анна обернулась.

Мужчина стоял в двух шагах от неё, держа пустой бокал. Высокий, в тёмном пиджаке и простой белой рубашке. Волосы чуть длиннее, чем полагалось бы безупречному деловому человеку, на подбородке лёгкая щетина. Не красавец с рекламы часов — скорее мужчина, у которого есть дела поважнее того, чтобы нравиться незнакомым женщинам.

— От людей, которые говорят об искусстве, — ответила Анна.

Он посмотрел на самый большой холст в комнате: белый прямоугольник с тонкой чёрной линией.

— Тогда я вас понимаю. Мне уже объяснили, что это о расставании. Хотя мне кажется, художник просто не успел закончить работу.

Анна рассмеялась прежде, чем успела решить, уместно ли это.

— Не говорите так громко. Здесь за него заплатили как за небольшую квартиру.

— Вот теперь я окончательно расстроен за художника. Ему следовало провести ещё одну линию.

Он повернулся к ней.

— Роман.

— Анна.

— Просто Анна?

— Для начала достаточно.

— Справедливо.

Роман не стал рассматривать кольцо на её руке. Не спросил, почему она стоит одна. Не попытался коснуться локтя, как делали некоторые знакомые Глеба, считавшие хорошими манерами сокращать расстояние до женщины быстрее, чем позволяет разговор.

Он рассказал, что пришёл по приглашению приятеля и уже успел пожалеть, потому что не разбирается в современной живописи. Анна призналась, что и сама понимает в картинах не так много, как ожидают от человека, спроектировавшего галерею.

— Подождите, — Роман огляделся. — Это вы сделали?

— Интерьер — да. С картинами я не виновата.

Он усмехнулся и несколько секунд рассматривал свет, падавший на стены.

— Здесь хорошо. Даже когда не на что смотреть, хочется остаться.

Это был самый точный комплимент её работе за весь вечер.

— Спасибо.

— Я не пытаюсь быть вежливым. У меня офис, в котором хочется признаться во всех преступлениях и попросить отпустить домой.

— Значит, плохой архитектор.

— Или хорошее место для финансовых переговоров.

— Вы финансист?

— Консультант. Иногда мне платят за то, чтобы я объяснял взрослым людям, куда исчезли их деньги.

— И куда они исчезают?

— Обычно туда, куда их отправили другие взрослые люди.

Он говорил с суховатой иронией. Анна заметила, что слушает его не из вежливости, а потому что хочет узнать, что он скажет дальше. Странное ощущение. Последнее время большинство её разговоров проходило с предсказуемыми людьми: она заранее знала, где собеседник пошутит, где спросит о муже, где начнёт рассказывать о собственном проекте.