Мне нравится, когда ты плачешь

— Не ври мне.

Он опустил глаза. Потом снова посмотрел на неё.

— Да. Специально.

Ева долго молчала. Андрей не решался приблизиться. Он ожидал отвращения. Упрёка. Страха. Он знал все эти реакции, умел заранее составить им цену.

Она обернулась.

— И ты потом их утешал?

Андрей почувствовал, как в комнате стало меньше воздуха.

— Иногда.

— Вот что тебе больше всего нравится.

— Мне нравится видеть, что люди наконец чувствуют по-настоящему.

— Нет. Тебе нравится, что они чувствуют это из-за тебя.

Он ничего не ответил.

Ева подошла ближе. На секунду её лицо стало очень строгим.

— Ты чудовище, Андрей.

— Знаю.

— Нет. Ты гордишься этим.

Она ушла в спальню. Андрей остался на кухне, глядя на два бокала, в одном из которых плавала маленькая косточка лимона. Он впервые за много лет испугался, что человек уйдёт, увидев его без маски.

Но Ева вернулась через пять минут.

— Я хочу кое-что попробовать, — сказала она.

— Что?

— Один раз. Вместе. И чтобы ты больше никогда не говорил, будто всё это происходит случайно.

Андрей понял, что сейчас у него есть возможность отказать. Не из благородства и не из заботы о будущих жертвах. Ему достаточно было сказать, что эти игры опасны, что отношения не должны начинаться с такого признания.

Он не отказал.

* * *

Для первой общей истории они выбрали человека, который, по мнению Евы, заслуживал унижения. Андрей сразу заметил это оправдание и не стал его оспаривать.

Мужчину звали Аркадий. Он управлял небольшим частным клубом, где проводили выставки, лекции и семейные вечера. Несколько лет назад он отказал Лиде в аренде зала, потому что счёл её пекарню недостаточно солидной. Ева вспоминала эту историю часто, хотя Лида давно о ней забыла.

— Он всегда улыбается так, будто делает всем одолжение, — говорила Ева.

— Возможно, он просто не любит людей.

— А мы любим?

Андрей удивился тому, с какой лёгкостью она сказала «мы».

Аркадий мечтал устроить вечер в свою честь. В этом состояла его слабость: он считал себя незаметным благодетелем города и никак не мог добиться, чтобы другие благодарили его столь же торжественно, как он благодарил самого себя.

Андрей предложил помощь. Ева уговорила нескольких знакомых прийти. Лида сделала десерт, не зная, что участвует в чужом замысле. Всё выглядело как обычное празднование круглой даты клуба.

В начале вечера Аркадий был счастлив. Его благодарили артисты, преподаватели, женщины в дорогих пальто. На большом экране шли фотографии прошлых выставок. Андрей сам готовил свет и музыку, как делал это сотни раз.

А потом слово взяла Ева.

Она говорила тихо, без обвинений. Вспомнила, как много людей получили в этих стенах поддержку. Как хорошо, когда у человека есть возможность сказать «нет» и услышать ответное «нет» без унижения. Как важно помнить не только тех, кто добился успеха, но и тех, кому однажды здесь не нашлось места.

Аркадий сидел с неподвижной улыбкой.

— И я хочу поблагодарить вас, — сказала Ева. — Вы научили меня, что иногда отказ говорит о человеке больше, чем щедрость.

Сначала гости не поняли. Затем кто-то вспомнил давнюю историю с Лидой. Кто-то рассказал похожий случай. Разговор сдвинулся, как кресло на неровном полу. Аркадий попытался пошутить, но шутка не прозвучала.

Затем Андрей совершил то, о чём с Евой они не договаривались. Он подошёл к Аркадию, положил руку ему на плечо и сказал достаточно громко, чтобы услышали ближайшие гости:

— Не переживайте. Иногда хороший вечер заканчивается разговором, который давно назрел.

Фраза была доброй. Именно поэтому она оказалась невыносимой.

Аркадий резко встал и попросил всех выйти. Он говорил всё громче, пока не выкрикнул, что никого из присутствующих больше не хочет видеть. Теперь это слышали даже те, кто пропустил речь Евы. Кто-то принялся снимать происходящее на телефон; Ева попросила не снимать, но человек уже убрал его сам.

Праздник закончился раньше времени.

Андрей и Ева вышли на улицу, где пахло листьями и горячим асфальтом после дождя.

— Ты испортил мой план, — сказала она.

— Какой?

— Он должен был сидеть и слушать. А ты заставил его кричать.

— Ты хотела, чтобы ему было стыдно. Теперь ему стыдно.

— Нет. Теперь он уверен, что все вокруг подлецы.

— А тебя это огорчает?

Ева остановилась и вдруг рассмеялась. Он никогда не слышал от неё такого смеха — короткого, удивлённого, совершенно счастливого.

— Оказывается, мне нравится, когда они начинают кричать, — сказала она.

Андрей посмотрел на её лицо и испытал восторг, от которого стало не по себе. Разрушенный праздник был лишь фоном. Главное — рядом находился человек, которому не нужно было объяснять, зачем они это сделали.

Они вернулись домой под утро. Ева прижалась к нему в тёмном коридоре, и он понял, что вечер ещё долго будет жить в их телах, в дыхании, в невозможности немедленно уснуть.

Они не произносили слово «любовь».

Но уже начали говорить «мы» так, словно это одно слово оправдывало всё остальное.

* * *

Павел встретил Еву у подъезда в воскресенье. Она несла бумажный пакет с хлебом и бутылку минеральной воды, Андрей шёл рядом с ней. Павел посмотрел на их сцепленные руки, и Еве вдруг стало стыдно — коротко и остро, как будто кто-то открыл дверь в комнату, которую она давно заперла.

— Я хотел отдать тебе ключ от кладовки, — сказал Павел.

Он протянул маленькую связку. Ева взяла её и заметила, что у бывшего мужа дрожат пальцы.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально. Работы много.

Андрей отступил к машине, оставив их вдвоём. Павел посмотрел ему вслед.

— Он знает про нас?

— Про что?

— Про то, как ты умеешь любить людей, пока они не пытаются уйти.

Ева почувствовала, как кровь ударила в лицо.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Мне, кажется, уже нечего начинать.

Он хотел уйти, но остановился.

— Я не думаю, что ты плохой человек. Но рядом с тобой очень легко перестать слышать себя. Береги хотя бы тех, кто тебе ещё верит.

Ева смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. Андрей подошёл, когда она уже перестала видеть Павла.

— Всё в порядке?

— Конечно.

— Он хороший человек, — сказал Андрей.

Ева обернулась к нему.

— Это тебя раздражает?

— Иногда.

— А меня нет. Он хороший. Просто я больше не могу с ним жить.

Она положила ключи в сумку. Андрей заметил, что она не плачет. От этого ему стало неуютно. В начале их знакомства он рассчитывал увидеть её несчастной. Теперь обнаружил, что не хочет этой сцены, если причиной станет он.

* * *

Осенью они стали жить вместе. Не переезжали торжественно, не обсуждали общего будущего. Сначала Андрей оставил у Евы зубную щётку. Потом две рубашки. Затем привёз старое кресло из своей квартиры — низкое, с потёртыми подлокотниками. Ева сначала заявила, что оно ужасно, а через неделю стала читать в нём по вечерам.

Он обнаружил, что она не любит спать с закрытой дверью. Она обнаружила, что он всегда оставляет один огонёк над плитой, даже если больше никого нет дома. Они приспособились друг к другу без договорённостей. Из всех вещей, которые Андрей когда-либо создавал, эта совместная повседневность удивляла его больше всего.

Однажды Ева заболела. Простая простуда свалила её с ног на три дня. Андрей отменил два мероприятия, купил лекарства и принёс ей на подносе суп, который готовить толком не умел.

— Не надо, — сказала Ева. — Я сама.

— Смешно. Ты похожа на человека, который сейчас упадёт, если встанет.

— Тебе нравится, что я беспомощная?

Он поставил поднос и задумался.

— Нет.

— Совсем?

— Мне не нравится, что тебе плохо.

Ева приподнялась на локте и посмотрела на него странно внимательно.

— Неужели?

— Не начинай.

Она улыбнулась и легла обратно.

Андрей сидел рядом, пока она спала. Смотрел на её руку поверх одеяла, на маленький шрам, который уже не раз замечал за ужином. В какой-то момент ему захотелось позвонить матери и спросить, почему ему никогда не давали такой простой возможности — сидеть рядом с тем, кого любишь, и не ждать, когда всё закончится.

Но он никому не позвонил.

* * *

Через неделю Инга пришла в мастерскую.

Не за помощью. За своими вещами, оставленными в шкафчике.

Она была спокойна, даже приветлива. Рассказала, что нашла работу в другом магазине и собирается впервые поехать в отпуск одна. Ева слушала, и каждое слово Инги казалось ей маленьким ударом.

— Я рада за тебя, — сказала она.

Инга кивнула.

— Надеюсь, это правда.

Когда дверь закрылась, Ева какое-то время стояла неподвижно. Потом позвонила Андрею.

— У меня ужасное настроение.

— Что произошло?

— Ничего. Именно это и бесит.

Он услышал в её голосе старый голод и впервые не обрадовался.

* * *

Однажды, разворачивая принесённый ею хлеб, Ева задела бумажным краем старый белёсый шрам у основания большого пальца. Андрей спросил, больно ли, и она рассмеялась: шрам был с детства, а кожа давно ничего не чувствовала. Они сразу заговорили о другом. Маленькая полоска на руке ничего ему не напомнила.

О матери Андрей заговорил в ноябре, после чужого семейного праздника.

Он вернулся поздно. Ева сидела в его старом кресле и читала. На столе остывал чай, у окна стоял горшок с базиликом, который никак не соглашался расти. Всё было спокойно. Именно это спокойствие внезапно оказалось невыносимым.

— В детстве у меня была канарейка, — сказал Андрей с порога.

Ева закрыла книгу.

— Как её звали?

— Петька. Я потом придумал. До этого просто жёлтой звал.

— А ты умел?

— Нет.

Он сел на край дивана. Оказалось, что рассказывать эту историю гораздо труднее, чем он ожидал. Не потому, что она была особенно страшной. Потому что слишком многое в ней оставалось обычным.

Мать купила птицу в воскресенье, когда они ходили за тёплыми ботинками. Сначала сказала, что никаких животных в квартире не будет. Потом вдруг передумала, заплатила за клетку и по дороге домой объясняла, какой он счастливчик. Андрей был маленьким и не заметил, что счастье ему выдали так же легко, как могли отобрать.

Он кормил канарейку, менял воду, сидел возле клетки, когда делал уроки. По утрам она пела так громко, что мать закрывала кухонную дверь.

— А потом? — спросила Ева.

— Потом однажды я пришёл из школы. Клетка была пустая.

— Она улетела?

— Мать сказала, что умерла.

Он помнил клетку: круглую, зелёную, с облезшей краской возле дверцы. Помнил, как долго трогал пустую жердочку. Помнил запах супа и солнечный квадрат на полу. Не помнил, каким было лицо матери в эту минуту.

— Откуда ты знаешь, что она её убила? — спросила Ева.

— Я не видел. Но вечером она сказала: «Теперь хоть дома будет тихо». А когда я заплакал, в ту ночь взяла меня к себе в постель и гладила по голове, пока я не уснул.

Ева молчала.

— Может, птица действительно умерла, — сказал он. — Восемь лет — такой возраст, когда очень хочется найти виноватого.

— Ты говоришь так, будто пытаешься её защитить.

— Нет. Я пытаюсь помнить только то, что знаю наверняка.

Это было неожиданное признание для Андрея. Он обычно не позволял другим усомниться в своих выводах. Сейчас же будто боялся превратить старый страх в удобное объяснение всей жизни.

— Она могла быть нежной? — спросила Ева.

— Очень. Особенно после того, как что-нибудь случалось.

Ева пересела к нему. Несколько минут они сидели молча. Потом она произнесла:

— Ты ведь тоже так делаешь.

Андрей кивнул.

— Знаю.

— Сначала делаешь больно, потом остаёшься рядом.

— Да.

Ева взяла его ладонь.

— А со мной?

Он посмотрел на неё, но привычный ответ не нашёлся.

— С тобой я хочу остаться до того, как что-нибудь случится.

Ева прижалась к нему. Ей показалось, что услышала признание в любви. Возможно, так и было.

Ночью Андрей долго не мог уснуть. Он помнил, что возле клетки ставили вторую маленькую табуретку. Дальше в воспоминании была часть, которую он никогда не рассказывал. За много лет он научился останавливаться перед ней: вставал, наливал воды, включал свет в коридоре. В этот раз тоже встал.

Ему не хотелось возвращаться в тот дом даже мысленно.

ГЛАВА 5. ПОСЛЕДНЯЯ СРЕДА

Павел пришёл в мастерскую за Евой не потому, что хотел её вернуть. Он принёс деньги, которые ей задолжали за деревянные столы. Раньше они никогда не считали, кто сколько заработал на совместных заказах; теперь Павел настаивал на честности даже в мелочах.

Ева вынесла ему кофе и попыталась поговорить о погоде. Он смотрел поверх её плеча на детей одной из учениц, которые рисовали пальцами на запотевшем стекле.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Да.

Павел кивнул, но не улыбнулся.

— Тогда зачем ты всё время проверяешь, знают ли об этом другие?

Она отставила кофе.

— Ты пришёл меня унизить?

— Нет. Я пришёл сказать, что не хочу встречаться с тобой больше, чем необходимо. Лида попросила меня сделать ещё два стола, но я откажусь. Не потому, что злюсь. Просто мне тяжело здесь находиться.

Ева почувствовала старый позыв: немедленно объяснить, что он преувеличивает, что никто не держал его насильно, что у обоих есть право на новую жизнь. Но Павел смотрел на неё не с обидой. Он просто прощался.

— Паша, — сказала она.

Он поднял голову. В этом коротком движении осталось всё, что связывало их четырнадцать лет. Он всё ещё отзывался на её голос так, как отзываются дома.

— Я ничего тебе не желаю плохого, — произнесла Ева.

— Верю. Только ты не всегда понимаешь, когда уже делаешь.

Он ушёл. На этот раз она не позвонила Андрею сразу. Ей не хотелось рассказывать, что бывший муж оказался способен уйти достойно. В их общих историях такая подробность казалась лишней.

Вечером Андрей сам спросил:

— Что у тебя с Павлом?

Ева подняла глаза.

— Почему ты спрашиваешь?

— Лида сказала, он больше не будет работать с мастерской.

— Не хочет меня видеть.

— Понимаю.

— Правда?

— Да. Я бы на его месте тоже ушёл.

Ева резко встала.

— Неужели ты всегда должен ставить себя выше меня?

Андрей посмотрел на неё удивлённо.

— Я не выше. Я рядом.

— Тогда будь на моей стороне.

— Я на твоей стороне. Но Павел не обязан быть плохим человеком, чтобы ты могла любить меня.

Эти слова задели Еву сильнее любого обвинения. Она ушла в спальню и захлопнула дверь. Через полчаса Андрей услышал, как она плачет. Он стоял в прихожей и почти физически ощущал знакомый соблазн: войти, сделать себя необходимым, услышать благодарность.

Но впервые за много лет не захотел пользоваться чужими слезами.

Он постучал.

— Ева. Я здесь, если ты хочешь.

— Уходи.

Он остался в гостиной.

Утром она сама вышла, села к нему на колени, положила голову на плечо.

— Я ненавижу, когда ты прав.

— Я не всегда прав.

— Вот и не начинай снова.

Они засмеялись. Казалось, ссора закончилась.

Но через два дня Ева сама предложила Андрею разрушить жизнь Павла.

— Он заслужил? — спросил Андрей.

— При чём здесь это?

Андрей долго смотрел на неё. Ева первой отвела глаза.

— Не хочу, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты будешь жалеть.

— Ты не знаешь.

— Знаю. И этого достаточно.

Впервые за всё время их отношений они обнаружили границу, которую видел один и совершенно не признавал другой.

* * *

Лида принесла в мастерскую новость, которая могла бы порадовать Еву: Ника устроилась на работу в соседнем городе и собиралась выходить замуж. Не за того человека, от которого уходила раньше. За нового, которого встретила уже после переезда.

— Представляешь, — сказала Лида, — девочка наконец встала на ноги. Прямо другая стала.

Ева кивнула. Потом спросила:

— А почему она мне не позвонила?

Лида развела руками.

— Может, не знала, как.

Вечером Ева листала старые фотографии вечеров мастерской. На каждой второй Ника сидела возле неё или смотрела в её сторону. Ева вспомнила бесконечные разговоры на кухне, недосып, растерянные вопросы, маленькую радость от того, что очередной совет сработал. Из всего этого Ника унесла в новую жизнь только себя.

— Я хочу, чтобы она приехала, — сказала Ева Андрею.

— Зачем?

— Поздравить. По-человечески.

— Тогда позвони и поздравь.

— Ты сегодня опять добрый?

Он положил вилку.

— Не хочу участвовать в истории, которая закончится тем, что тебе станет противно от самой себя.

— Раньше тебе нравилось другое.

— Раньше я не жил с тобой.

Ева засмеялась недоверчиво.

— Какая трогательная перемена.

— Она тебе мешает?

— Я не знаю.

Она действительно не знала. Несколько месяцев назад мысль о том, что Андрей может перестать причинять людям боль, казалась ей облегчением. Теперь такое будущее выглядело как дом, где ежедневно вытирают стол, стирают полотенца, а в воскресенье едут за продуктами. Ровное, спокойное, совершенно безопасное счастье. Ева не была уверена, что сумеет его вынести.

Ника приехала на следующей неделе одна. В мастерской пахло хлебом и зелёным луком. Она положила на стол коробку конфет и произнесла:

— Я хотела сказать спасибо. Не только за всё хорошее. За то, что ты когда-то меня отпустила.

Ева почувствовала, как будто ей предлагают роль в пьесе, которую она не репетировала.

— Конечно, — ответила она. — Я всегда хотела, чтобы ты была счастлива.

Ника посмотрела на неё внимательно.

— Я знаю, тебе трудно верить в это, но я справлюсь сама.

Ева улыбнулась. Они выпили чай, поговорили о свадьбе, об обычных делах. Ника уехала через час.

Когда дверь закрылась, Ева взяла коробку конфет и выбросила в мусорное ведро.

Андрей увидел это, но ничего не сказал.

* * *

На следующий вечер он пригласил Еву в маленький ресторан, где никто их не знал. Там были плохие скатерти, прекрасная рыба и официант, который никогда не запоминал заказ с первого раза.

— Я хочу уехать с тобой на несколько дней, — сказал Андрей.

— Зачем?

— Просто уехать.

— Никого не обидеть? Ничего не разрушить?

— Представь себе.

Она посмотрела на него со смесью нежности и тревоги.

— А что мы там будем делать?

Он пожал плечами.

— Смотреть на воду. Спать. Есть. Надо же выяснить, умеем ли мы существовать вдвоём без чужих людей.

Ева медленно улыбнулась.

— Боишься, что не умеем?

— Да.

Он признался так спокойно, что она не нашла ответа.

* * *

Они сняли дом у большой реки, за два часа езды от города. Дом был старый, с деревянным крыльцом, неработающим камином и слишком громким холодильником. За окнами стояли голые деревья. Ноябрь делал всё вокруг честнее: не было ни пышной зелени, ни мягкого света, ни иллюзии, что что-нибудь продлится вечно.

В первый день они почти не разговаривали. Ева спала до полудня. Андрей чинил дверцу кухонного шкафчика, хотя его никто не просил. Потом они гуляли вдоль реки, выбирали гладкие камни и спорили, какой из них самый бессмысленно красивый.

Во второй день пошёл снег. Ева приготовила суп, слишком солёный, но Андрей съел две тарелки. Он рассказывал о том, как однажды перепутал заказы и привёз на юбилей семидесятилетнего учителя огромную фигуру фламинго вместо цветов. Ева смеялась до слёз. Он смотрел на неё и не чувствовал желания превратить эти слёзы в настоящие.

Поздно вечером они сидели на полу возле батареи.

— А если мы всё прекратим? — спросил Андрей.

Ева медленно повернула к нему голову.

— Что?

— Наши игры. С чужими людьми.

— Ты говоришь так, будто мы каждую неделю кого-то убиваем.

— Мы делаем им плохо.

— Ты сам меня этому научил.

— Я знаю.

Она поднялась и подошла к окну. Снег шёл наискось, и вода за деревьями казалась чёрной.

— Я думала, ты меня полюбил такой, какая я есть, — сказала Ева.

— Я тебя и люблю.

— Тогда почему хочешь изменить?

Андрей посмотрел на её отражение в стекле.

— Потому что мне впервые есть что потерять.

Она закрыла глаза. В тот вечер они легли рядом и не прикоснулись друг к другу. Никакой ссоры не было. Просто впервые страх одного оказался сильнее желания другого.

Утром Ева проснулась от крика птицы за окном. Не канарейки — обычной серой птицы, которой что-то не нравилось в морозном дворе. Андрей стоял на кухне и пытался открыть банку с вареньем.

— Дай, — сказала она.

— Сам справлюсь.

— Ты её только разобьёшь.

Он передал банку. Ева открыла её с первого раза.

— Видишь, — сказала она. — Иногда тебе всё-таки нужна моя помощь.

Андрей обнял её со спины. Движение было привычным, домашним, почти безопасным.

— Нужна, — согласился он.

Еве стало так хорошо, что она едва не заплакала.

И одновременно настолько страшно, что захотелось немедленно испортить этот момент.

* * *

Они вернулись в город к сообщению от Лиды: у мастерской появился новый ученик, бывший владелец небольшой типографии. Его звали Виктор, ему было пятьдесят восемь, и после смерти жены он только недавно стал выходить из дома. Лида написала, что мужчина тихий, очень вежливый и почти ничего не ест.

— Не приглашай его к нам, — сказал Андрей, когда Ева пересказала новость.

— Почему?

— Потому что ты слишком хорошо понимаешь, что делать с такими людьми.

— А ты, значит, нет?

— Я сейчас не о себе.

Виктор оказался высоким, немного сутулым мужчиной с мягкими руками. Он старательно записывал рецепты в маленькую записную книжку, но почти никогда не выпекал по ним дома. Просто хотел, чтобы в среду его кто-нибудь ждал.

Ева помогала ему особенно внимательно. Однажды он сказал, что жена всегда любила пирог с кислыми яблоками. Ева приготовила такой пирог специально к следующему занятию. Виктор заплакал, попробовав первый кусок.

Она обняла его. Андрей видел это из коридора.

Вечером Ева была необыкновенно ласковой. Приготовила ужин, включила музыку, достала красивую скатерть, которую берегла для гостей.

— Хороший день? — спросил Андрей.

— Очень.

— Потому что Виктор плакал?

Она медленно опустила нож.

— Ты опять начинаешь?

— Я спрашиваю.

— Да, Андрей. Потому что Виктор плакал. Потому что я смогла сделать для него то, чего никто давно не делал. Это плохо?

— Нет. Плохо будет, если ты решишь, что он должен плакать каждый раз, когда приходит.

Ева посмотрела на него долгим, почти неприязненным взглядом.

— Не надо разговаривать со мной голосом моей совести. Она у меня не такая занудная.

Андрей не улыбнулся.

* * *

Через несколько недель Виктор рассказал Еве, что наконец согласился на поездку с дочерью. Они собирались провести Новый год вместе. Раньше он отказывался: боялся, что там, в доме дочери, его ждёт только роль жалкого вдовца.

— Мне кажется, я справлюсь, — сказал он. — Ты ведь сама всегда говоришь, что нужно пробовать.

Ева обняла его и пожелала счастливой дороги.

На следующий день она позвонила дочери Виктора — та однажды оставляла свой номер на случай, если отец почувствует себя плохо. Ева сказала, что Виктор выглядит хрупким, что перемена места может оказаться слишком тяжёлой, что лучше не давить на него с поездкой. Она говорила заботливо и искренне. По крайней мере, так звучал её голос.

Дочь испугалась. Позвонила отцу. Сказала, что, наверное, лучше перенести встречу.

Виктор пришёл на занятие растерянный и впервые за долгое время раздражённый.

— Я ничего не понимаю, — говорил он. — То меня зовут, то вдруг передумывают. Может, я ей действительно только в тягость.

Ева налила ему чай и села рядом.

— Не торопись делать выводы, — сказала она. — Мы здесь. Тебе не обязательно оставаться одному.

Когда он ушёл, Андрей спросил:

— Ты говорила с его дочерью?

Ева не ответила.

— Ева.

— Я просто хотела помочь.

— Нет.

Она резко повернулась.

— Не смей мне говорить, чего я хотела.

— Ты захотела, чтобы он остался.

Ева молчала. Затем произнесла:

— А ты разве не учил меня, что иногда достаточно одного разговора?

Андрей почувствовал холод. Он вспомнил Марину, Дашу и Николая, и вдруг понял, что стоит перед собственным отражением, которое научилось двигаться без него.

— Мы договорились прекратить, — сказал он.

— Ты предложил. Я не обещала.

* * *

Виктор снова поссорился с дочерью по телефону. На этот раз при Еве. Она сидела рядом и слышала только его половину разговора.

— Я не больной, — говорил он. — Почему вы всё решаете за меня? Я сам хотел приехать. Не надо со мной так.