Мне нравится, когда ты плачешь

— Я приеду. Только не начинай меня воспитывать.

Она отключилась прежде, чем он успел ответить.

* * *

Пирог оказался слишком сладким. Ева съела два куска, хотя терпеть не могла приторное, и ждала, когда Андрей спросит о Лиде. Он не спрашивал. В десять вечера она не выдержала.

— Ты знаешь, что она меня больше не пускает?

— Догадывался.

— И молчишь?

— Ты попросила не воспитывать тебя.

— Всегда найдёшь удобную фразу.

Андрей положил вилку. Он был усталый. Сегодня ему звонили три пары, выбирающие даты летних свадеб. Ева видела, как он разговаривает с ними, не меняя выражения лица. Он искренне любил организовывать праздники; прежде она считала это самым привлекательным в нём. Теперь ей казалось, что он раздаёт незнакомцам то внимание, которого ей самой перестаёт хватать.

— Я утром стояла у пекарни, как чужая, — сказала она. — Там всё моё. Даже сколы на чашках я помню. А она велела мне уйти.

— Ты сделала больно Алёне?

— Не специально.

Он посмотрел на неё.

— Хорошо. Специально, — произнесла Ева. — Доволен?

— Нет.

— А мне стало хорошо, когда она растерялась. Сначала хорошо. Потом отвратительно. Но первые несколько минут мне было хорошо. Что ты теперь со мной сделаешь?

Андрей долго молчал. От прямоты её признания привычное тепло, которое он так старательно в себе подавлял, всё-таки вернулось. Ему хотелось подойти и обнять её. Он боялся, что она почувствует: ему нравится момент, когда у неё нет сил защищаться.

— Ничего, — сказал он.

— Ничего?

— Я не могу прожить за тебя твою жизнь.

Ева резко встала. Подошла к раковине, включила воду. Не потому, что хотела мыть посуду. Ей нужен был шум, в котором не придётся слышать собственное дыхание.

— Знаешь, за что я тебя ненавижу? — спросила она. — Ты делаешь вид, что мы оба стали другими. А я помню тебя таким, каким ты был. Ты стоял возле чужого счастья, пока оно рушилось, и даже не скрывал, что тебе нравится. Со мной тебе теперь стыдно. Почему?

— Мне не стыдно за тебя.

— Тогда за что?

— За себя.

Она выключила кран.

Андрей подошёл к ней. Не прикасался, пока она сама не повернулась. Ева смотрела на него с яростью и с такой беззащитностью, что ему захотелось отменить всё: их ссоры, Виктора, Лиду, собственное запоздалое стремление стать нормальным.

— Ты ведь не уйдёшь, если я снова сделаю кому-то больно? — спросила она.

— Не знаю.

— Скажи, что не уйдёшь.

Он не мог этого обещать.

Ева шагнула назад и рассмеялась — тихо, зло.

— Ясно. Значит, я должна стать хорошей, чтобы ты продолжал меня любить.

— Нет. Но я не обязан делать вид, что всё, что ты хочешь, правильно.

Она взяла с кресла сумку.

— Куда ты?

— К себе.

Это слово прозвучало особенно странно. Последние недели она называла его квартиру домом. Её прежнее жильё осталось после развода, большую часть времени стояло пустым. Андрей увидел, как она ищет ключи и никак не может найти.

— В правом кармане, — сказал он.

Она достала ключи. Посмотрела на него.

— Даже это ты про меня знаешь.

Через минуту дверь закрылась.

* * *

В квартире Евы пахло сухим воздухом и старым деревом. На подоконнике стояла пустая ваза. В ванной остался стакан с отбитым краем — Павел держал в нём свою щётку, а уходя, вынул её и оставил стакан на прежнем месте. Теперь даже эта пустота казалась Еве нарочно сохранённой.

Она сняла пальто, но не включила свет.

В половине первого пришло сообщение от Андрея: «Ты поела?» Ева долго смотрела на короткий вопрос. Он не спрашивал, куда она ушла и когда вернётся. Предлагал самую простую заботу, с которой ей было нечего сделать.

Она написала: «Ты можешь прожить без меня?»

Ответ пришёл не сразу: «Могу. Но не хочу».

Это было хуже любого обещания.

Ева захотела, чтобы он немедленно приехал, сломал свою новую благопристойность, сказал что-нибудь жестокое. Пусть даже обидел бы её — лишь бы перестал держаться так, будто способен выбирать.

Вместо этого она выключила телефон и легла на диван, где когда-то спала Ника. Матрас всё ещё чуть проседал посередине.

Она подумала о Лиде. О том, как та, возможно, сейчас спокойно спит. Об Алёне, которая завтра снова выйдет к столу и, скорее всего, справится. Об Алисе, которая не простит ей Виктора. О Павле, который научился любить другую женщину.

Еву окружали люди, способные жить дальше.

И только она сама не представляла, чем занять следующий день, если никому не понадобится её помощь.

* * *

Андрей не спал.

Он сидел на кухне перед остатками пирога. В три часа ночи достал из рабочего блокнота карточку будущего заказчика. Ничего секретного: телефон, дата, название ресторана. Такие карточки он держал по привычке, хотя давно мог обходиться без них.

Заказ был необычный. В начале марта закрывался старый ресторан «Тёплый двор». Его хозяйка Тамара Сергеевна собиралась передать дело ученице и устроить прощальный ужин для сотрудников и старых гостей. Тамара говорила по телефону так радостно, будто праздновала не конец собственной жизни в ресторанном деле, а её счастливое продолжение.

Андрей видел фотографию зала. Длинный стол, зелёные стены, лампы, под которыми лица людей казались особенно добрыми. Там было всё, что когда-то привлекало его в чужом счастье: годы совместной работы, доверие, благодарность, боязнь расставания.

Он подвинул к себе карточку.

Если Ева не могла перестать причинять боль, он мог хотя бы выбирать, кому она её причинит.

Эта мысль была такой подлой, что Андрей сразу узнал в ней себя прежнего. Он попытался отодвинуть карточку, но не смог.

Утром он позвонил Еве.

— Приезжай, — сказал он. — Мне нужна твоя помощь с одним праздником.

— Ты сам говорил, что я не должна никого спасать.

— Это не спасение.

— А что?

Он посмотрел на пустую тарелку напротив.

— Думаю, тебе понравится.

* * *

Ева вернулась к Андрею в воскресенье, но не стала спрашивать, зачем он её позвал. Сначала молча сняла сапоги, прошла в ванную и вымыла руки. Потом открыла холодильник, нашла миску с отварной картошкой и начала есть прямо над раковиной.

Андрей наблюдал за ней из дверного проёма.

— Ты похудела, — сказал он.

— За одну ночь?

— За последний месяц.

— Приятно, что ты заметил.

Он хотел сказать, что заметил гораздо больше: как она перестала напевать во время готовки, как по ночам встаёт попить воды и возвращается с сухим стаканом, как иногда долго смотрит на его руки, будто пытаясь понять, кому они принадлежат. Но решил промолчать. Ева слишком хорошо умела превращать чужую заботу в повод для взаимных обвинений.

— Что за праздник? — спросила она, доев картошку.

— Закрытие ресторана. Очень хорошего, старого. Хозяйка уходит на пенсию, заведение переходит её ученице.

— И что в этом интересного?

— Они считают себя семьёй.

Ева медленно подняла голову.

— Сколько человек?

— Постоянных сотрудников двенадцать. Гостей около сорока. Приедут люди, которые ходили туда двадцать лет назад.

— А ты уже был там?

— Нет. Сегодня едем знакомиться.

Ева некоторое время смотрела на него, не улыбаясь. Потом спросила:

— Ты ведь обещал себе больше не делать этого.

— Я не обещал ничего.

— Себе обещал. Я видела.

Он не стал отрицать.

— Тогда почему?

Андрей хотел ответить: «Потому что не могу тебя потерять». Слова были правдивыми и одновременно отвратительными. Проще было признаться, что ему скучно. Или что он сам соскучился по прежнему удовольствию.

— Потому что ты всё равно найдёшь, кому причинить боль, — произнёс он. — А там мне хотя бы известно, что происходит.

Ева засмеялась так искренне, что он испугался.

— Ты предлагаешь мне людей на выбор, чтобы я не трогала твоих любимцев?

— Я предлагаю тебе работу.

— Конечно. Работу.

Она подошла вплотную, положила ладони ему на грудь. Почувствовала, как быстро бьётся сердце.

— Ты даже не понимаешь, почему мне нравится с тобой, — сказала она. — Не потому, что ты всё умеешь. Потому что иногда говоришь правду случайно.

Он хотел отступить, но не смог. Она поцеловала его — быстро, почти без нежности, как ставят метку на вещи, которую боятся потерять.

* * *

«Тёплый двор» стоял на первом этаже старого кирпичного дома. Над дверью висел светильник, который давно следовало заменить; внутри пахло жареным луком, мокрыми пальто и тёплым хлебом. По стенам шли полки с книгами, оставленными посетителями. На одной стороне зала были отдельные столики, на другой — общий, длинный, со скамьями.

Тамара Сергеевна встретила их в фартуке, хотя ресторан в этот час ещё не открывался.

— Только не делайте мне банкет как в гостинице, — сказала она вместо приветствия. — Я хочу, чтобы люди сидели так, как привыкли. Кто с кем сорок лет ругался, тот пусть с тем и сидит.

Ей было шестьдесят три. Короткие седые волосы, быстрые движения, руки с широкими ладонями. На шее висела цепочка, за которую она всё время цеплялась пальцем, когда задумывалась. Она обращалась к гостям и сотрудникам одинаково — по имени, без напускной фамильярности. Еве такие люди всегда нравились и раздражали её одновременно: возле них трудно стать незаменимой.

— А вы действительно закрываетесь? — спросила Ева.

— Я закрываюсь, — уточнила Тамара. — Ресторан продолжит Ася. Другая вывеска, другая кухня. Вроде всё другое. Но ребята останутся, если сами захотят. Правильно я говорю?

Из кухни вышла женщина в сером свитере. Она несла тяжёлую кастрюлю, придерживая крышку локтем.

— Если сами захотят, — повторила она, поставив кастрюлю. — Только пока никто не спросил, как именно всё будет устроено.

Тамара махнула рукой:

— Ты вечно хочешь всё заранее. Мы же ещё даже не проводили старое место.

— Потому что иначе у нас потом окажутся люди без смен и без зарплаты.

— Ася, у нас гости.

— Я вижу. Здравствуйте.

Ася была заметно моложе хозяйки. Сухощавая, с усталым лицом, будто только что закончила тяжёлую смену. Она не выглядела человеком, которого осчастливили подарком. Андрей запомнил это выражение. Он знал, как часто благодарность и страх живут в одном лице.

Тамара обняла Асю за плечи.

— Я её двадцать лет назад взяла мыть посуду. А теперь вот посмотрите: кухню держит лучше меня. И гостей помнит по голосу. Мне не стыдно ей всё оставить.

Ася улыбнулась, но не обняла её в ответ.

Пока Андрей осматривал зал, Ева осталась с Асей у кухни. Разговор началcя с хлеба. Ася показала, как они делают тонкие лепёшки с тмином, пожаловалась на дорогую муку, спросила про мастерскую. Ева ответила, что больше там не работает.

— Почему?

— Люди иногда решают, что выросли из твоей помощи.

Ася понимающе кивнула.

— У нас похожая история. Только я, кажется, выросла из помощи, которую никак не могу закончить принимать.

— Вы про Тамару Сергеевну?

— Она прекрасный человек. Только для неё я до сих пор девочка из подсобки. Когда я говорю, что хочу убрать из меню половину блюд, она вспоминает, как мы делали их в девяносто девятом. Когда обсуждаю цены, говорит: «Мои люди такое не потянут». А потом называет меня будущей хозяйкой. Будущей, всегда будущей.

Ева не спешила отвечать. Она смотрела, как Ася вытирает руки о полотенце — коротко, сердито, будто стирает с кожи что-то невидимое.

— Вы хотите уйти? — спросила Ева.

— Я хочу остаться. Но не в её тени.

— Тогда вам придётся однажды произнести это вслух.

— Произносила. Не один раз.

— Значит, вас не услышали.

Ася усмехнулась.

— Меня услышат, когда я начну говорить о деньгах и людях. Только тогда я окажусь неблагодарной.

Ева почувствовала знакомый приятный толчок под рёбрами. Не потому, что Ася страдала. Потому что она уже видела точку, в которой можно заставить двух любящих друг друга людей сделать выбор между любовью и собственным достоинством.

Когда Андрей вернулся из зала, Ева попросила показать ей список блюд. Ася принесла исписанное мелким почерком меню, но Ева почти не смотрела на него. Она попросила хозяйку рассказать, кто из гостей обязательно должен произнести тост.

— Да все! — оживилась Тамара. — Ася, конечно. Дима, он у меня с самой армии. И Катя, она десять лет управляющая. И девочки из старого состава. Не хочу делить никого на главных и второстепенных.

— Тогда можно придумать красивую вещь, — предложила Ева. — Пусть каждый скажет, что хочет унести из «Тёплого двора» в новую жизнь.

— Замечательно! — Тамара хлопнула в ладоши. — Вот это по-нашему.

Андрей посмотрел на Еву. Она ответила ему таким невинным взглядом, что он на секунду испытал прежнее восхищение её мастерством.

— Только не просите сотрудников заранее готовить речь, — добавил он. — Иначе всё станет скучным собранием.

Ася нахмурилась:

— Я бы всё же хотела заранее понимать, кто будет говорить.

— Тогда получится отчёт, — мягко сказал Андрей. — А Тамара Сергеевна хочет семейный вечер.

И Ася уступила. Не потому, что поверила ему, а потому, что устала быть единственной, кто всё время думает о последствиях.

* * *

По дороге домой они молчали. Андрей вёл машину медленно, пропуская пешеходов даже там, где никто не собирался переходить. Ева смотрела в окно на тающий снег и рекламные вывески.

— Ты увидел? — спросила она наконец.

— Что Ася не хочет принимать чужую жизнь в наследство?

— Что Тамара уже распорядилась её благодарностью. И считает это любовью.

— Может, это и есть любовь. Просто неудобная.

— Ты говоришь, как человек, который никогда не благодарил за то, чего не просил.

Андрей усмехнулся.

— Ты ведь не хочешь, чтобы они просто поссорились?

— Нет.

— Что ты хочешь?

Ева повернулась к нему:

— Чтобы они сказали друг другу правду. На глазах у людей, которым годами рассказывали, какие они близкие. А потом остались с этой правдой.

— Ты думаешь, они не переживут?

— Переживут. Они не умрут. Это даже лучше.

Андрей хотел возразить, что в таких историях никогда нельзя предсказать последнее последствие. У Виктора тоже никто не собирался отнимать жизнь. Но он не произнёс его имени. Сегодня рядом с ним снова сидела женщина, от которой трудно было отвести взгляд. Он чувствовал, как во рту становится сухо от предвкушения.

— Нам надо остановиться, — сказал он.

— Сейчас? Посреди дороги?

— С этой историей.

Ева молчала несколько секунд.

— Тогда зачем ты привёз меня?

Он не нашёл ответа.

Дома они сначала поссорились. Андрей сказал, что ей достаточно любого чужого несчастья; Ева ответила, что он боится самого себя и потому пытается сделать её виновной за двоих. Она ушла в комнату, вернулась, снова ушла. Потом вдруг остановилась посреди коридора.

— Мне не нужно, чтобы ты становился лучше, — сказала она. — Мне нужно знать, что ты выбираешь меня.

— Я выбираю тебя.

— Нет. Ты выбираешь то, каким хочешь выглядеть рядом со мной.

Андрей подошёл к ней. Сначала они долго стояли молча. Потом Ева взяла его лицо в ладони и поцеловала с такой яростью, будто хотела наказать за все минуты, когда он пытался её остановить. Он ответил. В этом поцелуе было больше злости, чем утешения, но никто не отступил.

Ночью они наконец смогли разговаривать спокойно.

— Если мы сделаем это, — сказал Андрей, — дальше будет сложнее остановиться.

— Мы уже не остановились, — ответила Ева.

Он услышал в её голосе не угрозу, а усталую уверенность. И понял, что она права: он сам снова привёл её к чужому счастью, как раньше приводил гостей к красиво освещённым столам.

— Тогда одно условие, — произнёс он.

— Какое?

— Мы не лезем в жизнь Павла. И Лиду оставляем в покое.

Ева смотрела в темноту.

— А Нику?

Он повернул голову.

— Что Нику?

— Ничего. Просто спросила.

Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Андрей не заметил, что она так и не ответила на его условие.

* * *

За неделю до прощального ужина Тамара Сергеевна позвонила Андрею, чтобы уточнить, хватит ли у них стульев.

— Хватит, — сказал он. — Я проверял.

— И Асе место рядом со мной оставьте. Она всё норовит бегать на кухню, будто не её праздник.

— Конечно.

Тамара помолчала, потом негромко добавила:

— Я за неё так радуюсь, Андрей. У неё ведь своих детей нет, мужа нет. Всё у неё здесь. Хорошо, что будет своё место, правда?

Андрей смотрел в окно. На стекле таял след от детской ладони, оставленный кем-то снаружи.

— Правда, — ответил он.

Вечером он пересказал этот разговор Еве.

Ева слушала внимательно. Потом спросила:

— Она сама понимает, как это прозвучало?

— Нет.

— А Ася услышит.

Андрей ничего не ответил.

Они уже знали, как пройдёт вечер, которого Тамара ждала несколько месяцев. По крайней мере, им так казалось.

ГЛАВА 8. ТОСТ, КОТОРЫЙ НЕ ПРОИЗНЕСЛИ

Вечер начинался так хорошо, что Андрей на короткое время пожалел о собственном замысле.

Тамара Сергеевна стояла у двери, обнимала каждого гостя и называла по имени. Люди приносили нелепые подарки: старую солонку, спасённую от выбрасывания при ремонте, фотографии, деревянную ложку с трещиной, детский рисунок, на котором «Тёплый двор» был изображён как дом с огромной трубой. У одного мужчины за сорок лет не изменилось ничего, кроме волос, и Тамара узнала его по голосу раньше, чем он успел представиться.

На кухне Ася распоряжалась без крика. Она успевала проверять блюда, помогать Диме с тяжёлыми подносами, поправлять бумажный колпак на голове стажёра. Маленькая коробка, которую Тамара принесла ещё за три часа до открытия, всё время мешалась на раздаточном столе.

— Это потом, — сказала тогда Ася, когда Тамара попыталась вручить ей подарок.

— Конечно, потом. Я просто боялась забыть.

— Ты за двадцать лет ничего не забывала.

Тамара довольно засмеялась. Подарок так и остался закрытым. Перед приходом гостей она забрала коробку и передала Андрею: попросила вынести к столу, когда все соберутся.

Ева наблюдала за этим с другого конца кухни. На мгновение ей стало досадно от того, что Ася так легко умеет улыбаться человеку, на которого жаловалась неделю назад. Стало ясно: для того, чтобы разрушить их близость, недостаточно одного неудачного разговора. Придётся заставить их выбрать, кем каждая хочет быть в глазах остальных.

— Не передумала? — спросил Андрей.

— А ты?

— Спросил первым.

Ева покачала головой.

— Ты всегда думаешь, что нашёл во мне какое-то устройство, которым можно управлять. У меня нет кнопки «стоп».

— У всех есть.

— У тебя тоже была?

Он не ответил.

В зале начали рассаживаться гости. Андрей взял на себя всё видимое: освещение, музыку, смену блюд. Ева не выделялась среди помощников. Она знала, кому принести стул, кому предложить чай без сахара, кого посадить поближе к двери. Самое простое было остаться незаметной. Сложнее — не наслаждаться тем, насколько естественно это у неё получается.

Когда все заняли места, Тамара ударила ложкой по бокалу.

— Вы знаете, я не очень умею говорить красиво, — начала она, и зал дружно засмеялся. — Я умею кормить. С этим у меня выходит лучше.

Она рассказывала о первой зиме, когда в ресторане лопнула труба, а Дима грел тарелки на батарее. О том, как Катя однажды привела ребёнка на смену, и все гости считали его ещё одним официантом. О том, как Ася испортила первые двадцать порций супа, потому что решила, что соль измеряют на глаз. На этих словах Ася прикрыла лицо ладонью, хотя улыбалась.

— Я старею, — сказала Тамара в конце. — А вам пора научиться жить без меня. Поэтому я оставляю своё любимое дело Асе. Она мне как дочь. И теперь уж пусть попробует отказаться!

Зал захлопал. Ася тоже похлопала — вместе со всеми. Только Андрей заметил, как на последних словах её пальцы остановились.

После второго блюда наступила очередь гостевых тостов. Андрей предложил всем говорить без порядка. Дима рассказал о первом дне работы, когда не мог отличить укроп от петрушки. Катя вспомнила, как Тамара дала ей денег на дорогу к заболевшей матери и не попросила вернуть. Кто-то плакал от смеха; кто-то вытирал глаза всерьёз.

Ева подошла к Асе, которая стояла возле двери на кухню.

— Кажется, вас сейчас назовут, — сказала она.

— Не хочу выступать.

— Вы же знали, что придётся.

— Мне хотелось просто поработать, честное слово.

— Тогда и скажите об этом. Все ведь ждут вашего голоса.

— Вы не понимаете. После таких слов любое изменение выглядит предательством. А я хочу переделать половину того, чем Тамара гордится.

— А вы хотите?

Ася кивнула.

Ева чуть наклонилась к ней:

— Иногда люди не дают нам повзрослеть потому, что им приятно оставаться нашими спасителями. Даже если они нас очень любят.

Ася посмотрела на Тамару. Та смеялась над историей, которую рассказывал пожилой гость. Лицо было счастливое и усталое.

— Мне от этого не легче, — сказала Ася.

— Я знаю.

Ева вернулась к столу. Она действительно знала, что Асе не станет легче. В этом и заключалась её маленькая работа.

Через несколько минут Катя поднялась, чтобы поблагодарить Тамару за всё, что та сделала для сотрудников.

— И особенно за то, что не оставляет нас на улице, — добавила она. — Мы все переживали, но когда узнали, что продолжим работать с Асей, стало спокойно.

В зале раздались одобрительные возгласы.

Ася закрыла глаза.

Андрей видел её из-за пульта. Он мог включить музыку, завершить череду речей, перевести внимание на торт. Никто бы не заметил. Вместо этого он сделал свет над общим столом немного ярче и остался ждать.

Тамара подняла бокал:

— Да, мои хорошие, вы всегда будете вместе. Я за это и люблю нашу работу.

— Тамара Сергеевна, — негромко сказала Ася.

Та не услышала. Ася повторила громче:

— Подождите.

Андрей не дал музыке вступить.

Все повернулись.

Ася вышла к столу. Ей ещё не приходилось стоять перед этими людьми без рабочего фартука. В свободной блузке она казалась неуверенной, почти чужой в собственном зале.

— Я хочу сказать кое-что сейчас, потому что потом уже не получится, — произнесла она. — Когда мы откроемся заново, это будет другое место. Небольшое. Меню сократится. И людей на смене будет меньше.

Катя поставила бокал.

— Насколько меньше?

— Я ещё не решила окончательно.

— Но ты ведь оставишь старую команду?

Ася посмотрела на Тамару. Та всё ещё улыбалась, но улыбка стала неподвижной.

— Я не смогу обещать работу всем, — сказала Ася.

В зале сделалось тихо. Не так тихо, как после плохой шутки, когда люди ждут, что её объяснят. Здесь все вдруг поняли разные вещи одновременно. Дима подумал о своих пятидесяти восьми годах. Катя — о кредите за квартиру. Тамара — о собственных словах «всегда будете вместе».

— Ты могла поговорить об этом раньше, — сказала Тамара.

— Я пыталась.

— Сегодня не время.

— А когда время? Когда мы снимем вывеску и люди придут на работу, которой больше нет?

— Не надо делать из нас чужих. Я же тебе всё отдала.

Ева сидела на краю скамьи. Слова «всё отдала» прозвучали ровно так, как она ожидала. Но дальше произошло то, чего она не предвидела.

Ася не стала оправдываться. Она вдруг рассмеялась — коротко, безрадостно.

— Нет, — сказала она. — Ты ничего мне не отдала. Ты решила, как будет выглядеть моя жизнь, а потом назвала это подарком.

Тамара отшатнулась.

— Как ты можешь говорить такое здесь?

— А где мне говорить? На кухне, пока ты занята гостями?

— Я взяла тебя с улицы, когда тебе было семнадцать!

— Я помню. Ты напоминаешь об этом каждый раз, когда я делаю что-нибудь не так.

Один из гостей попросил их успокоиться. Другой пробормотал, что это семейное дело. Дима встал, отодвинув скамью, и ушёл в коридор. За ним потянулись ещё двое.

Тамара смотрела на Асю. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Гораздо страшнее было то, что она впервые не нашла для этой женщины обычного ласкового слова.

— Я не хочу забирать у тебя твоё место, — сказала она тихо. — Я думала, ты рада.

Ася тоже опустила голос:

— Я рада. Только у меня нет права сказать, что я хочу чего-нибудь другого.

Ева почувствовала разочарование. В их словах было слишком много настоящей любви. Разговор ещё можно было спасти. Достаточно было, чтобы одна из них села, а другая подошла и взяла её за руку.

Она ждала, что Андрей сделает что-нибудь.

И Андрей сделал.

Он подошёл к Тамаре с маленькой коробкой, которую та отдала ему ещё до начала ужина, попросив вручить после тоста. В этой коробке лежал ключ от старой входной двери — тот самый, с которым Тамара открывала ресторан двадцать шесть лет.