Мне нравится, когда ты плачешь

Марк Вельский

Мне нравится, когда ты плачешь

МАРК ВЕЛЬСКИЙ

МНЕ НРАВИТСЯ, КОГДА ТЫ ПЛАЧЕШЬ

Психологический триллер · 18+

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЧУЖОЕ СЧАСТЬЕ

ГЛАВА 1. ФОТОГРАФИЯ

В день, когда Марина перестала разговаривать с сестрой, Андрей поправил ей фату.

— Не двигайся, — сказал он. — Вечно вы пытаетесь всё исправить в последнюю секунду.

— Это ты мне говоришь? — Марина рассмеялась. — Ты с самого утра спас наш праздник.

Она стояла у зеркала в маленькой комнате ресторана. За дверью кто-то искал вторую коробку с бокалами. Пахло лаком для волос, горячими лампами и розами, которые Андрей привёз раньше обещанного. Он никогда не опаздывал на чужое счастье.

— Я всего лишь поставил свет, — ответил он.

— И нашёл ведущего. И успокоил моего отца. И сделал так, что Даша всё-таки приедет.

На последнем слове она отвела глаза. Андрей заметил это, хотя в зеркале отражалась только половина её лица.

— Ты же хотела, чтобы сестра была рядом.

— Хотела. Просто… мы не разговаривали два года. Не знаю, как теперь.

— Начни с простого. Скажи, что скучала.

Марина кивнула. Он разгладил складку на плече её платья, отступил и посмотрел на сделанное. Всё было красиво. Особенно то, что пока ещё никто, кроме него, не представлял себе, как закончится этот вечер.

Андрею было сорок пять. Он занимался камерными праздниками: не массовыми банкетами, а небольшими торжествами, о которых потом вспоминают годами. Он умел угадывать, где поставить кресло для старой матери, какой тост доверить молчаливому брату, когда убрать музыку, чтобы жених смог произнести два нужных слова. Его приглашали после чужих рекомендаций. Люди называли его деликатным.

В деликатности его редко кто мог превзойти.

Год назад Марина попросила его помочь с юбилеем отца. Тогда он впервые увидел Дашу — младшую сестру, с которой Марина не общалась после какой-то старой ссоры. Даша жила в другом городе. Ничем не выделялась: резкий подбородок, манера жевать внутреннюю сторону щеки, привычка говорить правду, когда никто не просил. Андрей позвонил ей через неделю после юбилея под самым невинным предлогом — уточнить, какую песню отец хотел услышать и не услышал. Потом они ещё пару раз разговаривали. Он не задавал вопросов напрямую. Иногда человеку достаточно дать возможность исправить собственную фразу, и он сам рассказывает то, что скрывал годами.

Когда Даша упомянула Николая, будущего мужа Марины, Андрей не стал её перебивать.

Это случилось задолго до помолвки, сказала она. Один вечер. Они оба сожалели. Марина ничего не знала, и Даша ни за что не позволила бы ей узнать.

— Конечно, — ответил Андрей. — Иногда молчание действительно милосерднее.

Он не думал, что Даша плохой человек. По голосу было слышно: ей стыдно. Ему даже нравилась её способность стыдиться. Без неё всё оказалось бы значительно скучнее.

В банкетном зале гости рассаживались, кто-то возмущался слишком холодным вином. Марина вышла под руку с отцом. Николай смотрел на неё так, словно не видел никого вокруг. Андрей в этот момент был возле пульта. Он чуть прибавил свет, и на белом платье появилась тёплая полоса, точно так, как Марина просила на первой встрече.

Свадьба получилась прекрасной.

Он не испортил ни одной минуты. Даша приехала, обняла сестру, обе плакали от счастья. Андрей стоял рядом и держал салфетки. Марина поцеловала его в щёку и сказала:

— Я этого никогда не забуду.

Ближе к полуночи, когда гости уже устали от собственной радости, Андрей попросил Николая отнести в маленькую комнату подарочные коробки. Даша сидела там одна. Она выбирала удобную обувь из пакета и не сразу заметила вошедшего.

— Привет, — сказал Николай.

Даша подняла голову, потом быстро опустила её.

Андрей видел начало разговора через полуприкрытую дверь. Он поставил у порога коробку со свечами, на минуту задержался и пошёл искать Марину.

— Твой муж зовёт тебя, — сказал он ей. — Кажется, хотел что-то сказать без всех. В комнате за кухней.

Марина улыбнулась ему благодарно.

Он мог бы уйти сразу. Вся работа была закончена. Вместо этого остался у пустеющего зала. Отсюда не было слышно слов, зато были видны двери.

Сначала вышла Даша. Она шла быстро и держала ладонь у рта. Потом появился Николай — растерянный, с опущенными руками. Марина вышла последней. На её лице не было ничего, что Андрей сумел бы определить одним словом.

Она остановилась возле арки, под которой несколько часов назад целовала мужа, посмотрела на украшенные столы и внезапно присела, будто у неё заболели ноги.

Андрей не приблизился.

Потом к Марине подбежал отец. Она оттолкнула его, хотя тот ничего ещё не сказал. Даша вернулась за сумкой. Николай взял жену за плечо, и она ударила его по руке — не сильно, но с такой точностью, словно давно тренировалась.

Андрей ощутил привычное тепло под рёбрами. Не торжество. Скорее облегчение: мир наконец стал соответствовать тому, каким он его видел.

— Что-то случилось? — спросила администратор ресторана.

— Семейное, — ответил он. — Лучше не вмешиваться.

На следующее утро Марина написала ему: «Спасибо за всё. Праздник был прекрасный».

Он перечитал сообщение трижды.

Слово «был» доставило ему особенное удовольствие.

* * *

В своей квартире Андрей жил один. На кухне было чисто, но не стерильно: на деревянном столе оставалась царапина от ножа, у окна стояли два разных стула, над раковиной висело маленькое круглое зеркало, в котором не отражалось лицо, если стоять прямо. Такие вещи не нуждались в исправлении.

Он сварил кофе и включил телефон. Марина больше не писала. Даша тоже. Николай не отвечал на его вчерашний вопрос, всё ли в порядке с реквизитом.

Это было нормально. После разрушения люди редко вспоминают того, кто помог им сделать красивую фотографию до катастрофы.

В одиннадцать ему позвонила Лида, хозяйка маленькой пекарни, где Андрей иногда заказывал десерты для праздников.

— Ты занят в следующую субботу? — спросила она. — Нужно устроить вечер человеку, который всех нас спас.

— От чего?

— От нас самих, — рассмеялась Лида. — Она любит это больше всего на свете.

— Кто она?

— Ева. Ей сорок один, но ведёт себя так, будто у неё в сутках сорок восемь часов. Мы хотим сделать сюрприз. Только ей нельзя говорить, она испортит сюрприз тем, что начнёт всем помогать.

Андрей улыбнулся.

— Расскажи про неё.

Лида начала рассказывать, и кофе успел остыть.

* * *

Ева не любила неожиданных праздников. Не потому, что не умела радоваться, а потому, что в такие вечера кто-нибудь непременно начинал делать за неё то, с чем она прекрасно справилась бы сама.

Лида, например, была уверена, что умеет печь меренгу.

Ева вошла в пекарню в половине седьмого, увидела двадцать человек, бумажные фонарики, кривоватый торт и сразу поняла, что последние три дня все ей врали.

— Нет, — сказала она.

— С днём рождения! — закричали гости.

— У меня день рождения был в марте.

— Мы знаем, — ответила Лида. — Сегодня год, как ты вытащила нас из банкротства.

— Я не вытаскивала. Я сказала тебе, что перестану работать бесплатно.

Все засмеялись. Это была их любимая история: как год назад Ева приходила после своей основной работы и помогала Лиде спасти пекарню, пока однажды не поставила условие — или Лида начнёт вести дело сама, или Ева уйдёт. Лида любила рассказывать именно последнюю часть, потому что в ней выглядела взрослой. Ева знала, что без первых одиннадцати месяцев её помощи никакого последнего разговора не случилось бы.

Она обняла подругу. Торт действительно был ужасен. От этого стало даже нежнее.

Еве было сорок один. Невысокая, с тёмными волосами, которые она по утрам собирала в небрежный узел, с узким шрамом у основания большого пальца левой руки. Она не старалась выглядеть моложе. Ей нравились её маленькие морщины возле глаз: они появлялись только там, где человек много смеётся или слишком часто щурится на чужие глупости.

Ева работала координатором в небольшой мастерской, где взрослые люди учились печь хлеб, готовить и заново жить после разных потерь. Мастерскую открыли без громких благотворительных лозунгов. Сначала просто пекли вместе по средам. Потом появились ученики, постоянные встречи, совместные ужины. Ева знала, кому нельзя говорить «держись», кого раздражает слово «ресурс», кто вечно забывает поесть. Она умела делать так, чтобы человек возвращался туда, где его ждут.

Муж Евы, Павел, пришёл позже всех. Он принёс букет астр в газетной бумаге и извинился перед женой одним взглядом.

— Ты участвовал? — спросила она.

— Я пытался запретить. Мне объяснили, что ты не должна всё контролировать.

— И как, понравилось не контролировать?

— Первые десять минут ужасно. Потом привыкаешь.

Павел поцеловал её в висок. Он был на два года старше, носил мягкие рубашки и говорил ровно, даже когда злился. Работал с деревом: делал лестницы, двери, длинные столы, за которыми должны были собираться большие семьи. Они прожили вместе четырнадцать лет. Детей у них не было. В начале брака они об этом спорили, потом перестали, и Ева не знала, означало ли это согласие или усталость.

В дальнем углу сидела Ника, молодая сотрудница мастерской. Ева заметила её сразу: девушка улыбалась без участия глаз. Последние месяцы она жила у Евы и Павла на диване — после разрыва с человеком, которого Ева считала опасным для неё. Павел не любил, когда в доме появлялись посторонние, но ни разу не отказал Нике в ужине или свежем полотенце.

Ева подошла к ней.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ника.

— Просто устала.

Ева присела перед ней, взяла ладони в свои.

— Мы же договорились. Ты не обязана справляться одна.

Ника оглянулась на гостей.

— Можно потом?

— Конечно. Я рядом.

Ева поднялась, уверенная, что поступила правильно. Взгляд девушки, который на секунду задержался на её спине, она не увидела.

Андрей увидел.

Он стоял возле окна и поправлял провод гирлянды, хотя та уже светилась. Его пригласили организовать маленький вечер, но на этот раз почти забыл о своей работе. Он смотрел, как Ева перемещается между гостями: кому-то подставляет стул, у кого-то забирает пустой бокал, кому-то незаметно кладёт на тарелку кусок пирога.

Она не была похожа на людей, которым хочется нравиться.

Скорее на человека, который боится оказаться ненужным.

Лида подвела её к нему, когда всё уже получилось.

— Это Андрей. Если вечер красивый, виноват он.

— А если торт отвратительный? — спросила Ева.

— Я не имею отношения к кондитерскому производству, — ответил он.

Ева рассмеялась. У неё был низкий, неожиданный смех, без желания понравиться. Андрей отметил его как полезную подробность и почему-то запомнил лучше, чем цвет её глаз.

— Спасибо, — сказала она. — Вы очень старались. Но фонарики над духовкой долго не проживут.

— Я перенесу.

— Я сама.

— Вы сегодня гостья.

— Это не профессия.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Можно и научиться.

Ева уже хотела ответить, но заметила Нику возле двери. Та надевала пальто, не попрощавшись.

— Извините, — сказала Ева и направилась к ней.

Андрей наблюдал, как она догнала девушку у порога. Убедила остаться. Взяла за руку. Усадила обратно. Потом ещё долго разговаривала, чуть наклонив голову, пока Ника не начала кивать.

На лице Евы появилось выражение, которое Андрей знал с детства. Так человек выглядит в тот миг, когда чужое отчаяние наконец делает его необходимым.

Он вдруг ощутил не обычный интерес, а что-то похожее на узнавание.

Когда Ева снова подошла к столу, он спросил:

— Вам всегда так важно, чтобы люди оставались?

— А кому нравится, когда люди уходят?

— Некоторым нравится, чтобы их удерживали.

Она прищурилась.

— Это вы о ком?

— Пока ни о ком.

Ева взяла бокал воды.

— Вы странный организатор праздников.

— Мне часто это говорят после удачных вечеров.

Она улыбнулась, но взгляд не отвела.

И Андрей впервые за долгое время подумал, что торопиться не стоит.

* * *

Ника складывала вещи в серый чемодан, который Ева покупала ей сама. Она укладывала свитера очень аккуратно, словно собиралась уехать на неделю, а не навсегда.

— Я тебя чем-то обидела? — спросила Ева.

— Нет.

— Тогда почему ты не можешь просто объяснить?

Ника опустила руки.

— Мне предложили комнату. И работу. Я буду жить отдельно.

— Кто предложил?

— Знакомые.

— Какие знакомые?

— Ева, пожалуйста.

Ева стояла в дверях гостиной и испытывала знакомый холод. Ей казалось, что сейчас она совершит ошибку, если позволит девушке уйти. Они четыре месяца выстраивали жизнь Ники почти с нуля. Учили её говорить «нет», не бояться одиночества, не писать бывшему человеку по ночам. Ева слушала одни и те же истории, вытирала слёзы, терпела телефонные разговоры на кухне до двух утра. Всё это было трудно. Всё это имело смысл.

И теперь Ника собиралась уйти так, будто ничего не произошло.

— Ты уверена, что справишься?

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что хочу попробовать.

Ева взяла себя в руки. Улыбнулась. Помогла застегнуть чемодан и даже предложила подвезти.

Ника отказалась.

Через двадцать минут Павел вернулся из мастерской. Увидел пустой диван, сложенное покрывало, чистую чашку на столике.

— Уехала? — спросил он.

— Ты знал?

Павел снял куртку слишком медленно.

— Да.

— Давно?

— Неделю.

Ева молчала.

— Она попросила не говорить, пока сама не решится.

— И ты согласился.

— Да.

— После всего, что мы для неё сделали?

— Ева, она не от нас сбежала. Она переехала.

— Я понимаю разницу.

— Тогда почему ты говоришь так, будто тебя предали?

Она прошла мимо него на кухню, открыла кран и долго мыла совершенно чистую тарелку. Павел не пошёл следом. Это было худшее из возможных решений. Если бы он начал оправдываться, она нашла бы, что ему ответить. Если бы повысил голос, смогла бы обидеться. Но он оставил её одну с тарелкой и звуком воды.

— Она ещё вернётся, — сказала Ева в пустоту.

Павел услышал.

— Может быть. А может, ей наконец не понадобится возвращаться.

* * *

На следующий день Андрей зашёл в пекарню за пирогами. Лида попросила его передать Еве коробку — та утром забыла свою любимую кружку и какой-то список продуктов.

— Она расстроена, — сказала Лида. — Ника съехала. Наверное, ты не знаешь, кто это.

— Видел её на вечере.

— Ева переживает, если её кто-то покидает. Даже если всё хорошо.

Андрей кивнул и взял коробку.

На улице шёл мелкий дождь. Его нельзя было назвать ни осенним, ни летним. Андрей не стал раскрывать зонт. Он любил дождь, который не требовал решения.

В мастерской пахло дрожжами и мокрым деревом. За большим столом трое взрослых учеников лепили булочки с изюмом. Ева показывала мужчине лет шестидесяти, как не рвать тесто пальцами. У неё всё ещё были раздражённые глаза, но голос звучал мягко.

Она заметила Андрея только после урока.

— Опять спасаете чей-то праздник?

— Возвращаю кружку.

Он поставил коробку. Ева достала зелёную чашку с треснувшей ручкой.

— Лида могла оставить её у себя.

— Могла. Но сказала, что вы без неё плохо начинаете день.

— Я хуже начинаю день, когда люди решают за меня.

— Прекрасное совпадение. Я тоже.

Она чуть улыбнулась, и он увидел, что усталость делает её красивее. Не моложе и не нежнее — отчётливее. Как будто убирает с лица всё, что предназначалось для остальных.

— Можно спросить? — сказал Андрей. — Та девушка, которую вы утешали… Она теперь в порядке?

Ева перестала доставать чашку.

— Она съехала.

— Это ведь хорошая новость?

— Наверное.

— Тогда почему вы говорите так, словно она умерла?

Ева положила чашку на стол.

— Вы всех людей так расспрашиваете?

— Нет. Только тех, кому есть что сказать.

— Она жила у нас. Мы с мужем помогали ей. А теперь она решила, что совершенно самостоятельная.

— Возможно, вы хорошо её научили.

Ева посмотрела на него с раздражением, которое он и хотел увидеть.

— Вас это радует?

— Нет. Просто мне интересно, почему это не радует вас.

Она не нашла немедленного ответа. Андрей не стал пользоваться паузой. Сказал спасибо за урок, которого не посещал, и пошёл к выходу.

— Андрей.

Он обернулся.

— Вы не очень приятный человек, — сказала Ева.

— Это зависит от того, насколько давно мы знакомы.

— А потом вы становитесь приятнее?

— Потом становится поздно судить.

Он ушёл прежде, чем она решила, шутка это или предупреждение.

* * *

В тот вечер Ева спросила Павла, почему он перестал спрашивать её о работе.

— Потому что ты всегда рассказываешь только про тех, кому плохо, — ответил он. — А когда у кого-то налаживается жизнь, ты не можешь порадоваться.

— Это неправда.

— Очень хочу, чтобы это была неправда.

Она легла спать, отвернувшись к стене. Павел коснулся её плеча, но она сделала вид, что уже спит.

Перед тем как заснуть, Ева неожиданно вспомнила незнакомца с коробкой и его вопрос: «Почему это не радует вас?»

Её разозлило, что он сумел за несколько минут сказать то, о чём муж молчал годами.

И ещё сильнее разозлило, что она хотела услышать от него что-нибудь ещё.

ГЛАВА 2. ПРАВИЛЬНЫЕ СЛОВА

Андрей никогда не любил прямых советов. Люди слушаются их либо из доверия, либо из страха, а оба чувства быстро истощаются. Гораздо надёжнее было произнести вслух то, о чём человек уже думал и стыдился думать.

Через две недели Ева сама предложила встретиться.

Повод выглядел безобидным: мастерская устраивала вечер для бывших учеников. Одни приходили похвастаться новым делом, другие — просто поблагодарить. Ева хотела, чтобы Андрей помог с освещением и музыкой.

— Это не свадьба, — предупредила она по телефону. — Здесь не надо никого заставлять плакать.

— Зачем заставлять? Люди прекрасно умеют сами.

Она помолчала.

— Вы всегда так отвечаете?

— Только когда меня пытаются обрадовать.

Они встретились после закрытия мастерской. Ева принесла хлеб, ещё тёплый, завернутый в полотенце. Андрей принёс две чашки кофе. За окном катились автобусы; электрические вывески отражались в мокром стекле и делали помещение похожим на аквариум.

Они говорили о празднике, но довольно скоро заговорили о людях.

Ева знала историю каждого ученика. Она рассказывала, как шестидесятилетняя Нина снова села за общий стол после смерти мужа, как молчаливый Борис научился печь пироги для дочери, с которой почти не общался, как Ника перестала бояться собственной квартиры.

На последнем имени она осеклась.

— Вы теперь с ней общаетесь? — спросил Андрей.

— Не так часто.

— Наверное, она занята.

— Вы опять это делаете.

— Что?

— Говорите так, будто всё уже знаете.

— Я знаю, что вам неприятно, когда у людей всё получается без вас.

— А вам приятно делать людям неприятно?

Он отпил кофе.

— Иногда.

Ева посмотрела на него, ожидая улыбки, которая отменит ответ. Андрей не улыбнулся.

— Вы хотя бы честный, — сказала она.

— Осторожнее. Это ещё не самое неприятное моё качество.

Она засмеялась, но ненадолго.

Вечер прошёл прекрасно. Пожилые люди танцевали между столами, кто-то читал стихи, Лида плакала над тарелкой с пирогом. Ева вела себя сдержанно, только постоянно оглядывалась на дверь. Она ждала Нику.

Ника пришла последней. С ней был молодой мужчина — невысокий, с немного неловкими движениями. Ева узнала его сразу. Это был человек, от которого четыре месяца назад Ника ушла к ним домой.

— Ты говорила, что не вернёшься к нему, — произнесла Ева, даже не поздоровавшись.

Ника побледнела.

— Мы хотели поговорить.

— Здесь?

Мужчина сказал:

— Мы ничего плохого не делаем.

— Я и не говорила, что делаете. Ника, можно тебя на минуту?

Ника не двинулась.

Андрей стоял рядом с музыкальной колонкой и видел, как Ева впервые теряет привычный голос.

— Ты забываешь, что было, — сказала она.

— Нет, — ответила Ника. — Я помню. Просто это моя жизнь.

Разговор оборвался, потому что к ним подошла Лида с тарелками. Ева отошла к мойке. Ника и мужчина остались у стены, почти не разговаривая. Через десять минут они ушли.

Павел приехал за Евой в начале одиннадцатого. Он вошёл с улицы в мокрой куртке, поцеловал жену и спросил, не нужна ли помощь.

— Я хочу поговорить с Никой, — сказала Ева.

— Сегодня не надо.

— Она снова с ним.

— Я видел.

— И тебя это не волнует?

— Меня волнует, что ты устроила ей сцену при всех.

Ева резко поставила стакан.

— Ты даже не слышал, что она пережила.

— Слышал. Мы оба слышали. Но ты не можешь управлять её решениями.

— А ты, значит, всё прощаешь?

— Я сейчас не о нём. Я о тебе.

Андрей осторожно убрал с их стола пустую тарелку. Никто из супругов даже не посмотрел на него. Он был для них частью интерьера — что-то вроде вешалки или выключателя. Люди удивительно быстро перестают замечать того, кто принёс им удобство.

По дороге домой Павел и Ева молчали. Андрей узнал это не от них. Он просто видел, как они вышли из мастерской: Павел открыл перед ней дверь машины, она не поблагодарила; он ничего не сказал, и это молчание уже имело форму будущей ссоры.

На следующий день Ева позвонила Андрею.

— Мне стыдно за вчерашнее.

— Почему?

— Я повела себя некрасиво.

— Вы повели себя честно.

— Это не одно и то же.

— Конечно. Но вы впервые не сделали вид, что рады за человека, которого больше не можете спасать.

Она долго молчала.

— Мне нельзя с вами разговаривать, — сказала наконец Ева.

— Тогда почему вы звоните?

— Не знаю.

Андрей посмотрел на улицу. Внизу мужчина с зонтом ждал кого-то у пешеходного перехода и улыбался телефону.

— Мне кажется, знаете, — ответил он.

* * *

Павел сказал, что хочет пожить отдельно, в четверг утром, когда Ева резала яблоко.

Он не подготовил речь. Просто сел напротив, подвинул к себе холодный чай и сообщил, что несколько дней будет ночевать в мастерской. Там был маленький диван и душ, которым пользовались рабочие после покраски.

— Ты из-за Ники? — спросила Ева.

— Нет.

— Из-за того, что я сказала на вечере?

— Нет.

— Тогда из-за чего?

Павел провёл рукой по лицу.

— Потому что дома я всё время чувствую, будто кому-то должен. Тебе, людям, которых ты приводишь, людям, которых ты вспоминаешь. Я устал просыпаться и сначала выяснять, кому сегодня плохо.

Ева положила нож. Тонкая полоска яблочной кожуры свернулась на столе.

— Ты предлагаешь мне перестать помогать людям?

— Я прошу тебя иногда быть со мной. Без свидетелей. Без тех, кого надо спасать.

— Я с тобой четырнадцать лет.

— Вот именно.

Он встал. Не хлопнул дверью, не произнёс ничего обидного. Ева ненавидела его за это почти сильнее, чем если бы он ударил ладонью по столу.

Вечером она отправилась в пекарню, но Лида оказалась занята, а Ева не хотела ждать, пока подруга освободится. У входа, под навесом, стоял Андрей с пустым бумажным стаканчиком.

— Вы меня преследуете? — спросила она.

— Обычно люди говорят «здравствуйте».

— Здравствуйте. Вы меня преследуете?

— Здесь хороший кофе. Вы сами рекомендовали.

Она могла уйти. Вместо этого рассказала ему о Павле. Почти всё, кроме того, как утром, оставшись одна, переставила обратно на полку его любимую чашку. Её раздражало, что он успел забрать ботинки, зубную щётку и зарядку, но забыл чашку. Словно не собирался действительно исчезать.

Андрей слушал и ни разу не назвал Павла неправым.

— Может быть, он давно хочет уйти, — сказала Ева. — Только боится сказать.

— Может быть.

— Вы могли бы хотя бы один раз со мной поспорить.

— Зачем? Вы и без меня прекрасно справляетесь.

Они шли вдоль мокрых витрин. Ева остановилась.

— Я ведь правда много сделала для Ники.

— Правда.

— Для Павла тоже.

— Уверен.

— Почему тогда я чувствую себя виноватой?

Андрей посмотрел на неё без улыбки.

— Потому что вы считаете любовь счётом. Вкладываете столько, сколько другой никогда не сможет вернуть. А потом обижаетесь на долг.

Ева ударила его по щеке.