Мне нравится, когда ты плачешь

Звук получился сухим и неожиданно громким. За их спинами женщина с пакетом замедлила шаг, но не остановилась.

Андрей не поднял руки. Только повернул голову обратно.

— Теперь легче? — спросил он.

Ева смотрела на красный след у него на лице и чувствовала не раскаяние, а острое, постыдное облегчение. Впервые за день кто-то отреагировал на неё без сочувствия и не попытался исправить её поведение.

— Простите.

— Не нужно извиняться за то, что хотели сделать.

— Я не хотела.

— Тогда это ещё хуже.

Она рассмеялась нервно, почти болезненно. Андрей неожиданно улыбнулся ей в ответ.

В тот вечер они разошлись у её подъезда. Ева поднялась в пустую квартиру, нашла чашку Павла и убрала её в коробку под раковиной.

Это был маленький поступок, но ей показалось, что внутри наконец что-то сдвинулось.

* * *

Павел вернулся в воскресенье, чтобы поговорить.

Ева заранее приготовила ужин. Поставила два бокала. Купила те самые оливки, которые он любил, хотя сама не переносила их запаха. Она собиралась быть доброй. Это намерение не выдержало первых десяти минут.

— Я хочу, чтобы мы пошли к семейному психологу, — сказал Павел.

— Ты уже решил, что со мной что-то не так?

— Я предложил пойти вдвоём.

— Потому что тебя всё устраивает?

Он закрыл глаза.

— Мы опять начинаем.

Ева услышала в этой фразе такую усталость, что на секунду испугалась: он действительно может уйти. Не чтобы наказать её. Не чтобы заставить просить. Просто уйти и жить дальше.

Тогда она произнесла то, что долго держала при себе:

— Знаешь, Ника хотела вернуться к своему мужчине ещё месяц назад. Я убедила её, что это опасно. Хотя уже тогда понимала: ей не было страшно. Она просто перестала во мне нуждаться.

Павел медленно поставил бокал.

— Ты сейчас зачем это говоришь?

— Потому что ты хотел честности.

— Я хотел, чтобы мы перестали причинять друг другу боль.

— А это другое?

Он долго смотрел на неё. Потом достал из кармана ключи и положил на стол.

— Я вернусь за остальным, когда тебя не будет дома.

Ева знала, что могла бы остановить его одним словом. Не обязательно просить прощения — достаточно было назвать его по имени таким тоном, каким она звала, когда ночью мёрзли ноги. Но она промолчала.

После хлопка двери она осталась сидеть. Оливки пахли слишком сильно. Она перевернула блюдце, чтобы не видеть их.

Через час ей позвонил Андрей.

— Как вы? — спросил он.

— Прекрасно.

Он не стал переспрашивать.

— Хотите, приеду?

Ева посмотрела на пустое место напротив.

— Да.

* * *

Когда Андрей пришёл, Ева сидела на кухонном полу и перебирала оливки, упавшие из перевёрнутого блюдца. Они катились под шкаф, оставляя масляные точки на плитке.

— Красиво, — сказал он.

— Ужасно смешно.

Андрей снял пальто, закатал рукава и опустился рядом. Они молча собрали оливки в салфетку. Ева впервые заметила, что у него на запястье белый старый шрам, тонкий, как след от нитки.

— У вас есть кто-нибудь? — спросила она.

— Сейчас нет.

— А раньше?

— Были люди.

— Как вы умеете отвечать, ничего не сказав.

— Вы тоже.

Ева поднялась и поставила чайник. Андрей не утешал её. Не обнимал. Даже не спросил, почему Павел ушёл. Это сначала казалось невниманием, а потом — роскошью. Ей не нужно было рассказывать о себе привычную историю, в которой она хотела как лучше, но люди её не поняли.

— Я сделала больно мужу, — сказала она.

— Да.

— Вы даже не спросите, почему?

— Вы хотели, чтобы ему было больно?

Она подумала.

— В ту минуту — да.

— Тогда причина не так важна.

Они пили чай на кухне, за столом, который Павел сделал своими руками. Ева вдруг почувствовала, насколько хорошо Андрей вписался в пространство, которому не принадлежал. Он не занимал место Павла. Он выглядел так, будто места заранее были рассчитаны на другого человека.

— Я его люблю, — сказала она.

— Знаю.

— Не знаете.

— Тогда зачем вы меня убеждаете?

Ева посмотрела на него и впервые ощутила не желание оправдаться, а злость от того, что он видит её слишком отчётливо.

— Вы приехали посмотреть, как я плачу?

— Нет. — Он задумался. — Но если заплачете, я не уйду.

Она не заплакала.

Ночью Ева написала Павлу одно слово: «Прости». Он ответил на следующее утро: «Я не злюсь. Но домой не вернусь».

Она показала сообщение Андрею, когда они встретились через несколько дней.

— Вот и всё, — сказала Ева.

— Что именно?

— Четырнадцать лет. Больше пяти тысяч обычных утренних разговоров. Восемь или девять болезней. Два ремонта. Один человек уходит, а все эти вещи остаются.

Андрей не поправил её арифметику. Он и сам знал, что число утренних разговоров здесь не имеет значения. Важно было другое: Ева впервые перечисляла не собственные заслуги, а конкретные подробности совместной жизни.

— Вы скучаете по нему, — сказал Андрей.

— Конечно.

— И всё равно не хотите его возвращать.

Она не ответила.

* * *

Через месяц Ева познакомила Андрея с Лидой уже не как с организатором праздников, а как с человеком, который иногда заходит в мастерскую.

— Ты ему нравишься, — сказала Лида, когда Андрей ушёл.

— Ему все нравятся.

— Нет. Со всеми он вежлив. А с тобой у него лицо другое.

— Какое?

Лида попыталась подобрать слово и неожиданно смутилась.

— Голодное.

Ева засмеялась, но ночью долго не могла уснуть.

Они впервые поцеловались возле закрытой пекарни, под тем самым навесом, где Ева однажды ударила его. Поцелуй был коротким и слишком спокойным. Не таким, каким она представляла его в бессонные ночи. Андрей первым отступил.

— Это плохая идея, — сказал он.

— Я в последнее время только такие и принимаю.

— Вы ещё не знаете, насколько плохая.

Она посмотрела на него снизу вверх.

— Не надо меня спасать от вас, Андрей.

Он мог бы ответить шуткой, как обычно отвечал людям, которые подходили к нему слишком близко. Но Ева не отпускала его руку. Её пальцы были холодными после вечерней работы, на запястье остался слабый след от резинки для волос. Андрей вдруг заметил эти пустяки с неприятной ясностью: они не пригодятся ему ни для одной из привычных игр. Просто ему хотелось их помнить.

— А если вы всё-таки ошибаетесь во мне? — спросил он.

— Тогда ошибусь сама, — сказала Ева. — Только не делайте вид, что предупреждали меня из благородства.

Он почти рассмеялся. Она уже умела лишать его удобного объяснения. И всё же вместо привычного раздражения он ощутил облегчение: впервые за долгое время рядом стоял человек, перед которым ему не требовалось казаться безупречным.

Он неожиданно почувствовал, что ему хотелось бы не отпускать её руку. Желание было простым, почти глупым. Именно поэтому он испугался.

Когда Ева ушла, Андрей ещё некоторое время стоял под навесом. Потом достал телефон, нашёл сообщение от Марины, которое так и не удалил, и прочёл его снова: «Праздник был прекрасный».

Теперь ему не доставляло удовольствия вспоминать, что случилось после.

Это раздражало.

ГЛАВА 3. ТИХИЕ ЛЮДИ

Первые две недели они виделись почти ежедневно, но ни разу не называли происходящее отношениями.

Андрей приходил к Еве вечером. Они готовили. Он умел резать лук так, что плакала только она, и нарочно просил её рассказать о дне именно в эту минуту. Она ругалась, смеялась и приказывала ему перестать изображать повара. Однажды они заснули на диване под старый фильм и проснулись от того, что за окном кто-то громко спорил о парковке.

О детстве Ева рассказывала без особой охоты. Она знала, что в четыре года попала в семью Надежды и Георгия, которые никогда не скрывали, что взяли её на воспитание. Ей не нравилось, когда из этого делали особую историю: настоящая семья, говорила она, начинается с того дня, когда тебя перестают называть чужой.

Ева обнаружила у себя новое, почти постыдное чувство: ей нравилось, что Андрей ничего от неё не требовал. Не просил помощи. Не приносил жалоб на чужую несправедливость. Он просто приходил и оставался, пока она сама хотела, чтобы он остался.

Ева не знала, что Андрей с детства умел оставаться рядом, не занимая много места. Этому его научили не вежливые люди.

Один вопрос он почти всегда задавал первым: есть ли у человека братья или сёстры. После чужого ответа легко было перейти к другой теме. Когда спрашивали его самого, Андрей говорил, что вырос с матерью. Это было правдой о большей части его детства. Остальное он оставлял за пределами разговора.

В одну из суббот они поехали за город: Лида попросила забрать старый деревянный шкаф у своей тёти. Шкаф стоял в доме с открытыми окнами, среди запаха пыли и сухой травы. Тётя, Валентина Петровна, без конца жаловалась на сына, который обещал приехать и опять не приехал.

— У него своя семья, — отвечала Ева. — Он не может всё время быть рядом.

— А кто просил всё время? Один раз в месяц! Разве это много?

Ева замолчала. Андрей видел, как трудно ей не пообещать этой женщине что-нибудь от лица отсутствующего сына.

Пока они грузили шкаф, Валентина Петровна достала старую фотографию. На ней молодой мужчина держал на руках мальчика, а женщина рядом улыбалась в объектив.

— Вот тогда он ещё помнил, кто его растил, — сказала она.

Андрей взглянул на снимок.

— А сейчас не помнит?

— Приезжает на полчаса и всё смотрит на часы.

— Наверное, ждёт, когда вы спросите о его жизни, — сказал Андрей.

Старуха оскорбилась. Ева дёрнула его за рукав, но он продолжил:

— Вы уже двадцать минут рассказываете о том, чего сын не делает для вас. Ни разу не сказали, что любите в нём самом.

Когда они уехали, Ева молчала почти до шоссе.

— Зачем ты её обидел?

— Я сказал правду.

— Не всякую правду надо произносить.

— Ты так думаешь?

— Да.

— Тогда почему Павлу ты сказала именно то, что знала: после этого он уйдёт?

Ева отвернулась к окну.

— Не трогай Павла.

— Я его не трогаю. Это ты всё время берёшь его с собой.

Она попросила остановить машину, хотя до города оставалось двадцать километров. Андрей остановил. Не стал удерживать. Ева вышла, вдохнула сырой воздух и тут же поняла, насколько глупо выглядит посреди шоссе в тонком пальто.

Он открыл пассажирскую дверь.

— Замёрзнешь. Садись.

— Ты всегда считаешь, что прав?

— Нет. Иногда я вообще не думаю о правоте.

— А о чём думаешь?

Он посмотрел на неё.

— О том, как люди будут выглядеть, когда перестанут притворяться.

Ева села в машину. Через несколько минут она сама положила ладонь ему на колено.

Ни один из них не произнёс того, что думал.

* * *

В городе Павел уже увёз из квартиры большую часть своих вещей. Он оставил кухонный стол, хотя имел полное право забрать. Когда Ева увидела пустые полки, её охватила злость, но она не стала ему звонить.

Вместо этого набрала Андрею.

— Ты можешь приехать?

— Сейчас?

— Да.

— Приеду.

Она отключила телефон и зачем-то открыла все окна. В комнатах стало холодно, занавески надувались от ветра. Ева ходила из одной комнаты в другую и вдруг поняла, что её дом больше не похож на дом человека, от которого все чего-то ждут.

Ей показалось, что за потерей может скрываться свобода.

Когда Андрей вошёл, она уже не плакала. Она улыбалась.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Чтобы ты остался.

— До утра?

— Пока не захочешь уйти.

Наутро они проснулись вместе. Ева долго рассматривала свет на потолке, а Андрей лежал рядом и слушал её дыхание. Он привык думать о людях как о задачах, у которых есть скрытое решение. С Евой решение не находилось, и это странным образом не утомляло.

— Я хочу сказать тебе одну вещь, — произнесла она.

— Говори.

— Мне нравится, что тебе не нужна моя помощь.

Андрей улыбнулся в подушку.

— Не будь так уверена.

* * *

Всё началось с женщины по имени Инга, которая пришла в мастерскую Евы учиться печь пироги.

Инга была счастливым человеком в той особенной манере, которая раздражает несчастных: она не хвасталась, не поучала, не требовала внимания. Просто рассказывала о муже, о маленьком доме за городом, о том, как они по воскресеньям пьют чай на крыльце. Ей было сорок три. Она работала в книжном магазине, красила волосы сама и считала, что пережила всё страшное ещё в двадцать лет.

Ева сначала любила её. Такие люди делали мастерскую уютнее. Инга всегда приносила печенье и помогала убирать столы, не дожидаясь просьбы.

Однажды после занятия Инга сказала:

— Ты знаешь, Ева, я думаю, что все эти вечера мне больше не нужны. Дома и так хорошо. Прости, что бросаю группу.

Ева ответила правильно: пожелала счастья и обняла.

Вечером она рассказала Андрею, что Инга, похоже, больше не придёт.

— Тебе грустно? — спросил он.

— Немного.

— Потому что она уходит?

— Потому что думает, будто ей больше нечему учиться.

— Или потому, что она счастлива и без тебя.

Ева бросила в него кухонным полотенцем.

— Ты невозможный.

— Разве я не прав?

Она не ответила. Потом вдруг сказала:

— Интересно, что должно случиться, чтобы она снова пришла.

Андрей замер. В её голосе не было жалости и даже тревоги. Только любопытство.

— Ты хочешь, чтобы случилось что-то плохое?

Ева посмотрела на него и улыбнулась чуть медленнее, чем обычно.

— А ты?

В этой короткой паузе между ними возникло нечто новое. Андрей понял, что перед ним не женщина, которую надо постепенно обучать жестокости. В ней уже существовал собственный голод. Она лишь привыкла называть его заботой.

— Я знаю её мужа, — сказал он.

— Откуда?

— Оформлял ему день рождения прошлой зимой. Он неплохой человек. Любит, когда им восхищаются.

— Инга им восхищается.

— Не так, как раньше.

Ева медленно повернула чашку на блюдце.

— Как это узнать?

Андрей покачал головой.

— Лучше тебе не знать.

Она впервые за весь вечер обиделась по-настоящему.

— Не обращайся со мной как с ребёнком.

— А ты не задавай вопросов, на которые не готова услышать ответ.

Они поссорились и не разговаривали почти сутки.

Утром Андрей обнаружил в телефоне сообщение: «В пятницу Инга с мужем приходят к нам на ужин. Ничего не обещаю. Просто хочу познакомить».

Он посмотрел на экран и почувствовал, как сердце забилось чаще.

Не от предстоящей ссоры. Не от риска.

От того, что Ева сама сделала первый шаг.

* * *

За ужином муж Инги, Семён, говорил много и любил слушать собственный голос. Он рассказывал о знакомых, которые ничего не добились, об удачных покупках, о том, что двадцать лет брака — лучший ответ всем современным теориям отношений.

Инга улыбалась и подливала ему чай. Андрей видел, как она слегка сжимает губы, когда муж перебивает. Ева тоже видела.

После десерта Семён рассказал историю об их первой поездке за границу. В его версии Инга боялась всего на свете, а он заботливо спасал её от каждого встречного недоразумения.

— На самом деле я тогда одна всё организовала, — мягко сказала Инга. — Семён даже билеты перепутал.

— Не начинай, — рассмеялся он. — Мне можно хотя бы одну красивую историю оставить?

Все засмеялись, кроме Евы.

— А почему ты ему её оставляешь? — спросила она.

Инга растерялась.

— Какую?

— Историю. Он же делает тебя в ней беспомощной.

— Ну что ты, мы просто шутим.

— Конечно, — сказал Андрей и перевёл разговор на музыку.

Он не хотел, чтобы всё произошло сегодня. Ева, кажется, хотела.

Когда гости ушли, она сидела на краю стола с бокалом воды.

— Она даже не заметила, как он её унизил.

— Заметила.

— Почему тогда молчала?

— Потому что любит его. И знает, что он не всегда такой.

— Ты его защищаешь?

Андрей посмотрел на неё с неожиданной нежностью.

— Нет. Я защищаю хорошую историю от плохого финала.

— Ты думаешь, я не умею доводить истории до конца?

Он улыбнулся.

— Я думаю, ты ещё не решила, какую историю хочешь услышать.

Ева встала и выключила свет на кухне. В темноте она подошла к нему, взяла его за ворот рубашки и поцеловала.

Андрей на мгновение задержал её ладонь у своей груди. Так поступают, когда хотят отстранить другого человека или, напротив, убедиться, что он не исчезнет. Ева не могла понять, что из этого он делает. Она привыкла угадывать чужие потребности раньше, чем их успеют произнести, а теперь стояла перед ним без готового ответа.

— Ты всё время меня разглядываешь, — сказала она.

— Да.

— И что увидел?

— Пока не знаю.

Это было первое признание Андрея, которому она поверила сразу. Ева приблизилась снова, уже без вызова. Он коснулся её щеки, и она прикрыла глаза; ненадолго, почти сердито, словно не хотела выдавать, как много для неё значило это простое движение.

Они ушли из кухни, оставив на столе недопитую воду и грязные тарелки. Их первая ночь не была похожа на заранее придуманный праздник. Они то смеялись от неловкости, то замолкали, опасаясь сказать лишнее. И оба удивлялись не тому, как легко оказалось приблизиться друг к другу, а тому, как трудно было потом перестать говорить. За закрытой дверью не осталось ни победителя, ни побеждённого; на несколько часов им удалось забыть, что они вообще привыкли измерять человеческую близость подобными словами.

Той ночью они признались друг другу, что чужое спокойствие иногда кажется им невыносимым. Каждый говорил осторожно, проверяя, не отшатнётся ли другой. Никто не отшатнулся.

А утром они завтракали за столом Павла, смеялись над подгоревшим хлебом и выглядели как самая обычная пара.

* * *

Инга позвонила Еве через четыре дня после ужина.

— Я всё думаю о том, что ты сказала, — начала она. — Про мои истории. Знаешь, ведь Семён и правда постоянно делает вид, что я ничего не умею. Не со зла, наверное. Просто привык.

Ева слушала, сидя напротив Андрея. Он видел, как у неё расправились плечи.

— Ты пробовала говорить ему об этом?

— Пробовала. Он смеётся.

— Тогда скажи так, чтобы он не смог посмеяться.

— Как?

Ева посмотрела на Андрея. Тот медленно покачал головой: не торопись. Она ответила не сразу.

— Найди то, что действительно важно. Не поездку. Не билеты. То, о чём ты молчала, потому что боялась испортить вечер.

— И что потом?

— Потом перестань молчать.

Когда Инга отключилась, Андрей спросил:

— Ты уверена, что хочешь именно этого?

— Чего?

— Чтобы они научились разговаривать друг с другом.

Ева прижала телефон к груди, будто согревая ладони.

— А ты чего хочешь?

— Ничего. Это твои знакомые.

Она улыбнулась.

— Ты врёшь гораздо хуже, чем думаешь.

Инга пригласила их обоих на семейный обед в воскресенье. Двадцать лет брака они с Семёном отмечали через неделю, и готовились долго, как будто собирались доказывать остальным существование благополучных семей.

На столе стояло восемь разных салатов. Сёстры Инги спорили из-за посадочных мест. Семён показывал гостям беседку, которую построил сам. Андрей искренне похвалил работу: столбы стояли ровно, крыша не текла, а дерево было обработано со знанием дела.

Вечер мог пройти прекрасно.

Потом Семён поднялся произнести тост.

— Моей жене, — сказал он. — Самой терпеливой женщине на свете. Если бы не я, она бы даже в магазине дорогу к кассе потеряла.

Гости засмеялись. Семён тоже. Инга посмотрела сначала на него, потом на Еву.

Ева не произнесла ни слова. Лишь чуть приподняла бокал.

— Я хочу кое-что сказать, — неожиданно объявила Инга.

Семён улыбнулся, уверенный, что услышит ответную шутку.

— Я была терпеливой, потому что думала: любовь так и выглядит. Ты говоришь — я улыбаюсь. Ты решаешь — я благодарю. Когда мы познакомились, я хотела открыть своё дело. Потом ты объяснил, что мне не хватит характера. Я согласилась. Когда я захотела вернуться к учёбе, ты сказал, что будет некогда. Я снова согласилась. И вот мы двадцать лет отмечаем то, как хорошо я умею соглашаться.

За столом сделалось тихо.

— Инга, не при гостях, — сказал Семён.

Она вздрогнула от этих слов, и Андрей понял: ещё можно остановить разговор. Человеку достаточно подойти к ней и сказать, что она имеет право продолжить позже. Но Ева неподвижно сидела на своём месте.

— Именно при гостях, — произнесла Инга. — Потому что ты при гостях всегда и начинаешь.

Семён побледнел. Затем стал красным, поднял голос, сказал несколько слов, которых больше нельзя было забрать назад. В какой-то момент Инга бросила бокал в раковину. Стекло разлетелось, кто-то вскрикнул. Сёстры начали спорить, чей это вообще праздник. Один из гостей ушёл, не попрощавшись.

Андрей почти не смотрел на Семёна. Он смотрел на Еву.

Она сидела очень прямо. Уголки губ были неподвижны, но её глаза светились.

Он знал этот свет.

* * *

По дороге домой они молчали. Ева не снимала пальто, хотя в машине было тепло.

— Ты довольна? — спросил Андрей.

— Я рада, что она наконец высказалась.

— Хорошо.

— Не говори со мной таким тоном.

— Каким?

— Будто я одна виновата в том, что произошло.

Он остановился у красного сигнала светофора.

— Я разве сказал, что ты виновата?

— Ты думаешь.

— А ты?

Ева смотрела на огни впереди. Потом неожиданно тихо сказала:

— Я хотела, чтобы ей было плохо.

В машине было слышно только, как работает печка.

— И что ты чувствуешь теперь? — спросил Андрей.

— Что не хочу, чтобы ты меня за это осуждал.

Он взял её руку и поцеловал костяшки пальцев.

— Не буду.

Это было первое обещание, которое он дал ей совершенно искренне.

Дома они не включили свет. Долго стояли посреди кухни, прижавшись лбами. Их близость в ту ночь была отчаянной и почти пугающей — не потому, что они хотели причинить боль друг другу, а потому, что оба поняли: теперь им не нужно скрывать то, за что другие отвернулись бы.

Утром Ева проснулась раньше, положила ладонь Андрею на грудь и прошептала:

— Я никогда никому такого не говорила.

— Чего именно?

— Что иногда хочу сделать человека несчастным.

Андрей открыл глаза.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что я тоже.

ГЛАВА 4. ПТИЦА

Инга перестала приходить в мастерскую. Сначала Ева объясняла это занятостью, потом болезнью, затем призналась себе, что Инга просто не хочет её видеть.

— Ты научила её говорить «нет», — сказал Андрей. — Не жалуйся, что она наконец научилась.

— Я не жалуюсь.

Но однажды они встретили Ингу в магазине. Она стояла у прилавка с хлебом и выглядела старше своих сорока трёх лет. Увидев Еву, попробовала улыбнуться и не сумела.

— Как ты? — спросила Ева.

— Живу отдельно. Семён остался в доме.

— Мне жаль.

— Не надо.

Инга попыталась пройти, но Ева придержала её за локоть.

— Если хочешь, приходи на занятия. Я всегда буду рада.

Инга посмотрела на её руку.

— Знаешь, я долго думала, что ты сделала для меня хорошее дело. Теперь не уверена.

Ева отступила.

— Я ничего за тебя не решала.

— Вот именно. Ты просто смотрела, как я рушу свою жизнь, и ни разу не сказала, что можно остановиться.

— Ты хотела правды.

— А ты хотела посмотреть, что я с ней сделаю.

Инга ушла, оставив корзину с хлебом возле кассы.

Андрей взял Еву под руку. Они вышли на улицу. Там моросило, и откуда-то из соседнего двора пахло жареной рыбой.

— Ты ведь могла её утешить, — сказал он.

— Она не хочет.

— Я не об этом. Ты умеешь заставить человека тебя простить. Стоит немного подождать, сказать правильные слова, дать ему снова ощутить твою незаменимость.

Ева повернулась.

— Ты говоришь так, будто занимался этим всю жизнь.

— Почти.

Она долго смотрела на него.

— Андрей, что ты делал с людьми до меня?

Он не стал рассказывать о Марине, Даше и Николае сразу. Вместо этого пригласил Еву на ужин, приготовил рыбу и в полночь, когда она уже перестала ждать ответа, начал говорить.

Он рассказывал не про все случаи. Только три. Про женщину, которой помог помириться с отцом, а потом устроил встречу, где тот обвинил её в старой семейной трагедии. Про друга, которого поддержал после увольнения и убедил, что жена давно его презирает. Про свадьбу Марины.

Ева слушала, не перебивая. На истории с Мариной она поднялась и подошла к окну.

— Ты знал заранее? — спросила она.

— Да.

— И специально привёл туда сестру?

— Я помог двум людям сказать правду.