Ряженье

— Во‑первых,что значит «сошли с ума»? — Прошептала она, не отрывая взгляда от учебника. —Во‑вторых, говори потише. В‑третьих — нет, я не знаю.

— Вы так и непомирились? — Святкин чуть подался вперёд

— Нет. —Отрезала она.

Повислонедолгое молчание.

— Просто, —Святкин заговорил еще тише, — я так понял, у них там в семье какие-то проблемы…Ну… и ладно? У многих в семье проблемы.

— Я понять немогу, чего ты хочешь?

— Я хочупонять, что сподвигло Копейкина вчера наорать на Костанака так, что тот аж изшколы убежал. — Святкин сузил глаза. — И сегодня его нет.

— Чего?

— А, ты незнаешь? — Он удивился. — А-а… Тебя в классе тогда не было. Хотя все равностранно. Это же и потом обсуждали…

Каролинаприоткрыла рот, явно намериваясь что-то спросить, но Алиса Дмитриевна вдруггромко объявила, что время на подготовку кончилось.

Малярова сБергом ответили один за другим. Следом пошла Ксюша, а за ней – Копейкины.Потом, как ни странно, руку поднял Колядин. Он, ни упомянув ни автора, ниназвания, начал рассказывать, еще даже не подойдя к доске. Он дважды запнулся,исказил пару строчек в конце, но получил четыре.

После урокаВахрушин быстро подошел к парте Святкина.

— Давайпоговорим. — Сказал он взволнованно. — Нужно поговорить…

Святкинпосмотрел на него с подозрением. Его взгляд метнулся к пустой парте Вахрушина,перескочил на Колядина, и вот – он наконец посмотрел Саше в глаза.

— Всё ещёпереживаешь? — Спросил Святкин негромко.

— Не «всё ещё»,а уже. Уже переживаю.

— А не стоит, —бросил Святкин, хмурясь, — ну, пойдём поговорим…

— Колядинанужно взять. Обязательно.

Олег посмотрелна Сашу с легким снисхождением и почти сразу окликнул Колядина. Женя сидел запартой с Тряпичкиным – они, кажется, во что-то играли. Святкин еще разпосмотрел на Вахрушина, как бы переспрашивая, и тот настойчиво закивал. Олегнедовольно цокнул.

— Колядин! — Онгрубо окликнул Женю. — Иди сюда!

— Чё тебе надоопять? — Настороженно спросил он.

Святкин встализ-за парты и направился к двери вместе с Вахрушиным, вместо ответа дернувголовой в сторону коридора. Колядин переглянулся с Тряпичкиным.

— Я сейчас. —Сказал Женя и тоже вышел из класса.

Они спустилисьна первый, добрались до аварийного выхода и сели на ступеньки снаружи. Холодныйветер обдувал со всех сторон – Женя приобнял себя за плечи. Святкин достал изкармана пачку сигарет.

— Ну? — СпросилКолядин, разводя руками.

— Костанаканет. — Тут же ответил Вахрушин, вглядываясь куда-то вдаль.

Святкин щелкнулзажигалкой.

— Боже, ну ичто? —Нахмурился он. — И что, что его нет?

— Да и то! —Чуть ли не прокричал Вахрушин. — Вы что, идиоты оба? Вы не понимаете? Он вчераиз школы убежал! И вы сейчас мне скажете – «ну подумаешь»? «будто раньше еготравили»! А я вам скажу, в чем разница! Разница в том, что он впервые ушел и невернулся на следующий день!

— Еще не вечер.— Тут же ответил Святкин. — Ты очень рано начинаешь переживать.

— И… — Женязапнулся, отводя глаза. — Если уж на то пошло, не мы на него вчера орали…

— Тыиздеваешься? — Вахрушин повернулся к Колядину, истерично улыбнувшись. — Тывообще на кой черт вчера че то вякнул под конец? Ты вообще тупой, что ли? Тыесли бы это «сам» не сказал, он бы, может быть, и не убежал никуда.

— Я… — Женяотвернулся. — Я знаю. Оно само как-то вырвалось.

— Ну, —спокойно ответил Святкин, потягивая сигарету, — это правда то еще действо было…Называется: угадай, че выкину. Самое смешное, что ты сказал это в контекстесмерти Арины….

— Я бы сказал,— Вахрушин сглотнул, — Это самое печальное. Самое мерзкое.

—Простите.— Выдавил Колядин. — Просто страшно очень… Предчувствие у меня ужасное… Из-заэтой Алисы. Будто он вот-вот, еще немного – и точно бы ей все рассказал. Ядумал, прижать его хотя бы на пару месяцев… Думал, что как раз подвернулся…момент? — Он махнул рукой. — Нет… Точнее – я не думал… Правильнее будет таксказать… Говорю же: оно само как-то…вырвалось…

— Предчувствие!— Передразнил Вахрушин. — У меня ТЕПЕРЬ плохое предчувствие! Есть маленькоеподозрение, что мы самую малость… довели его!

— Мне эти вашипредчувствия уже надоели. — Рыкнул Святкин. — Давайте не будем творить ахинеюбез видимых на то причин.

Колядин уже неслушал, все подыскивая слова, чтобы оправдаться.

— Вы вообщевидели, как Алиса Дмитриевна сегодня спрашивала про него? — Вдруг выдал онскороговоркою. — Она же точно что-то знает! У них что-то не чисто! Он бы точноей все рассказал!

— Замолчи тыуже. — Вахрушин оскалился. — Мы поняли, что ты трус.

— Я трус? А вы– самые смелые? — Колядин протер нос рукой. — Самые смелые… Убежали тогда…

— Колядин,серьезно, — Святкин обернулся к нему, — замолчи. Признай, что ты в очереднойраз сделал полную, беспросветную, наитупейшую дичь, которой нет оправдания. Такчто прекрати оправдываться.

Женя замер наместе, посмотрел Святкину прямо в глаза и яростно выдохнул. Он вскинул голову,глаза его блеснули злой, обжигающей горечью. Он заговорил резко:

— Сам замолчи!Удобно, однако: я всегда во всем виноват, я тупой, я дебил, я творю«беспросветную дичь». А вы? Вы стоите в сторонке! И смотрите! Растете: тогда ив сторонке стоять не смогли, убежали, а сейчас – едва перетерпели, но этобольшой-большой прогресс!.. — Он заговорил уже тише. — Я знаю, что виноват. Я ибез вас это понял. И я над этим подумал… Просто сразу — «дичь», «тупой», «опятьты всё испортил»… Как будто я вообще ничего не стою…

— Окей. —Перебил его Святкин. — Возвращаемся к теме. Мое мнение такое: пока переживатьне стоит… Нет смысла гадать, что случилось. Может, он просто заболел. Может,родители куда‑то увезли.

— Зачем вообщеКопейкин на него так… — Сказал Вахрушин, дергая себя за рукав. — Он что-тоочень перегнул…

— Вот именно. —Кивнул Женя, хватаясь за эту мысль. — Копейкин! Девяносто процентов вины – наКопейкине. Из-за него он убежал… Так что, наверное, действительно нам покапереживать не стоит…

Вахрушинпосмотрел на Женю с раздражением.

— Если что‑тослучится, — начал он, стараясь говорить ровно, — начнутся разборки. И быстровскроется, что помимо Копейкина, который наорал на него разок, Костанакасистематически травим мы.

— Нуфактически… — замялся Женя, — фактически это из-за Копейкина.

— Он идиотбелопальтовый... — Вдруг сказал Святкин, подперев голову кулаком. — Чё вы отнего хотите?.. Короче, давайте без этих «фактически» и «девяносто процентов»…Просто успокойтесь оба. Еще не вечер!

— Ну хорошо! —Нахмурился Вахрушин. — Давайте представим! Просто представим: Костанак невернулся! Ваши действия?

Святкинотбросил сигарету и выпрямился во весь рост. В глазах его мелькнуло что-тожестокое, почти злое.

— Ты мне скажи,— прошипел он, — с какого перепугу бы он не вернулся?

— Я тебеговорю: представь!

— То есть, тыдопускаешь, что Костанак убился? Я правильно понимаю?

Повисла тишина.Порыв холодного ветра бросился на них со двора. Вахрушин побледнел, но непереставал смотреть на Святкина исподлобья. Колядин помотал головой:

— Это бред.

— Вот именно, —кивнул Святкин, не отворачиваясь от Вахрушина, —даже Колядинсоображает, что это бред, так что успокойся, Саш, и не дергайся пока. Обсудили?

Они сновазамолчали. Святкин чуть съежился от холода – все же они сидели на ступенькахраздетые. Вахрушин смотрел ему в затылок с какой-то невысказанной обидой, будтохотел добавить что-то еще, но сдерживался.

— А отКопейкина я такого не ожидал. — Продолжил Святкин. — Я его вообще понять немогу. Вроде всегда был… ну предсказуемый что ли. Издевался над ним – но безфанатизма. А тут вдруг наорал так, что тот убежал. И ведут себя они с Фросей впоследнее время странно. Начиная с их ссоры с Каролиной. Я, конечно, слышал,что у них проблемы в семье…

— Странно — этомягко сказано. — Буркнул Вахрушин, потирая шею. — Они оба будто… не в себе.

— Я пытался уКаролины спросить, — Святкин провёл ладонью по лицу, — может, она что‑то знает…Но она сказала, что они так и не общаются…

Колядин сделалшаг назад, опершись на дверь. Святкин и Вахрушин перебросились еще парой фраз.

Женя понял, чтонаглухо запутался, и теперь уже не понимает – кто что знает?

Он не знал, ктои насколько хорошо осведомлён о ситуации с «расследованием». Не понимал, кто вкурсе настоящих причин ссоры Копейкиных и Каролины. Пытались ли Копейкины хотькак‑то объяснить Каролине, за что на неё обижаются? Стараются ли они заметатьследы — или уже смирились с тем, что всё вылезет наружу?

Женя не виделни одного их разговора. Не слышал ни одного объяснения. Он лишь наблюдалфрагменты: напряжённые взгляды, резкие реплики, долгие молчания. И теперь,пытаясь сложить мозаику, понимал — у него не хватает половины деталей.

И насколькосильно он сам замешан в последнем скандале?

Пока Вахрушин иСвяткин не смотрели, он незаметно ступил назад, толкнул тяжёлую дверь и вошёлобратно в школу. До урока еще оставалось пару минут и он, мелькнув у дверикласса, подозвал к себе Тряпичкина. Она спустились в начальное крыло, чтобы ужточно никого не встретить.

— Ну что? —Спросил Тряпичкин. — Все нормально?

— Слушай. —Колядин нервно осмотрелся по сторонам. — А с чего все началось?

— Смысле?

— Я имею ввиду, в какой момент все пошло…не так? В момент, когда Копейкины неадекватноотреагировали на мою помощь?

Тряпичкиннедолго помолчал.

— Да. — Ответилон. — Наверное.

— Смотри, —Колядин заговорил быстрее, будто боялся, что его прервут, — изначально про ихрасследование знали Каролина и… Тукчарская с Ильской? Причём, как я понял,Копейкины и Каролина не знали, что Катя и Нина в курсе. Потом, когда онинаорали на меня, в школе меня не трогали. Но точили зубы на Каролину. Безобъяснений, манипулятивно. Никто ничего не понимал, но атмосфера была…губительная, так?

Тряпичкинморгнул.

— Ну, наверное.

— То есть наэтот момент в классе никто не знал, что я напрямую замешан в этом скандале? —Женя сделал шаг вперёд, почти вплотную к Тряпичкину, — Тогда у меня следующийвопрос: а знает ли Каролина, что это яво всём виноват? ИлиКопейкины ей так ничего и не сказали? Просто: «ты сдала нас» — и всё?

— Слушай, Жень,я не знаю…

— Тукчарская иИльская бы точно молчали. Это был бы селф‑репорт… Казалось бы, тогда всёнормально! — Колядин начал ходить кругами, заложив руки за голову. — Но сейчасСвяткин такой говорит: «Я слышал, что у них проблемы в семье». Откуда он, блин,это слышал?! И знает ли он, что это всё из‑за меня?! — Он резко остановился,посмотрел на Тряпичкина почти с отчаянием. — Я не могу понять, кто что знает.Все разваливается… Теперь, когда Костанак исчез – все стало еще хуже. Святкин иВахрушин сказали, что Копейкин «ведет себя странно». Так это он из-за меня себястранно ведет? Или нет? И знают ли Святкин и Вахрушин об этом? Они издеваютсянадо мной, что ли?

Тряпичкин тиховздохнул:

— Жень, может,хватит копаться? Пока никто ничего открыто не предъявил — значит, нетдоказательств. Давай просто ждать, как всё сложится…

— Ждать!? —Колядин резко выпрямился. — Ждать, когда меня виноватым перед всей школойвыставят!? Я же вообще не хотел всего этого…

Он шагнулвперед и цепко схватился за рукав Тряпичкина.

— Ты чего такразволновался вдруг? Что тебе Вахрушин со Святкиным сказали? — Тряпичкиносторожно положил ладонь на его запястье, пытаясь ослабить хватку.

— Вахрушинсказал, что он за Костанака боится. Что тот не вернётся… — Женя прикусил губу.— Больше никогда. Святкин орал на него, что он рано паникует. И они оба оралина меня, что я вчера в ссоре поучаствовал. Но, Миша, оно само! Само вырвалось!

— Слушай,успокойся. Святкин прав – паниковать рано. И если уж на то пошло, вашей вины вслучившемся нет. Это Копейкин его довел.

— Вот именно! Яим так и сказал! — Женя рванулся вперёд, почти прижался к Тряпичкину. — Но онине слушают! Вахрушин на меня так посмотрел, блин… Хотя в чем я не прав!?

Он замолчал,тяжело дыша. Тряпичкин осторожно хлопнул его по плечу.

— Жень, — тихо,но чётко произнёс он, — успокойся. Пусть они вдвоем думают, что им делать. А мыс тобой подумаем. Но пока… пока нет смысла себя изводить.

Глава 12

В большом домеКопейкиных стало пусто‑пусто. Без мамы, без Раи, без няни все было совсем нетак.

Фрося стояла уплиты, сжимая в руках кухонное полотенце. Перед ней шипела сковорода сполусырым мясом, над которым поднимался странный, неаппетитный пар. Она никогдане готовила. Не любила. Не умела. Но теперь, когда мамы не было – отецнастаивал. Вся процедура готовки казалась Фросе унизительной.

Миша вызывалсяпомочь, но его попытки были быстро пресечены. Теперь он был вынужден сидеть застолом и смотреть, как сестра борется с непокорной сковородкой, чувствуя, каквнутри все растет злость – на отца, себя, обстоятельства.

— Ну что,справилась? — Раздался голос отца из‑за спины.

Фросявздрогнула, едва не выпустив полотенце. Обернулась — Копейкин-старший стоялровно позади нее с тем же непроницаемым выражением, что и всегда.

— Почти. —Буркнула она, отвернувшись к плите.

— Мясо чутьнедожарено. — Сказал отец равнодушно.

Они селиужинать. Снова в молчании.

И Мишу, иФросю, все мучил один вопрос. Подходящий момент, чтобы его задать, казалось,никогда не собирался наступать. И вот, Копейкин все же отчаялся.

— Пап, — онпостарался начать как можно увереннее, — всё хочу спросить. Ты говорил проинтернаты. Это… ты серьёзно?

— Абсолютно. —Отрезал отец, даже не взглянув на него. Он откусил кусок говядины, прожевал.Сказал это с такой простотой, с такой лёгкостью, что у Копейкиных внутри всекак оборвалось.

Стало тихо.

— Зачем?! —Выпалила Фрося, громче, чем стоило. — Просто зачем?!

Копейкин-старшиймедленно отложил вилку и посмотрел на нее холодными глазами.

— Затем, что выв своём волшебном мире живёте и не понимаете, что такое настоящая жизнь. Еслитак оно и продолжится — вплоть до университета — вы не сможете встать на ноги.Нужно учиться жить самостоятельно. Без папиной поддержки. Без друг друга... —Он вдруг закашлялся. — Вы слишком близки…Для шестнадцати лет это уже ненормально.

Фрося вскинулаголову:

— Что в этомненормального? Мы близнецы!

— Двойняшки. —Отрезал отец. — И родства в вас столько же, сколько в обычных брате и сестре.Так что про «связь» мне не загоняйте.

Миша выпрямилспину. Он с трудом заставил себя говорить спокойно:

— Допустим… Тыговоришь про самостоятельность, про то, что мы должны учиться жить сами… Я дажеготов это принять. Но зачем нас разделять? Мы можем учиться самостоятельности вместе.

— Именнопотому, что вы не умеете жить отдельно. — Отец наклонился вперёд. — Посмотритена себя: у вас нет друзей кроме друг друга. Была одна подружка, но вы и с ней,как я понял, поссорились. От Карельского слышал. Вы закрываетесь ото всех,прячетесь в своем мирке и думаете, что все играют против вас. Это нездорово.

— А почему этонездорово?! — Закричала Фрося. — Потому что так ты решил? Потому что тебе такудобнее?

— Потому что выне сможете всю жизнь держаться за руки. Жизнь не такая простая. Рано или позднокто-то из вас встретит человека, с которым захочет быть больше, чем с братомили сестрой. И что тогда? Вы с ног попадаете, потому что не умеете существоватьотдельно?

Миша сжалкулаки под столом.

— Ты говоришьтак, будто мы больные. Или слабые. Но мы просто… мы просто привыкли бытьвместе. Мы поддерживаем друг друга. Разве это плохо?

— Плохо, когдаэто становится зависимостью. Когда вы не можете сделать и шаг без оглядки навторого. Когда любой внешний раздражитель — одноклассник, учитель, случайныйпрохожий — воспринимается как угроза. Вы живёте в оборонительной позиции.Воспринимаете все в штыки.

Фрося вскочиласо стула:

— И ты решил,что лучший способ научить нас жить — это разорвать нас пополам? Отправить вразные города, в разные интернаты? Чтобы мы вообще друг о друге забыли!?

— Чтобы вынаучили видеть дальше собственного носа! — Он повысил голос, но тут же выдохнули продолжил спокойно: — Я не хочу, чтобы вы выросли инфантильными людьми,которые не могут справиться ни с одной проблемой без поддержки. Вы должны уметьстоять на своих ногах. Каждый на своих.

— Значит, —решительно начал Миша, — по‑твоему, единственный способ стать самостоятельным —это отречься от того, кто тебе дорог?

— Нет. Но есливы не можете представить жизнь друг без друга, значит, вы уже зависимы. Азависимость — это слабость.

— Это неслабость! — Фрося сжала кулаки. — Это дружба! Это любовь!

— Вы не любитедруг друга — вы друг в друге нуждаетесь. Вы думаете, что вы —исключение. Но история всегда одинаковая: такие связи разрушают обоих. И яговорю это не чтобы обидеть. Я говорю, чтобы вы проснулись. Пока не сталопоздно.

Повисломолчание.

Миша вдругзамер. В его глазах мелькнуло понимание — резкое, болезненное. Он посмотрел наотца, его голос дрогнул:

— Ты… ты на чтовообще намекаешь? Как ты можешь такое говорить?

Фросяпобледнела. Она уловила тот же подтекст — скрытый, мерзкий, самый страшный.

— Пап… —прошептала она, — ты что, думаешь… думаешь, что между нами… что‑то такое?

Отецнахмурился.

— Я ничеготакого не говорил. — Твердо ответил он, он Миша тут же перебил.

— Да как тебене стыдно?! Как ты вообще можешь такоедумать?!

— Мы же твоидети! — В глазах Фроси уже стояли слезы. — Твои собственные дети! Как ты мог…как ты мог даже мысль такую допустить?!

Она всхлипнулаи понеслась в свою комнату сломя голову. Миша чуть помедлил, но, когда Фросяуже была достаточно далеко, вдруг опомнился и побежал за ней. Отец крикнул имвслед:

— Вот об этом яи говорю! Вы сами сейчас додумали то, чего я не произносил! Сами! Значит – этамысль уже у вас в головах!

Они обаметнулись в комнату Фроси, показательно хлопнув дверью. Грохот был слышен навесь дом. Фрося упала на кровать и неистово закричала в подушку. Из горлавырывались лишь обрывки слов: «нет, нет, нет».

Миша спервабезвольно опустился на пол, как будто ноги уже не держали его, но через секундурезко вскочил, подошёл к зеркалу и уставился на своё отражение. Его взгляд был совершеннорасстеряный. Он легонько ударил себя по щекам, словно проверяя – здесь ли он насамом деле.

— Как он вообщемог подумать об этом?! — Вскрикнула Фрося, резко приподнявшись. Лицо её быловсе красное, глаза были огромными, полными слёз и ярости. — Как?! — она с силойударила руками по кровати. — Как мерзко! Как мерзко! Какие же все вокруг…мерзкие! Миша, ты вообще слышал?! Ты слышал?! Чего ты молчишь?!

— Я хочустянуть с себя кожу. — Ответил он, не отворачиваясь от зеркала. Его голосзвучал так, будто он не говорил уже пару дней. Миша встряхнул головой, волосыупали на глаза. — Чёрт! — Выкрикнул он с надрывом. — Как… Как это забыть?

— Почему он этосказал?! Он наш отец! Как он мог сказать это?!

— Он не простохочет нас разлучить. — Миша шагнул к кровати. — Он хочет… обесценить. Всё. Нашудружбу, нашу поддержку, наше право быть рядом. Как будто то, что между нами…это что-то неправильное…

Фросяперевернулась на спину, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Она помолчала,переводя дыхание и собираясь с силами.

— А ведьКолядин мне на днях что‑то в этом духе говорил… — Она снова чуть не зарыдала,но тут же взяла себя в руки. — Про «нездоровую любовь». Подколол, ухмыльнулся.Я ему врезала. Но, честно, значения не предала. Теперь я вижу — они все такдумают. Все вокруг! — Она резко выдохнула. — Они не понимают. Ни отец, ниКолядин, никто! Для них близость — это обязательно что‑то грязное, порочное…Они даже представить не могут, что можно просто… просто любить брата или сеструбез всяких «подтекстов».

— Колядин? Чтосказал Колядин?!

— Ты не хочешьэтого слышать! А я не хочу вспоминать!.. — Фрося сжала кулаки. — И что отецможет говорить про оборонительную позицию?! Как нам быть?! Если все — противнас?! Если родной отец обвиняет нас в таком!

Миша медленноопустился на край кровати и уставился в пол. Его нога нервно постукивала пополу.

— Так, —наконец сказал он, резко взмахнув руками, — нужно успокоиться. Это откровенноненормально. Думать такое. Это не наша проблема. Это проблема папы. Как бы этони было обидно... Проблема Колядина… — он сделал паузу, — ...я могу сказатьодно: я не поеду ни в какой интернат. Хоть под дулом пистолета — не поеду.

Фрося подняласьи села рядом, свесив ноги.

— Ему не нужнонаше согласие.

— Я не поеду, —повторил Миша, глядя прямо перед собой. — Пусть отрывает меня от батареи.Просто — «нет», и всё…

Фрося какое-товремя молчала. Она нахмурилась и спустя минуту-другую обреченно произнесла:

— Завтра сновав школу…

И следующимднем Костанак не появился в школе. Остальной состав был в сборе. В классевитало напряжение – какие-то непонятные взгляды, намеки, недоговорки… Но урокшел, как и всегда.

Вдруг раздалсястук дверь – и вошла завуч. Все встали со своих мест, но она жестом приказаласадиться.

Скользнуввзглядом по классу и чётко произнесла:

— Марк,пройдите со мной.

Марк замер. Насекунду в его глазах вспыхнуло недоумение, потом — досада. Анчар определеннонанес критический удар по его успеваемости.

— А… чтослучилось?

— Обсудим вкабинете. — Коротко ответила завуч, уже поворачиваясь к выходу.

Он медленноподнялся, бросил растерянный взгляд на одноклассников, получив в ответ лишьсдержанные ухмылки. Кто‑то едва заметно кивнул, кто‑то отвернулся, прячаулыбку. Марк чуть покраснел, сглотнул и побрёл к двери.

Уже в коридореон неуверенно сказал:

— Я если чтодвойки исправлю… До конца четверти еще… Еще есть немного времени… Полторынедели целых…

Завуч ничего неответила.

Марк вошёл вкабинет и тут же оцепенел: при виде двух людей в форме у него перехватилодыхание. Высокий, широкоплечий мужчина с морщинистым носом и пышнымибакенбардами тут же поднял на него глаза, а статная девушка с собранными втугой хвост волосами взглянула лишь мельком.

Марк весьрастерялся, закрутил головой по сторонам и уже приоткрыл рот, готовый начатьоправдываться — сам не зная за что. Ладони мгновенно стали влажными, и он тутже вытер их о штаны, но разволновался только сильнее.

— Марк,правильно? — Спросил вдруг мужчина. — Присаживайся.

— А… — Маркзапнулся, чувствуя, как пересохло в горле. — А что происходит?

— Сядь,успокойся. — Фыркнула завуч, скрестив руки на груди.

Он сел. Головауже кружилась. Марк отвернулся к окну, делая вид, что его очень интересуютзанавески с выцветшим геометрическим узором. Он сосредоточился на них, пытаясьвыровнять дыхание.

— Марк, менязовут Игорь Владимирович. — Спокойно начал мужчина. Его голос оказалсянеожиданно мягким, без капли жёсткости, которую Марк ожидал услышать. — Я изподразделения по делам несовершеннолетних. Мы пытаемся понять, что случилось сВалей Костанаком. Хочу попросить тебя помочь — расскажи, как ты видел ситуациюв последнее время. Всё, что помнишь, даже мелочи. Договорились?

Марк наконецпосмотрел на инспектора. Игорь Владимирович уже не казался таким устрашающим: вуголках глаз — морщины, будто от частого прищура, глаза – большие, темные,глубокие. Он не сверлил взглядом, не нависал — просто сидел, положив большиеладони на стол, и ждал.

Рядом девушка‑сотрудницамолча раскладывала бумаги, изредка поглядывая то на Марка, то на инспектора.

— Я… я не знаю,с чего начать. — Прошептал Марк, сжимая и разжимая пальцы под столом.

ИгорьВладимирович чуть наклонился вперёд, не нарушая дистанции:

— Начни споследнего раза, когда ты видел Валю. Где это было? Что вы делали?

Марк вжался встул. Целый ураган мыслей пронесся в его голове. Он не смог ничего сказатьматери Вали, но, может быть, это его шанс прекратить стоять в стороне иприложить хотя бы каплю усилий, чтобы покончить со всем этим? Если уж здесьинспектор – значит дело серьезное. Значит, молчать уже нельзя.

— Позавчера… —Осторожно начал Марк. — Я видел его позавчера… После второго урока… Он ушел.Убежал…

Инспекторпосмотрел на него вопросительно, но не перебил. Марк замялся – сказать проКопейкина? Он действительно хочет сказать про Копейкина? И сделать это первым?Игорь Владимирович, кажется, приметил его замешательство.

— Убежал? —Переспросил он. — Из школы? Почему?

Марк отвелглаза, сглотнул. Страх и вина внутри него вели ожесточенную борьбу.

— Я могуспросить, почему вы вызвали меня первым? — Вдруг спросил Марк. — Или не первым?Или как?

— Марк! — Перебилазавуч. — На вопросы инспектора отвечай.

— Ваша класснаяруководительница сказала, что вы с Валей дружите. — Объяснился инспектор.

Марк поднял наинспектора большие, мокрые глаза.

— Это неправда…— Промямлил он виновато. — Мы… не друзья… Просто… общались