Ряженье

Фрося медленно подошла к окну, скрестила руки.

— Почему ты мне не сказала замолчать? — Спросил вдруг Миша.

— А ты бы послушал? Ты был зол. Я бы не стала вставать между тобой и твоими эмоциями… Ты бы разозлился только сильнее. Но я всё вижу. Разберёмся потом вместе.

Валя вернулся домой задолго до мамы и деда, вечно где-то пропадавшего. Часа полтора-два он просто лежал на кровати, не в силах пошевелиться.

Тело казалось чужим, неповоротливым. Взгляд скользил по потолку с едва заметной трещиной, по стопке книг на полке — но всё это выглядело ненастоящим. Не размытым, не искажённым, а именно не‑настоящим — пустышкой, декорацией. Это ощущение пугало его, и все эти полтора-два часа он никак не мог от него избавиться. При этом ощущения — запахи, прикосновения — были до боли реальными. Он чувствовал грубую фактуру одеяла, отчетливо слышал, как тикают часы на кухне, хотя дверь в его комнату была закрыта.

Ему уже не хотелось ничего — ни есть, ни вставать, ни думать. Хотелось уснуть и не просыпаться уже никогда. Но уснуть не получалось. Вместо сна бежали мысли. Они ползли с темных затворок сознания и сцеплялись в огромный, грязный снежный ком.

Страшная мысль пришла ему в голову, и Вале тут же стало тошно: а что если бы ему внезапно, ни с того ни с сего, пришлось бы стать террористом? Без раздумий, в ослепляющей ярости — он бы первым выстрелил в Копейкина.

Вале стало тошно. Он зажмурился, пытаясь отогнать эту мысль, но она оказалась навязчивой.

А в кого вторым?

Вторым ему вообще не хотелось ни в кого стрелять. Даже сейчас. Даже вот так.

Да и в Копейкина он бы никогда не выстрелил.

Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, вдохнул запах стирального порошка, но он показался ему на редкость мерзким. Валя поднялся с кровати, зареванный, замученный, с тяжелой головой и ватными ногами, и вышел из комнаты: часы затикали еще громче. Он сделал несколько бесцельных кругов по квартире — мимо кухни, ванной, гостиной, снова в коридор. Ноги сами привели его к порогу комнаты‑чулана. Он остановился, не решаясь зайти. Взгляд его упал на школьный портфель, брошенный у стола. От одного его вида что‑то надломилось внутри — и по щеке скатилась очередная слеза.

— Нет… — Пробормотал он себе под нос. — Ну нет…

Голос его дрогнул, оборвался. Валя опустился на колени прямо на пороге. Его плечи содрогнулись — и он заплакал навзрыд, закрывая рот рукой.

Все не прекращая плакать, он все же нашел в себе силы подняться, зайти в комнату. Валя потянулся к рюкзаку, но тут же одернул руку и, нервно замотав головой, вытащил из-под кровати другую сумку. Он, сам не зная, что делает, стал быстро, рваными движениями складывать в нее вещи – зарядку, деньги, наушники, какую-то одежду, блокнот с карандашами, паспорт…

С сумкой он выбежал в коридор, быстро оделся, намотал на шею шарф, надел шапку потеплее и хлопнул входной дверью.

На улице шел мерзкий дождь. Температура колебалась у нуля.

Колядин и Тряпичкин сидели в подъезде – ни Женином, ни Мишином – в каком-то случайном. Лампочка на этаже мигала через раз. Женя с силой прижимал портфель к груди.

— Я не хотел это говорить. — Прошептал Колядин, глядя на свои ботинки. — Серьезно. Я даже не думал, что скажу это. Но я чувствовал… да что уж там – я видел, как он на меня смотрел…

Тряпичкин ничего не ответил.

Тучи на улице все сгущались и сгущались. Вот-вот должен был пойти либо снег, либо дождь. Валя бежал до автовокзала, то и дело наступая в унылые лужицы. Он замедлил шаг, когда шел мимо крытого катка. Костанак осторожно посмотрел на него боковым зрением.

Он не знал расписания Копейкина, тем более – не знал, где именно его искать, и у него не было никаких гарантий, что Миша окажется на катке. Но Валя, движимый чем-то страшно иррациональным, вдруг сменил траекторию, поправив шарф.

Он толкнул тяжелую дверь – и тут же прищурился от яркого контраста. Здесь было шумно: скрежет коньков, разговоры, музыка… Яркий, белый свет слепил ему глаза.

Валя прошелся вдоль бортика – ему казалось, что все смотрят на него, как на чужого, но это не так уж и волновало его. Он едва не столкнулся с тройкой худых девчонок и вдруг – действительно заметил Копейкина, грустно стоявшего у бортика.

Копейкин пока не мог кататься. Пришел посмотреть.

— Копейкин! — Окликнул он его достаточно громко, так что обернулся не только он, а ещё и несколько других ребят.

Миша явно не ожидал увидеть здесь Валю. На его лице мелькнуло замешательство, то тотчас сменившееся привычной привычными холодностью и презрением.

— Ты чё тут делаешь? Тебе поздно уже в спорт.

Валя подошел почти вплотную и взглянул прямо на Копейкина все еще мокрыми, красными глазами.

— Я хотел тебе кое-что сказать. — Сказал Валя негромко.

Копейкин демонстративно отступил на пол шага назад и выгнул бровь. Валя сделал паузу, давая словам осесть.

— У меня нет на тебя время. — Бросил Копейкин, но даже не попытался сделать вид, что чем-то занят.

— Знаешь, я могу понять Колядина. — Все же начал Костанак. — Могу понять Вахрушина, могу понять Святкина. Они… — Валя прикусил язык и ненадолго замолчал. — Скажем так: прежде чем что-то про них говорить, нужно прожить хотя бы день в их шкуре. У Жени отец убийца, брат – за наркоту сидит. Он злой, испуганный… но я понимаю, почему… И я, в общем-то, прощаю его…

— Ближе к делу. — Перебил Копейкин, едва не сбив его с мысли.

— Ближе к делу... Колядина нельзя назвать полной сволочью, хотя я, конечно, ненавижу его… Но ты, Копейкин… Ты – другой случай. Ты – сволочь. Самая настоящая. У тебя все есть: деньги, ум, отличная внешность… сестра, которая за тебя горой. И что ты делаешь? Вместо того, чтобы строить что-то, уже имея отличное начало, ты тратишь все свои силы на одно – пытаешься сделать так, чтобы кто-то рядом с тобой чувствовал себя еще хуже. Чтобы кто-то был еще ниже...

— Заткнись! — Резко, сквозь зубы, прорычал Копейкин.

— И знаешь, что в этом самом ужасное? Ты делаешь это не потому, что сильный. Ты делаешь это, потому что боишься...

— Я сказал, заткнись, урод! — Миша резко шагнул вперед и с силой толкнул Костанака в грудь. — А вот сейчас уже стоит ручками начать закрываться!

Валя пошатнулся, замолчал и сделал пару шагов назад, не отводя взгляда от Копейкина.

— ...потому что боишься, что кто-нибудь однажды узнает, какой ты жалкий, пустой, неуверенный и трусливый. Как Колядин, которого ты так не любишь, да? Ты презираешь в нем то, что боишься увидеть в себе.

Копейкин вновь замахнулся на него, но Костанак увернулся и продолжил говорить быстро-быстро:

— Только Колядин не был таким изначально! А ты – ты всегда был такой! Ты по природе такой! И не хочешь над собой работать! И поэтому! — Костанак выдохнул, еле сдерживая слезы. — Я ненавижу тебя больше всех! И я никогда-никогда не прощу тебя!

Валя бросился бежать, не оглядываясь.

Глава 11

Валя проснулсяот того, что в автобусе стал жертвой толкучки: пожилая женщина, не удержавравновесия, повалилась на него, мирно спящего.

Это былаконечная. Он неуверенно ступил на подтрескавшийся асфальт города, в котором былвпервые. Смешнее всего было то, что он не помнил, куда брал билет, а навигаторне работал, и поэтому Валя, как безумный пьяница, понятия не имел, гдеочутился. Впрочем, выяснять это у него не было ни желания, ни сил.

Ощущение«фальшивости» не пропадало. Теперь он лучше осознавал свои действия — понимал,куда хочет пойти, запоминал повороты, — но легче не становилось.

Кирпичныездания, облезлые фасады… Кто‑то курит у подъезда, смеясь; кто‑то всеми силами пытаетсязавести машину. Город вроде тот же, но вроде другой — и, кажется, здесь егоникто не знает… Валя немного побродил и вернулся на вокзал.

Голод сводил сума. Разбитый, измученный, он добрёл до привокзальной столовой и взялстандартный набор: суп с фрикадельками, компот, который он ненавидел, имакароны с пюре. Неприятный, белый больничный свет мучил его, и Валя дажепересел — забился в угол поскромнее, потемнее, где почти лицом к лицувстретился с потрёпанным бездомным. Мужчина, плотно одетый и замотанный двумяшарфами, дремал, но нисколько не смущал Валю своим присутствием.

Валя мелькомвзглянул на него и отвернулся к тарелке. Есть хотелось отчаянно, но, стоилоподнести вилку ко рту, как густая, тяжёлая тошнота подступила к горлу. Его невырвало – было нечем, но и поесть он так и не смог.

Пока онбезвольно ковырял еду, на него навалилась бешеная тревога. Вопрос ночлеганельзя было откладывать — сумерки превратились в холодную, мрачную ночь.

А главное —зачем он сюда приехал? Сколько ни думал, ответа не находил. Наверное, стоиловернуться, но одна мысль об этом вызывала мурашки. Лучше остаться здесь,заснуть рядом с бездомным, а потом, когда их выгонят, лечь под сугробы…

Он вспомнилмамино лицо. Она, должно быть, ужасно переживает. Но даже эта мысль незаставила его достать телефон.

За спинойхлопнула дверь — он вздрогнул. В столовую ввалились двое мужчин среднеговозраста, раскрасневшиеся, взбудораженные. Они громко топали, оставляя на полугрязные следы. Порыв ветра колыхнул объявление на стене: «требуется мойщикпосуды»…

В голове Валимелькнула навязчивая мысль — избавиться от телефона как можно скорее. Тогда еготочно никто не найдёт. Но хочет ли он этого на самом деле? Он тщательно протерглаза руками, откинулся на спинку — да что, черт возьми, вообще происходит?Валя знал, что все эти мысли ужасны, но не мог — или, вернее, не хотел с нимибороться.

Он замер, глядяв одну точку. Шум вокруг — разговоры, звон посуды, шаги — все это было где-тодалеко. И только сейчас до него в полной мере дошло: он один. Не просто внезнакомом городе — а по‑настоящему один, без опоры, без плана. И у него нет нималейшего представления, что делать дальше.

Валя встал,отнес почти полный поднос и отошел в сторону туалета. Он подошел к зеркалу ивнимательно посмотрел на себя, выдохнув.

— Я все ещездесь… — Сказал он самому себе, хлопая себя по щекам. — Еще здесь…

Он опустился накорточки, уперевшись спиной в дверь, и дрожащей рукой достал телефон. Экрантускло засветился – ровно 21.30, ноль пропущенных и несколько сообщений изшкольной группы. Валя неохотно открыл чат. Марк Малинов писал:

«ребят, политературе что задали на завтра?»

16.09

Спустя долгоевремя Ксюша ответила:

«стихотворениеучить»

20.18

Марк тут жеуточнил:

«какое?»

20.18.

И в чатеповисла тишина. Валя глубоко вздохнул, опустил голову и, посидев так минуту, сбольшим усилием напечатал:

«анчар»

Он выключилтелефон, достал симку и разломил ее пополам.

— Мама, прости...— Процедил он сквозь зубы.

Марк, жертваонлайн игнорирования, проверял телефон каждые две минуты – и сообщение Вали онпрочел почти сразу. На секунду его охватил чистый восторг: наконец‑то ответ! Онмашинально поставил огонёк, набрал «Спасибо!», но увидев «Анчар» в лицо, тут жепомрачнел. Выучить девять четверостиший за оставшийся вечер не представлялосьвозможным, особенно, если брать во внимание то, что речь идет о памяти Марка –рассеянного, постоянно отвлекающегося.

Марк откинулсяна подушку, и телефон скользнул по одеялу. Можно было написать Алисе Дмитриевнев личку, уточнить… но оправданы ли риски?

Учитьстихотворение совсем не хотелось – Марк был более, чем уверен, что несправится, а если и попробует выучить – то выучит плохо, запнется, опозорится,и все снова будут смеяться. И зачем ему тогда пытаться?

Он снова открылчат, чтобы прочитать сообщение снова. Может быть, ему вообще почудилось слово«анчар»? Может быть, Валя назвал что-то другое…

Марк вдругопустил брови – он кликнул на аватарку Вали, открыл его профиль. У Вали,конечно, не было фотографий с лицом – в основном он выбирал героев сериалов,аниме и прочего. Марк полистал их переписку. Там, среди мемов, которые Маркслал в одну сторону, и коротких «ок», нашлись и почти дружеские моменты: шуткипро физрука, обсуждение сериала, даже пара смешных голосовых.

В груди что‑тосжалось.

Марк стиснулзубы и быстро-быстро, почти не думая, набрал сообщение:

«Валя,привет. А ты стих учил? А нам давно его задавали? Я, блин, вообще не помню,чтобы Алиса его задавала… Ее можно будет уговорить, чтобы она два не ставила? Ато еще и этого не хватало. Я итак по всем предметам отстаю, меня только недавноклассная ругала»

Отправил. И тутже пожалел. Но удалять все же не стал.

Он повертелсяна кровати еще минут пять, а потом встал и прихватил со стола ноутбук, чтобыотвлечься – лишь бы ни о чем не думать и не учить стихотворение. Он то липрисел, то ли прилег – в общем, свернулся в какую-то нелепую позу, поставилноутбук в такое же нелепое положение и включил сериал. Что-то легкое,комедийное, со средней оценкой. Марк едва ли следил за сюжетом – но очень скороон действительно забыл и о стихотворении, и о Вале, и вот – уже долго листалтиктоки, глядя на экран ноутбука боковым зрением.

Тиктокивнезапно утихли, звук куда-то пропал, и Марк инстинктивно мотнулся на главныйэкран – и обнаружил, что ему звонят. Неизвестный номер. Опять вымогают деньги?Но Марк, признаться, любил болтать с мошенниками.

— Ало? — Тут жеответил он.

Ему ответилспокойный, но немного неуверенный женский и совсем не мошеннический голос:

— Марк? Этомама Вали. Извини, что поздно звоню. Хотела спросить, Валя с тобой?

Маркприподнялся, машинально пригладив свои волосы.

— А? Что? Нет,он не со мной… — Марк запнулся. — Я не знаю, где он… После школы его не видел…А что?

— Понимаешь, онобычно предупреждает, если задерживается. А сейчас уже больше одиннадцати… —Она сделала паузу, словно подбирала слова. — Ты ведь его друг, да?

Марк сглотнул.«Друг» — это, наверное, сильно сказано… Особенно теперь.

— Ну, мы…общаемся… — Пробормотал он, чувствуя, как краснеют уши. — Иногда… Я могу емунаписать, спросить, где он…

— Было быхорошо, — её голос чуть потеплел, — только, пожалуйста, сразу мне скажи, еслиответит. Не хочу его ругать, просто… хочу знать, что всё в порядке…

Марк вспомнил,когда в последний раз видел Валю – он побежал за ним на первый этаж, но тот ужевылетел из школы. Это было после второго урока, ровно после его ссоры сКопейкиным.

— Подождите… Авы сегодня его вообще не видели что ли?

— Не видела.Пришла с работы – его не было дома…

— Он… — сказалМарк неуверенно, — он ушел после второго урока.

Повислонедолгое молчание.

— Почему? — ееголос стал тревожнее. — Он говорил что-то? Что куда-то собирается?

Марк поджалколени, понимая, что сам направил разговор в это русло. Ему было страшноговорить о случившемся, но вина перед Валей, то, что он так и не догнал его –мучили его не меньше. Куча всего в нем перемешалось: и прошлая обида, и этиновые чувства и попытки мыслить рационально.

Ему казалось,что от его слов сейчас зависит многое.

И почему толькотак страшно рассказать про Копейкина?

— Он… — егоголос дрогнул, — …он ушёл после того, как с ним… ну… — Марк запнулся, думая,что сказать, чтобы не звучать обвинительно, но и не скрыть правду, — он сКопейкиным… поругался…

Он замолчал,вспоминая все до мелочей. Мама Вали тоже молчала. Не перебивала, не торопила —просто ждала. И от этого молчания стало ещё страшнее: будто она уже всё поняла,а он лишь подтверждает ее худшие опасения.

— Точнее… Я бысказал это Копейкин с ним поругался. — Он почти протараторил это. — Это ондоставал его. А Валя… он не отвечал. Просто встал и… ушёл. Я хотел пойти заним, но…не догнал.

— Доставал…как?

Марк закрылглаза.

— Обычно! —Марк сказал это с излишней эмоциональностью, опуская в глаза в пол. — Нуговорил ему всякое! Как и всегда…

Мама Валиопределенно испугалась его тона и спросила робко:

— Ты думаешь…он из‑за этого ушёл? Из‑за Копейкина?

— Я… — Маркснова запнулся.

И снова пожалелобо всем, что сказал. Кто он, чтобы оценивать, искать правых, виноватых? Он исам не ангел, и к тому же – он в ссоре с Валей… Как он может в чем-то обвинятьКопейкина, ведь где Копейкин, а где он? И если Миша узнает, что Марк что-товякнул про него… Чем это кончится?

ПодсознательноМарк понимал: молчать сейчас – это трусость. Но все же ему ужасно хотелосьбросить трубку. В горле пересохло.

— Я не знаю! — Вырвалось громче, чем он хотел.

Мама Вали всетакже молчала.

Маркчувствовал: она ждёт. Ждёт правды, а он не может её выдать — не потому,что скрывает, а потому что запутался.

Сказать –«из-за Копейкина»? Выдвинуть обвинение. А что, если он ушел не из-за него?Откуда Марк вообще может знать?

Он закрылглаза.

— Может… —пробурчал он, — …может, это просто… последняя капля? Я хотелпойти за ним. Честно. Но… Извините! Я правда не знаю! Я… Я могу ему написать!Простите, я не могу уже говорить… До свидания!

Марк наглобросил трубку, не дожидаясь ее ответа.

Литература былатретьем уроком. Колядин отчаянно пытался выучить стихотворение, качаясь настуле. Он весь сморщился, закрыл глаза и уши и, как безумный, повторял по себязлосчастные строчки Анчара. Учить ему предстояло еще долго – он начал за пятьминут до первого урока и за все время выучил только пять четверостиший. Доначала литературы было еще восемь минут.

В вискахстучало. Тукчарская внезапно повернулась к нему, хмурясь:

— А можнопотише? — Фыркнула она.

— ЗАТКНИСЬ,ЗАТКНИСЬ! — Прокричал Колядин на весь класс. Он открыл глаза и вцепился рукамив парту. — ОПЯТЬ ВСЕ ЗАНОВО!

— Выйди вкоридор, раз тебе тяжело… — предложила Ксюша, с трудом терпевшая его компанию.Она повторяла молча, по учебнику.

— Вот сама ивыйди! В коридоре — шумно! — Колядин снова зажал уши, забормотал быстрее, нослова сливались в невнятную кашу.

Тряпичкин тожеобернулся, обреченно выдохнув. Он посмотрел сперва на Катю, а потом – на Ксюшу.

— А у вас самихкак успехи? — Спросил он у девочек.

— Вроде бывыучила, — кивнула Ксюша, не отрываясь от страниц, — если не забуду отволнения.

— Ну… — Катяпожала плечами. — На четыре — если повезёт. И если она не спросит прокакие-нибудь… эпитеты.

— ДА ЗАМОЛЧИТЕВЫ УЖЕ! — Взревел Колядин.

— Сам замолчи!— Отмахнулась Катя. — Мы тоже повторяем!

— Выповторяете, а я, — Колядин погрозил кулаком, для убедительности схватив себя залокоть, — я – учу! Про что, блин, вообще этот дебильный стих!?

— Правильноговорить – стихотворение. — Поправила Ксюша. — И оно о пагубной власти одногочеловека…

Рядом с партойКсюши и Жени внезапно нарисовался Святкин. Вахрушин же поглядывал на них сосвоей первой. Олег с силой ударил руками по парте и спросил нарочито бодро иуверенно:

— Вы стихвыучили?

— ДА ЗАМОЛЧИ! —Не выдержал Колядин, сжимая кулаки.

Класс понемногустягивался вокруг их парты. Нина и Катя засмеялись. Вахрушин, который выгляделна редкость расстроенно, улыбнулся. Малинов, оставшийся на третьем ряду сМайским, лениво поднял голову. Прислушался, потом вдруг бросил:

— Колядин, тыне переживай. Я тоже ничего не выучил.

— Ну вот! —Развел руками Женя, словно обращаясь ко всем, кроме Марка, — А я бы могвыучить, если бы вы меня не отвлекали! А вы, выходит, нарочно меняподставляете. Хотите, чтобы я получил двойку на пару с Артемием Лебедевым!

Все засмеялисьи непроизвольно обернулись к Марку. Он удивлённо похлопал глазами.

— АртемиемЛебедевым? — Переспросил он, не понимая.

— Слушай… —Вмешалась Нина, прищурившись. — Отрасти бороду…

— И покрась еёв жёлтый. — Закончила Катя.

Все ненадолгозамолчали, посмотрели на Катю — и залились смехом. Тукчарская гордо улыбнулась,довольная своей шуткой. Колядин тоже хохотнул — коротко, нервно, — похвалилКатю с Ниной за изобретательность. Смех ещё дрожал на губах, но уже черезсекунду его лицо резко переменилось: брови сошлись к переносице, глазасузились.

— Да идите вывсе! — Рявкнул он, вскакивая. — Отстаньте от меня!

В ответ —лёгкий подзатыльник от Святкина. Тот, ухмыляясь, потянулся через парту, нарочнозадевая вещи Жени.

—Предлагаю мешать Колядину учить стих. — Объявил он громко, будто это была игра.— Кто со мной?

Катя с Нинойнаблюдали за перепалкой с выражением лёгкой скуки и любопытства, а Ксюша, невыдержав того, что Святкин, ленясь обойти ряд, тянется к Жене напрямую черезнее, вздохнула и вышла в коридор.

— Какие вы всескучные. — Бросил Святкин, провожая ее взглядом.

— Ты, я такпонял, стих тоже не выучил? — Спросил Тряпичкин.

Святкинплюхнулся на место Ксюши, закинув ногу на ногу.

— Да. — Онкивнул в сторону Марка, — Не хочу получать два на пару с Артемием Лебедевым.Так что ты, Колядин, стих тоже не выучишь.

— Устала я уже…— Протянула Катя, потягиваясь. — Кстати, вы вообще заметили? Костанака нет.

— Этопоследнее, что меня сейчас интересует. — Раздражённо протараторил Колядин. — Аты, Олег, иди к чёрту.

— Это месть. —Ответил Святкин.

— За что?

— За пятыйкласс.

Колядин замер,выгнув бровь.

— Чё?

— В пятомклассе, — продолжил Святкин, — нам задали сделать доклад по объектам ЮНЕСКО вРоссии. Я сделал доклад про египетские пирамиды, потому что не услышал, чтонужно делать про Россию. Но я сделал его. Я старался. И я надеялся, что меня неспросят. Но ты, шваль, узнал, что у меня пирамиды. И громче всех орал на уроке:«Спросите Святкина! Святкин хочет ответить!» И меня спросили. И поставили мнедва.

— Ты дебил? —Спросил Колядин после недолгого молчания. — Начнем с того, что я вообще такогоне помню.

— В смысле? Мыещё дрались потом.

— Ну ты точнопоехавший. Чё бы я с тобой дрался из‑за пирамид?

— Это я с тобойдрался. И не из‑за пирамид, а из‑за того, что ты меня сдал.

— Господи! —Воскликнула Катя, хлопая ладонью по парте. — Вы можете обсудить эту трагедиюгде‑то ещё?!

Вахрушин, доэтого молча наблюдавший со своей парты, вдруг произнёс:

— Странно, чтоКостанака нет… — он поглядел на пустое место рядом с собой, потом на часы, —стихи лучше вовремя сдавать…

АлисаДмитриевна зашла в класс и тут же осмотрелась. Первым делом ее взгляд метнулсяк первой парте второго ряда — и, когда она не обнаружила там Вали, сердцеёкнуло, а земля под ногами словно поплыла.

Дети оживлённоздоровались, перебрасывались шутками, но она, растерянная, едва находила в себесилы отвечать привычным тоном.

Она села застол и уткнулась в журнал. Буквы расплывались перед глазами. Случившеесяпозавчера не давало ей покоя: все эти два дня она только и думала о том, какбудет вести себя в школе, когда встретит его. Она допускала, что Валя может неприйти на урок, но изо всех сил старалась верить: судьба выберет другойсценарий.

АлисаДмитриевна глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. В конце концов, единичноеотсутствие Вали на уроке ещё ни о чём не говорило… Но она уже невольноготовилась к худшему.

— Что ж… —Начала она, проводя пальцем по строчкам журнала. — Сегодня вы у менярассказываете «Анчар». Кто первый?

— А как жевремя для повторения? — Спросил Вахрушин.

— Разве что двеминутки. — Сдержанно ответила она.

— АлисаДмитриевна! — Вдруг громко выкрикнул Колядин. — Знаете, вы сегодня так хорошовыглядите…

— Женя, тыхочешь пойти первым? — Спокойно перебила она, не поднимая глаз.

— Наверное, —неожиданно подключилась Тукчарская, глядя прямо перед собой, — Костанак быхотел. Но его сегодня почему‑то нет…

В классеповисла короткая тишина. Алиса Дмитриевна медленно подняла глаза на пустуюпарту.

— Да, —произнесла она наконец. — Его нет… — она нарочно оглядела весь класс, делаявид, что выискивает других отсутствующих, хотя сразу заметила, что все, кромеВали, в сборе. — Кого еще у нас нет…

— Остальные всена месте. — Бойко ответила Ксюша.

— А Костанакпочему отсутствует? — Спросила Алиса Дмитриевна как могла осторожно.

Ксюшапомедлила.

— Не знаю. —Ответила она. — Не говорил, не писал. Могу я ему написать.

— Напиши,узнай, — кивнула Алиса Дмитриевна, сжимая край журнала, — если болеет, то всяколучше поставить «б», чем энку…

Марк потупилвзгляд.

Копейкин грозноглядел в никуда, перебирая пальцы. Воротник его снова топорщился, но уже сдругой стороны. Фрося тоже выглядела уставшей – она сегодня даже не накрасилась.Не шевелясь, она скользила глазами по строкам «Анчара».

Близнецымолчали. От них веяло энергией такой недоброжелательной, что они спокойно могливызывать Алину Малярову на дуэль. Весь первый ряд теперь был окутан какой-тострашной, нечеловеческой аурой. Будто – стоит сказать лишнее слово – и тебе безлишних эмоций снесут голову с плеч.

Святкин на этомряду чувствовал себя чужим. Он легонько наклонился к Каролине и тихо-тихозашептал:

— Каролина, —он кивнул в сторону Копейкиных, — ты не знаешь, от чего близнецы сошли с ума?

Каролинаотрицательно покачала головой и нахмурилась.