Ряженье

Миша опустил руки, посмотрел на нее пристально, смахнув со лба мокрые волосы.

— Фрося. — Сказал он уже совершенно серьезно. — Я долго думал. Мы злились на родителей целую неделю. Оправдано злились. Но нельзя же так вечно… Ты так говоришь, будто они нам враги, — он говорил осторожно, без упрека, — а они просто... не знают, как иначе. У них у самих каша в голове. Папа смотрит на Раю и не видит себя. Мама смотрит на нас и видит... ну, я не знаю, кого… Папу. — Он горько улыбнулся. — Может, они не ругают меня, потому что мне и так досталось? Третье место, подвёрнутая нога... С меня, вроде как, и спросу нет. А ты... ты держишься. И они думают, ты выдержишь ещё и их упрёки.

— Я не хочу держаться! — Закричала она с какой-то обидой. — Я хочу, чтобы хоть что-то было по-настоящему. Не для оценок, не для галочки, не чтобы «не ударить в грязь лицом». Вот этот вальс... я его ненавижу. Но я бы его танцевала, если бы он был наш… А он стал еще одним полем боя. С Колядиным, с учителями, с тобой, когда ты уехал... Ну зачем, зачем обязательно устраивать Бристольскую резню? Даже сейчас, когда мы идем домой… И притворяемся, что у нас «хорошее настроение»!

Миша тут же поник. Он подошел к ней, развернул ее и крепко обнял, уже ожидая, что она оттолкнет его или расплачется, но ни того, ни другого ни случилось.

— Ладно. — Сказал он ей прямо в ухо. — Всё. С этого момента — никакого Бристольской резни. Мы тактично отступаем. Слышишь? Мы не участвуем в семейных разборках. Мы не Копейкины для галочки. Мы просто Фрося и Миша. И экзамены мы сдаем не для мамы с папой, а для себя. Вальс — если и танцуем, то только чтобы всех позлить. А родителей... мы их просто любим. И всё. А как они там — это их проблемы.

— А с Раей что? — Тихо, почти шёпотом, спросила Фрося.

— Раю мы любим за троих.

Они постояли так ещё с минуту. Снег покрывал их куртки белым налётом. Вскоре Фрося глубоко вздохнула и отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Ладно. — Повторила она, пытаясь улыбнуться. — Просто Фрося и Миша. А ты уверен, что у «просто Миши» хватит наглости, чтобы на всё и всех плевать?

— Уверен, — без тени сомнения ответил он, — у «просто Фроси» её всегда было больше, чем у меня, так что я буду за тобой повторять.

Уже после уроков Валя побродил между домов около получаса, а потом развернулся, чтобы сходить к морю. Он снова проходил мимо школы, как вдруг заметил Алису Дмитриевну, но она определенно не заметила его – и они столкнулись. Она едва не выронила сумку, а когда обернулась, Валя увидел ее лицо – неожиданно заплаканное. Он опешил.

— Алиса Дмитриевна?

Она была вся красная, тушь ее была размазана, и смотрела она не так, как всегда. В ее глазах читались искренние страх и тревога.

— Извини, что ты это видишь. — Сказала она дрожащим голосом, — У меня... сегодня рухнуло всё.

— Всё в порядке? — Тревожно спросил он, все еще держась на расстоянии.

— Нет, — сказала она, прикусывая губу, — у меня сломался замок в квартире. Я не могу попасть внутрь, а мне срочно-срочно нужно отправить пакет документов. В приёмную комиссию. До 18:00. Все бумаги… Все там… Я знаю, это звучит очень глупо… Но, черт, они сегодня перенесли все даты… Мастер будет только через три часа... Это моё поступление. Моя аспирантура. Если я не отправлю сегодня — всё, год к чёрту.

Валя посмотрел на нее растерянно-смущенно.

— Я бегала в школу, искала Виктора Сергеевича… — продолжила Алиса, — но он куда-то делся! На звонки не отвечает… Соседи сказали, что не могут помочь… А отец из города уехал, как на зло, хотя и он бы, наверное, с замком не справился…

— Как же так? И вы… — он запнулся и прикусил губу. — И только сейчас стало известно, что сегодня крайний день?

— Валя, я знаю, как глупо это звучит… — она тревожно забегала глазами по сторонам, и стала вытирать слезы. — извини, пожалуйста… Мне нужно идти…

Она уже приготовилась куда-то побежать, как вдруг Валя, сам того не ожидая, легонько коснулся рукава ее куртки:

— Алиса Дмитриевна… Я… У меня дедушка в замках соображает. По крайней мере – раньше соображал…

Валя одернул руку тут же, как произнес ее имя, да и вообще – с каждым словом он говорил все боязливее. По спине пробежали мурашки. Валя почувствовал смесь стыда, страха и тотального недоумения – от собственного жеста. Он явно не хотел говорить эти слова, они вырвались из него мистическим порывом. Жар залил его шею и щеки.

— Он... он не профессионал, конечно, — тут же запинаясь, поправился Валя, — но может... может, попробует?

Он смотрел на нее, ожидая увидеть ее вежливую, учительскую, отстраненную улыбку, которой она улыбалась его одноклассникам. Ему было ужасно страшно, что она отреагирует иначе, и в то же время он ужасно на это надеялся, от чего ему самому было не по себе.

— Правда? — Переспросила Алиса шепотом. Она сделала шаг к нему, сократив и без того крошечную дистанцию. — Валя, ты правда не шутишь? Ты спас бы мне... Ты не представляешь...

Стоило ей сделать шаг вперед, как Валя тут же почувствовал запах ее духов – цветочный, сладкий. От этого запаха его мысли окончательно спутались.

— Я... я не уверен, что он сможет... — Пробормотал он, не зная, куда деть свои руки.

— Но попробовать? — Она схватила его за рукав, как он ее минуту назад, но тверже. — Валя, просто попробовать…

— Хорошо, — выдохнул он, и сам испугался этого слова, — я... я позвоню ему. Скажу... — Он замялся, представив, как объясняет деду, кто такая Алиса Дмитриевна и почему она плачет у запертой двери. — Скажу, что нужно помочь... знакомой.

Алиса улыбнулась, смахнула слезы и стала многократно благодарить его, чем смущала еще больше. Валя, уже как в тумане, набирал номер деда, боясь, что рискует позвонить не туда из-за невнимательности и своего фатального смятения. Когда же послышались гудки, он вдруг поймал себя на мысли, что на этот раз надеется, что дед не ответит. Но он ответил, причем почти сразу. Валя пробормотал что-то невнятное, про «дверь», про «знакомую», стараясь не смотреть в глаза Алисе, которая, сжимая кулачки, наоборот – с надеждой и блеском в глазах смотрела на него. Дед каким-то образом быстро все срастил – он был человеком дела, спорить не стал и тут же спросил адрес.

— Алиса… — Выдохнул Валя, — адрес?

Она продиктовала адрес скороговоркою, и он повторил его еще быстрее. Дед что-то промычал, сказал, что скоро будет, и повесил трубку.

Валя глупо смотрел в пол, вновь не понимая, что происходит.

— Спасибо. — Сказала она, наклонившись чуть ли не к его уху.

Он рискнул взглянуть. Слезы Алисы высохли, она улыбалась, но улыбка была странной — слишком нервной, слишком резкой.

— Пойдем? — Спросила она. — Он же будет у подъезда. Надо встретить.

С неба падала снежная крупа, тут же превращаясь в жижу под ногами. Это была не зима и не весна, а какое-то промозглое, затянувшееся межсезонье.

Фрося и Миша, тем временем, уже вернулись домой. Но стоило Копейкиным переступить порог, как из гостиной послышались крики. Они переглянулись, притаились и стали осторожно, тихо, снимать верхнюю одежду, зажимаясь в углу, чтобы их не увидели. Родители ругались, и вдруг отец, надрывая горло, прокричал:

— Поздравляю, Алла! Твой ребенок – инвалид! Теперь официально!

Фрося прикрыла рот руками, коротко ахнув, и замерла в оцепенении. Миша почувствовал, как по спине пробежали мурашки, и выронил шапку – она беззвучно упала на пол.

— Пожалуйста, не говори такого при ней… — Пыталась ответить Алла Викторовна. — И аутизм – это не…

— А что такого? Все равно она ни черта не понимает! Ты, значит, нагуляла доченьку-красавицу, а я теперь ей врачей оплачивать должен!?

В проходе, за стеной, мелькнула Рая. Она стояла, прижимая в груди плюшевого зайца, и глаза ее были на мокром месте. Она пока не плакала, но внимательно наблюдала за перепалкой родителей.

— Она все понимает! — Вырвалось у Фроси прежде, чем она поняла, что сказала. Она вылетела из тени прихожей вся бледная. — Папа, она все чувствует, прекрати!

Отец резко обернулся, злой и почти красный.

— Что-то вы рано вернулись со школы. — Он фыркнул и повернулся обратно к жене. — Видишь? Подслушивают. Ты научила.

— Послушай. — Снова попыталась вставить слово Алла Викторовна. — Чего ты хочешь? Ты же знаешь, что Рая не виновата...

— Зато ты виновата! — Рявкнул он. Рая вздрогнула всем телом. — Виновата, что родила урода! Она не будет здесь жить. Забирай свое чучело — и прочь из моего дома!

Повисла секундная тишина, как вдруг раздался горький, жалобный звук — Рая застонала, заплакала, опустилась на пол, выронив зайца. Фрося кинулась к ней, встала рядом на колени и притянула сестру к себе.

— Вот видишь? — Прошептала Фрося, глядя на отца, сама едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. — Видишь?!

Миша, долю мгновения рассматривавший Фросю и Раю, вдруг сорвался с места и влетел в гостиную. Он встал между отцом и сестрами, заслоняя их собой. Алла Викторовна тоже оказалась позади него.

— Хватит! — Прокричал он, что было сил. — Прекрати! Никто никуда не пойдет! Ни Рая, ни мама! Это их дом тоже! Убирайся сам, если не можешь смотреть!

Отец на секунду опешил, но тут же побагровел. Он сделал резкий шаг вперёд.

— Ты как со мной разговариваешь, щенок?!

— Как следует!

Раздался короткий, хлесткий звук. Отец с размаху ударил Мишу по лицу. Удар был такой силы, что тот едва удержал равновесие и даже не успел подставить руку. Фрося и Алла Викторовна одновременно вскрикнули. Миша медленно поднял голову, глядя в глаза отцу, и отступил на пару шагов, чувствуя, как по щеке расплывается алое пятно. Алла Викторовна бегло оттянула его за руку.

— Что-то вы с сестрой в последнее время совсем от рук отбились... — Продолжил отец, смотря на свою руку, будто видя ее впервые. — ... Ходите тут, носы задрав. Ну‑ну. Давайте, расскажите мне, как надо жить. Как Раю воспитывать, что мне делать… Только вот одно непонятно: кто вы тут такие? Вы — никто. У вас все есть: крыша, одежда... денег я на вас не жалею, ничего вам не запрещаю. От вас требуется одно – соблюдать правила. А правила простые: учиться, помогать по дому, не лезть в чужие дела. А вы что делаете? Вместо учёбы — истерики. Вместо помощи — указания. — Он усмехнулся, глядя на Мишу. — А ты! Ты вместо того, чтобы тут умничать, лучше бы на соревнованиях не позорился! Третье место! Семь лет спорта — и бронзовая медаль?! На мои деньги!.. Десятый класс не набирают? Отлично. Отправлю вас в интернаты. В разные. Пусть вас там научат, что такое ответственность. А то привыкли, что папа всё решает…

У близнецов перехватило дыхание. Фрося вскочила, схватила всхлипывающую Раю на руки и рванула вверх по лестнице — спотыкаясь, цепляясь за перила, едва не падая на каждом шагу. Миша на долю мгновения замер, уставился на отца и пытался просчитать, насколько серьёзна угроза: может, это просто эмоции? Но глаза отца были ледяными, а поза — непоколебимой. Миша осторожно попятился в коридор, не рискуя повернуться спиной, и бросился вслед за сестрой. На бегу он подхватил с пола плюшевого зайца.

Фрося уже сидела на полу в комнате брата. Прижавшись к стене, она испуганно вглядывалась в коридор через узкую щель приоткрытой двери, дожидаясь Мишу. Когда он ворвался внутрь, они молча задвинули щеколду, опустились на пол и упёрлись спинами в дверь, усадив Раю между собой.

Снизу слышалась ругань, и Рая не переставала плакать. Миша смотрел куда-то перед собой, но взгляд его был расфокусирован, и он обгрызал кожу на большом пальце. Фрося четко пыталась успокоить Раю, гладила ее по голове, шептала какие-то присказки, стараясь не выдавать собственного страха.

— Тише, Раечка, тише… — Её голос звучал сдавленно, но она заставляла себя говорить мягко, напевно. — Вот увидишь, скоро всё закончится. Мы рядом, мы тебя не оставим…

Миша краем глаза следил за сестрами. Он хотел что‑то сказать — ободряющее, твёрдое, — но слова застревали в горле, и тогда Миша молча обнял Фросю и Раю.

Крики стали тише, и близнецы понадеялись, что они уже почти переждали, но вдруг в коридоре, на лестнице, послышались громкие, настойчивые шаги. Кто-то требовательно дернул ручку их двери.

— Дети, откройте! — Кричала Алла Викторовна жалобным, надрывным голосом. — Мне нужно забрать Раю…

— Заперлись? — Тут же послышался раздраженный голос отца.

— Миша, Фрося… — Снова заговорила мать, уже тише, почти шёпотом. — Откройте, не усложняйте…

Ручка задергалась еще яростнее, отец в коридоре выругался, и, судя по шагам – куда-то ушел. Однако не прошло и минуты, как он вернулся. Звякнул ключ, щелкнул замок. Дверь дёрнулась, ударив им в спины.

— В последний раз говорю! — Кричал отец, — Отойдите от двери!

Миша поднялся и навалился на дверь всем телом.

— Все еще не понимаешь, что стоит это прекратить? — Прошипел отец, толкая дверь сильнее. — Или тебе в интернат уже после весенних каникул хочется?

Миша опешил и на долю секунды ослабил спину и руки. Дверь с силой распахнулась, отбросив его в сторону. Отец стоял на пороге, тяжело дыша, и взгляд его скользнул по прижавшимся к стене Фросе и Рае, по Мише, поднимающемуся с пола.

— Цирк устроили. — Он сделал шаг внутрь, и его тень грозно легла на пол. — Я сказал — мать забирает ребёнка.

Алла Викторовна стояла в стороне, прикрывая рот рукой и нервно кусала губу.

— Нет! — Выдохнула Фрося, закрывая Раю собой.

Отец грубо оттолкнул её плечом, наклонился и вырвал Раю из её рук. Девочка забилась в истерике, пытаясь ухватиться руками за Фросю.

— Отдай её! — Крикнул Миша, делая порывистое движение вперёд.

Отец резко развернулся к нему, снова занося руку.

— Подойдёшь — Получишь по полной! Хватит ныть! — Он отступил к двери, утягивая за собой Раю. — Всё!

Алла Викторовна на секунду задержалась в проёме. Её взгляд скользнул по детям — виновато, беспомощно. Она открыла рот, будто хотела что‑то сказать, но не нашла слов. Только кивнула едва заметно. И тут же исчезла. А когда они с отцом оба вышли из комнаты – дверь захлопнулась. Последовал щелчок — на этот раз замок повернули снаружи.

В полутьме Миша посмотрел на Фросю, Фрося – на Мишу. Она тихо заплакала, обнимая колени, а Миша опустился на пол рядом. Они совсем не разговаривали. За дверью, кроме криков Раи, послышались шаги, приглушённые голоса, а потом — звук захлопнувшейся входной двери. Миша зажмурился, протер лицо руками докрасна. Они с Фросей просидели на полу у кровати еще минут пять, пока замок вновь не щелкнул. Отец снова возник у двери, и струйка света из прихожей вылилась на пол, осветив измученных своим горем Фросю и Мишу.

Отец прошел в комнату, не глянув на них, и подошел к шкафу. Миша вздрогнул и приподнялся, мгновенно осознав, что к чему.

— Папа, нет… — Жалобно протянул он, чувствуя, как едва сдерживает слезы. — Ну это зачем… Зачем?

Он не обернулся, открыл шкаф и грубо выхватил с нижней полки коньки.

— Взрослеть пора. — Рыкнул он. — Пора заниматься чем-то другим. Неземных способностей к фигурному катанию я у тебя не наблюдаю. И я всегда был против катка. Если тебя мама на лед поставила – это ничего не значит. Не мужской это спорт.

— Папа… Я… Я стараться могу лучше… Я могу лучше. Я тренироваться могу больше, если ты… если ты этого хочешь?

— Поздно тебе стараться. Что-то я не много знаю фигуристов, кто семью бы кормил после двадцати лет. Удивительно – но их карьера, как правило, заканчивается в шестнадцать, а то и в четырнадцать. Есть, конечно, и те, кто постарше – но это одаренные, таланты. Это не про тебя.

Он повернулся к выходу. Миша, свозь глухие рыдания, сделал последнюю, отчаянную попытку — рванулся вперёд и ухватился за ремень чехла:

— Пожалуйста!

Отец, не оборачиваясь, резко дёрнул чехол на себя и вышел. Дверь в комнату на этот раз он не стал закрывать. Миша упал на колени, давясь слезами и горько глядя ему в след, и схватился пальцами за краешек ковра. Фрося подползла к нему и накрыла его собой, прижавшись лбом к его виску – их слезы смешались в один цельный ручеек.

— Всё забрал... — Выдохнул Миша. — Всё... И Раю... И коньки... Я... я даже слова сказать не смог... Опять...

Он замолк, давясь собственным бессилием. Фрося прошептала ему в ухо, горячо и отчаянно:

— Мы вернём ее обязательно. Обязательно...

Они еще недолго молчали, как вдруг Фрося спросила:

— Он это серьезно, про интернат?

Копейкин застыл.

— Я не знаю... не знаю... — Миша сжал её руку так, что ей стало больно, но она не отняла её. — Но тебя я точно не отдам...

Они оба знали — это были просто слова.

Фрося молча встала, и, едва переставляя ноги, стащила с кровати большой шерстяной плед, подвинула стол. Дрожащими руками натянула одеялко, соорудив детский, смешной шатер. Миша не смотрел на нее — он сложил голову на колени и закрылся от всех руками. Фрося подползла к нему и, не говоря ни слова, обняла за шею.

— Иди сюда. — Выдохнула она. — Пожалуйста.

Миша позволил ей втянуть себя в их импровизированное укрытие, и они, забившись в дальний угол, сели полулежа, обнявшись.

— Помнишь, мы в детстве такие шалаши строили? — вдруг прошептала Фрося. Её пальцы всё ещё сжимали его рукав.

Миша кивнул, а потом попытался улыбнуться.

— Да… Что-то мне кажется, что «просто Миша» не смог плевать всем и вся в лицо…

— Что ж… — Фрося прижалась к нему сильнее, закрывая глаза. — Просто Фрося тоже…

Вдруг Фрося отстранилась ровно настолько, чтобы разглядеть его лицо в полумраке их укрытия. Её пальцы осторожно коснулись его щеки, точно в том месте, где застывало багровое пятно.

— Тебе больно? — Прошептала она, и в её голосе снова задрожали слёзы, но теперь — от беспокойства. — Он тебя так... Я испугалась...

Миша ответил не сразу. Он лишь бессильно ткнулся лбом в её плечо, пряча лицо.

— Ничего... — Выдавил он наконец. — Не бойся... Со мной всё... нормально...

За окном сгущались сумерки.

Прошло ли десять минут, прошел ли час? Валя уже совсем запутался. Он елозил носком ботинка по земле, вырисовывая четкие, ровные фигуры, пока они стояли у ее подъезда. Алиса то проверяла телефон, то крутила головой, и ничто не могло спасти Валю от всепоглощающей неловкости и уже подступавшего сожаления за содеянное.

За углом нарисовалась знакомая фигура с неспешной, твердой походкой. Дед, Николай Иванович, нес в руке старый, смешной саквояж, откуда торчали какие-то рукоятки и прутья. Алиса вопросительно посмотрела на Валю, и тот едва заметно кивнул.

Николай Иванович оценил глазами сцену: растерянного внука и стоящую рядом девушку с неестественно блестящими глазами. Его пронзительный взгляд задержался на Алисе на секунду дольше, чем нужно было в рамках приличия.

Реакция Алисы была театральной – ее лицо заиграло подобострастной живостью.

— Здравствуйте! — Радостно сказала она. — Огромное вам спасибо, что пришли!

Она сделала шаг навстречу, но дед отступил на полшага назад, не протягивая руки и не меняя выражения лица.

— Валина… знакомая? — Наконец произнес он, обращаясь то ли к Алисе, то ли к Вале. Взгляд его прыгал по обоим.

У Вали закружилась голова.

— Ага… — Пробормотал он в ответ, глядя куда-то ему в сапоги. — Это… Алиса… Подруга…

Дед посмотрел на него с недоверием, но пожал плечами и фыркнул.

— Так… — Сказал он, глядя на Алису. — Показывай, где тут у тебя замок сломался.

Он больше не стал ничего спрашивать, и все трое прошли в подъезд – Алиса жила на первом, так что идти долго не пришлось.

Он сел на корточки, поставил сумку к двери и принялся ковыряться в замке. Алиса замерла в почтительном молчании. Валя же стоял по стойке смирно – ему казалось, что дед смотрел на него, даже когда тот очевидно был развернут к нему спиной. Процесс «взлома» занял не больше пяти минут – вскоре раздался щелчок.

— Готово. — Сказал он, собирая инструменты. Он вытер руки о старую тряпицу из кармана и снова посмотрел на Валю. — Телефон не выключай. Не задерживайся.

Николай Иванович не стал ждать благодарностей и пошел прочь.

— Сделано! — Обрадовалась Алиса, и на ее лице снова проступила смесь маниакальной паники и восторга. Она бешено впорхнула в прихожую, резко и быстро, как будто боялась, что дверь снова захлопнется. — Спасибо, спасибо, Валя, я сейчас, одну секунду!

Она исчезла в глубине квартиры, и Валя услышал ее торопливые шаги, шуршание бумаг. Он остался стоять на пороге, как вкопанный — переступить эту черту было страшнее, чем спрыгнуть с крыши. Он видел краешек прихожей — аккуратные полки, комнатные растения, висящее пальто, зеркало в тонкой раме… Но в этом мире ему точно не было места.

Прошла минута, другая. Его начало бить мелкой дрожью. Он не понимал, стоит ли уйти, или же ей еще что-то от него нужно.

И тут она снова мелькнула в дверном проеме, вся запыхавшаяся. Заметив его, она остановилась и уставилась на него широко раскрытыми глазами.

— Валя! Ты все еще здесь? — Спросила она счастливо. — Я все отправила! И… — Она сделала шаг назад, внутрь квартиры, и махнула рукой, приглашая. — Заходи, прошу тебя! Я хоть чаем тебя отблагодарю, как человека!

Сердце снова защемило. Все логичные доводы — «нельзя», «неудобно», «странно» — рассыпались в прах.

— Да ладно… — Пробормотал он сипло. — Не надо…

— Прекрати. — Она рассмеялась. — Хотя бы на пять минут, чаю попьем, я настаиваю.

Сопротивляться стало глупо, невежливо. Валя опустил голову, спрятался за волосами и робко-робко переступил порог. Оказавшись в квартире, он нервно сглотнул, хотя еще даже не поднял глаз, чтобы осмотреться. Что-то щелкнуло в нем в этот момент.

Весь ее дом пах сладко, как ее духи.

Оказавшись на кухне, он сел на самый краешек стула, и они приступили к привычной, незамысловатой «чайной церемонии». Радость Алисы постепенно утихала, и от этого становилось еще более неловко. Они говорили спокойно. Алиса все больше приходила в себя и становилась похожа на себя прежнюю – такую, какой была с ним в музее.

Каким-то образом, когда он уже собрался уходить, она утянула его в зал. Валя заметил на ее столе пачку школьных тетрадей – и от этого в горле встал ком на ряду с ощущением, что он определенно делает что-то неправильное. Так быть не должно. И он здесь явно лишний. И это было ясно еще до того, как он ступил сюда, но теперь – когда ступил, вырваться назад стало не легче. Все казалось ему каким-то странным, волшебным, ненастоящим. Потому что так – определенно быть не должно.

Валя поддерживал диалог, но сам не слышал, что говорил. Речь лилась складно, машинально, а голова была занята попыткой распутать эти неестественные ощущения. Он даже не заметил, как они оказались на диване — на разных краях.

Валя инстинктивно жался к краю дивана, как вдруг Алиса пододвинулась ближе:

— Расслабься. — Сказала она тихо, но властно. — Тебе не нужно здесь напрягаться.

Она протянула к нему руку и кончиками пальцев провела по его костяшкам, внимательно следя за его реакцией.

Валя вздрогнул, но не одернул руку.

— Видишь? — Она почти прошептала, приближаясь. Её дыхание обожгло его щёку. — Всё хорошо.

Валяневольно поднял руку и коснулся ее запястья — не смог с собой совладать.Слабый, робкий, вопросительный жест. Он надеялся, что она улыбнется, но онавдруг переменилась в лице — стала серьезной, на вид — почти жестокой. Алиса посмотрела ему прямо в глаза.

Однаеё рука схватила его за затылок, впиваясь в волосы, резко притягивая его ксебе. Другая — уперлась ему в грудь, прижав к спинке дивана.

Онапочти что коснулась его губ своими. Алиса будто воровала его дыхание, его мысли,остатки его воли. Валя не отвечал — все его тело сковало.

Алисаоторвалась так же резко, как и начала. Её глаза блестели, влажные губы былислегка приоткрыты. Она смотрела на его потерянное, испуганное лицо, на егодрожащие руки и вдруг сказала, с лёгкой усмешкой:

—Ну вот. Не так уж и страшно, правда?

Валя,тяжело дыша, смотрел на нее глупо, будто и вовсе не видел ее перед собой. В егоглазах стоял детский, неприкрытый страх. Всё пытаясь осознать случившееся, онперебирал мысли одну за другой: «учительница... сделала это... », но они никакне могли собраться в адекватную, достоверную картинку.

Он сделал резкий, судорожный вдох, как человек, только что вынырнувший из ледяной воды, и отпрянул инстинктивная словно коснулся раскаленного железа. Его спина с глухим стуком ударилась боковушку дивана.

Он поднял руку и тыльной стороной ладони грубо протер свои губы, пытаясь стереть её прикосновение, её запах, её вкус.

— Зачем? — Прошептал он голосом, полным такого недоумения и ужаса, что ему самому стало не по себе. — Зачем вы это сделали?

Он вскочил с дивана и резкими, неуклюжими движениями понёсся в коридор, спотыкаясь о ковер.

Уверенность Алисы мгновенно сменилась паникой. Это точно была не та реакция, которую она хотела увидеть.