Вернуть дракона. Цена запретной любви

Кричала. А потом обняла так крепко, что он ещё долго жаловался бы на мои ведьмовские замашки.

Но Саэрд не соврал.

— Где мы? — спросила я.

Он посмотрел на бескрайнее поле.

— В Межелесье.

Я нахмурилась.

— Межелесье? Но это…

— Граница между мирами.

— Между живыми и мёртвыми?

— Примерно.

Я огляделась, высокая трава мягко колыхалась, лепестки роз продолжали плыть над нами, вдали, на самом краю горизонта, мерцала тонкая золотая полоска света.

— Здесь красиво.

— Да.

— И ты всё это время находишься здесь?

Он не ответил сразу.

— Большую часть времени.

Я схватила его за руку.

— Значит, здесь есть дорога обратно.

Саэрд посмотрел на наши пальцы.

— Как ты сюда попала?

— Через холст.

Он резко поднял голову.

— Какой холст?

— Оставшегося Следа. Варшэн дал мне его вместе с краской и кистью. Правда, он ужасно дорого обошёлся, но я решила, что…

— Ты ходила к Варшэну?

Я осеклась, Саэрд выглядел совершенно иначе, исчезло мягкое выражение лица.

Он выпрямился.

— Иврея, что именно ты сделала?

Я невольно отступила.

— Нарисовала возвращающий круг.

— Полностью?

— Почти. Последняя линия замкнулась сама. А потом появился отпечаток твоей руки.

Он закрыл глаза, очень медленно выдохнул.

— Проклятье.

— Я тоже была рада тебя увидеть.

— Это не шутки.

— А я и не шучу!

Он открыл глаза.

— Ты не должна была сюда приходить.

Слова ударили неожиданно сильно, я отпустила его руку.

— Что?

Саэрд потянулся ко мне, я отстранилась.

— Повтори.

— Иврея…

— Нет, повтори. Я хочу убедиться, что правильно тебя услышала.

Он помолчал.

— Тебе нельзя возвращаться в Межелесье.

Я рассмеялась. Сухо и без всякого веселья.

— Вот как.

Саэрд нахмурился.

— Не смотри на меня так.

— А как мне смотреть? С благодарностью? Я три ночи писала заклинание, почти не спала, потратила все деньги и наконец нашла тебя. А ты заявляешь, что мне не следовало приходить.

— Потому что это опасно.

— Для кого?

— Для тебя.

— Какая неожиданность.

Я отвернулась, грудь болезненно сжало, мне захотелось ударить его, не сильно, ровно настолько, чтобы он понял, как сильно я злюсь, но вместо этого я обхватила себя руками.

— Ты ведь так и не изменился, — сказала я. — Даже здесь.

Саэрд молчал.

— Всё решаешь сам. Уходишь, когда считаешь нужным. Скрываешь опасности. Объясняешь мне, что лучше, а чего делать нельзя. А потом исчезаешь, и я должна как-то жить с последствиями твоих прекрасных решений.

— Я не собирался умирать.

Я резко обернулась.

— Но ты знал, что можешь!

Он замер.

— Что?

— Ты знал. Я поняла это ещё до твоего ухода. Поэтому и пыталась выяснить, что происходит у перевала.

Саэрд отвёл взгляд. Я медленно подошла к нему.

— Значит, правда.

Он провёл рукой по волосам.

— Иврея, там было слишком многое поставлено на карту.

— А я?

Он посмотрел на меня.

— Что?

Горло сдавило, я заставила себя договорить.

— Я тоже была поставлена на карту? Или обо мне ты просто забыл?

Саэрд побледнел, несколько мгновений он смотрел на меня, будто я ударила его, потом шагнул ближе.

— Я думал о тебе каждую минуту.

— Тогда почему ничего не сказал?

— Потому что не хотел, чтобы ты пошла за мной.

— Ты не имел права решать за меня!

— Я знал, что ты попытаешься помочь.

— Разумеется! Я же тебя любила!

Я закрыла лицо руками.

— Господи…

Саэрд обнял меня, на этот раз я не сопротивлялась, просто стояла, прижавшись лбом к его груди.

— Я и сейчас люблю, — прошептала я. — Так сильно, что иногда хочется тебя возненавидеть. Ты хотя бы понимаешь, как это мучительно?

Его рука медленно скользнула по моим волосам.

— Понимаю.

— Нет. Ты здесь. Ты знаешь, что с тобой произошло. А я осталась в нашем доме, где каждая вещь напоминает о тебе.

Слова полились сами, я давно хотела кому-нибудь это рассказать, но никто не мог понять. Все говорили одинаковое, время поможет, тебе нужно отвлечься, он бы хотел, чтобы ты была счастлива.

Откуда они знали, чего хотел Саэрд? Они даже не представляли, как он сердился, если ему подавали холодный завтрак.

— Я до сих пор не могу убрать твою одежду, — призналась я. — Вчера нашла в кармане плаща орехи, которые ты купил на рынке. Представляешь? Они уже совсем высохли. А я стояла посреди комнаты и плакала над этими дурацкими орехами.

Саэрд крепче обнял меня.

— Любимая…

— И твоя чашка стоит на полке. И сапоги возле двери. И сковорода висит там же, хотя я её ненавижу.

Он тихо хмыкнул, я подняла голову.

— Ты смеёшься?

— Немного.

— Очень смешно, правда?

— Просто я всегда подозревал, что однажды ты всё-таки признаешься, как сильно ненавидишь эту сковороду.

Я всхлипнула и неожиданно рассмеялась.

Он улыбнулся.

Та самая улыбка, чуть насмешливая, тёплая, от которой у меня раньше неизменно слабели колени, даже когда я была на него ужасно зла.

Я коснулась его лица, провела пальцами по щеке, он повернул голову и поцеловал мою ладонь, обычное движение, такое знакомое, что сердце болезненно сжалось.

— Саэрд…

Он наклонился, коснулся моей щеки тыльной стороной пальцев, я помнила эту привычку, перед поцелуем он всегда делал именно так, словно сначала хотел убедиться, что я не отвернусь, я сама потянулась к его губам.

Поцелуй получился коротким, неловким, я слишком сильно сжала его воротник, а он, кажется, боялся прижать меня ближе, потом Саэрд обнял меня за талию и поцеловал снова.

Я закрыла глаза, губы у него были тёплые, настоящие. Он целовал меня так, как делал это дома, когда мы оставались одни после долгого дня: без спешки, внимательно, иногда едва касаясь губ, будто хотел продлить каждое мгновение. Я прижалась к нему.

Пальцы сами нашли знакомое место у него на затылке, Саэрд тихо выдохнул, потом обхватил моё лицо ладонями, я чувствовала, что он тоже скучал, по тому, как крепко держал меня.

Как снова и снова касался губами моего лба, щеки, виска и на мгновение уткнулся лицом в мои волосы.

— Я так скучала, — прошептала я.

Он не ответил сразу, только сильнее прижал меня.

— Знаю.

— Нет, не знаешь.

Он чуть отстранился, посмотрел мне в глаза.

— Тогда расскажи.

Я всхлипнула.

— Каждый вечер я думаю, что сегодня ты точно придёшь. Иногда даже слышу твои шаги. Бегу к двери, открываю… А там никого.

Саэрд болезненно поморщился.

Я продолжала:

— И самое ужасное, что я уже знаю — тебя там не будет. Но всё равно открываю. Каждый раз.

Он опустил голову, его лоб коснулся моего.

— Прости меня.

Я закрыла глаза.

— Не хочу твоих извинений.

— Тогда чего ты хочешь?

Подняла на него взгляд.

— Домой.

Он замер.

— Хочу, чтобы ты вернулся домой, — сказала я. — Чтобы снова разбрасывал свои вещи, спорил со мной, просыпался ночью и проверял, не замёрзли ли у меня ноги. Я даже согласна, чтобы ты опять купил какую-нибудь совершенно ненужную громадину и поставил посреди кухни.

Уголок его рта дрогнул, но улыбка быстро исчезла.

— Иврея…

— Я знаю, что ты скажешь. Что это невозможно. Что существуют какие-то законы магии. Что я должна смириться. Но ведь я уже здесь, Саэрд. Значит, не всё потеряно.

Он посмотрел куда-то за моё плечо, я обернулась.

Серебряная трава постепенно меняла цвет.

Не вся. Только возле наших ног.

Золотистый свет неба стал слабее, а несколько лепестков роз замедлили движение, один коснулся моей руки и растаял, оставив на коже крошечную серебряную искру.

— Что происходит? — спросила я.

Саэрд осторожно взял меня за плечи.

— Тебе пора просыпаться.

Я похолодела.

— Нет.

— Иврея…

— Нет, пожалуйста. Только не сейчас.

Он посмотрел на меня с такой нежностью, что я едва выдержала.

— Ты не можешь оставаться здесь долго.

— Почему?

— Потому что ты живая.

— А ты?

Он помолчал.

— А я уже нет.

Я покачала головой.

— Мне всё равно.

— Мне нет.

Я вцепилась в его рубашку.

— Ещё немного. Пожалуйста. Хотя бы несколько минут.

Он обнял меня. Прижал к себе, словно пытался удержать от невидимого течения.

Я почувствовала, что трава больше не касается моих ног.

Посмотрела вниз. Мои ступни становились прозрачными.

Сквозь них просвечивали серебряные стебли.

— Саэрд!

— Смотри на меня.

Я подняла голову, он держал моё лицо в ладонях.

— Послушай внимательно. Когда проснёшься, не пытайся повторить заклинание.

Я замотала головой.

— Нет.

— Не трогай холст.

— Я его не брошу.

— Иврея, ты не знаешь, что именно открыла.

— Тогда расскажи!

Он сжал челюсти.

— Я не могу сейчас объяснить всё, что происходит в Межелесье. Но обещаю, что ты не должна платить за мои ошибки.

Я почувствовала, как внутри поднимается прежняя злость.

— Опять решаешь за меня?

— Я прошу тебя.

— А я прошу вернуться!

Он замолчал.

Потом медленно погладил меня по волосам.

— Я пытался.

Я застыла.

— Что?

Саэрд отвёл взгляд.

— Здесь есть дороги. Иногда они появляются, иногда исчезают. Я искал ту, что ведёт обратно.

— И?

— Каждый раз оказывался в этом поле.

Я посмотрела на бесконечную серебристую траву, лепестки роз и странное небо, в котором одновременно жили закат и рассвет.

Красивое место.

Невероятно красивое.

И вдруг мне стало страшно от мысли, что он находился здесь один.

Все сорок семь дней без возможности выйти за пределы этого прекрасного поля.

— Ты всё это время искал дорогу? — тихо спросила я.

Саэрд кивнул.

— Сначала.

— А потом?

Он посмотрел на меня.

— Потом понял, что не всякую дверь можно открыть изнутри.

Я обхватила его лицо ладонями.

— Тогда я открою снаружи.

Он закрыл глаза.

— Иврея, пожалуйста…

Я поцеловала его, не дала договорить.

Мне хотелось запомнить вкус его губ, тепло кожи, тяжесть ладоней на моей спине.

Хотелось унести с собой хотя бы это.

Саэрд ответил на поцелуй.

Но через несколько мгновений я почувствовала, что его руки больше не держат меня так крепко.

Не потому, что он отпустил.

Моё тело исчезало, я вскрикнула и попыталась прижаться ближе.

Он опустился вместе со мной на колени, прямо в серебряную траву.

Лепестки медленно плыли вокруг.

— Не уходи, — попросила я.

Саэрд обнял меня.

— Это ты уходишь, любимая.

— Тогда удержи.

Он тяжело выдохнул.

— Если бы я мог…

Я закрыла лицо у него на груди.

И снова заплакала.

Саэрд гладил меня по волосам.

— Ты должна жить дальше, Иврея.

Я всхлипнула.

— Не говори так.

— Ешь нормально. Спи по ночам. Вернись к своим травам, к работе. Сходи к старой Эльвир, она ведь всё время просила тебя помочь с садом.

Я подняла голову.

— Ты сейчас серьёзно?

Он попытался улыбнуться.

— Да.

— Я исчезаю у тебя на руках, а ты предлагаешь мне заняться клумбами соседки?

— У неё очень плохие розы.

Я невольно засмеялась сквозь слёзы.

— Ты невыносим.

— Знаю.

Саэрд поцеловал меня в лоб.

Потом в щёку.

Я обняла его за шею.

— Скажи, что я ещё увижу тебя.

Он замер.

— Саэрд.

Его глаза блестели, он смотрел на меня долго, словно пытался найти слова, которых у него никогда раньше не было.

— Я очень хочу, чтобы ты была счастлива.

Я покачала головой.

— Это не ответ.

Он опустил взгляд.

— Знаю.

Я почувствовала, как исчезают пальцы, потом руки.

Саэрд всё ещё обнимал меня, хотя держать уже было почти нечего.

Я видела, как дрожит его челюсть.

Как он с усилием сглатывает.

Мой сильный, упрямый, невыносимый дракон.

Который никогда не боялся врагов.

Который мог подняться над горами и заслонить собой солнце. Сейчас он сидел посреди поля и не мог удержать меня даже на несколько лишних мгновений.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Голос прозвучал глухо, я заплакала ещё сильнее.

— Тогда возвращайся.

Он коснулся моего лица. Его пальцы стали почти невесомыми.

— Не приходи сюда больше, Иврея.

Я смотрела на него сквозь слёзы.

— Ты ведь знаешь, что я не послушаюсь.

Он слабо улыбнулся.

— Именно поэтому и прошу.

Я хотела ответить, сказать, что он ещё пожалеет о своих запретах и я обязательно найду способ, мы снова будем вместе, даже если мне придётся переписать все ведьмовские книги мира.

Но голос пропал, Саэрд наклонился и поцеловал меня в последний раз.

Я ещё чувствовала его губы, слышала дыхание, видела янтарные глаза совсем близко, потом поле начало отдаляться, серебряная трава, розовые лепестки, его лицо.

Саэрд остался на коленях, он больше не пытался меня удержать, только смотрел вслед и перед самым пробуждением я увидела, как он закрыл лицо ладонями.

Я проснулась от собственного плача, подушка была мокрой, за окном светило утреннее солнце. На улице шумели торговцы, где-то неподалёку смеялись дети.

Я лежала неподвижно, несколько минут пыталась убедить себя, что всё произошедшее было сном.

Слишком настоящим.

Потом подняла руку к лицу, на щеке оставалось ощущение его прикосновения, я закрыла глаза, попыталась вспомнить запах его кожи.

Дым, горькие травы, тёплая рубашка.

Я чувствовала всё так отчётливо, будто Саэрд только что вышел из спальни.

И от этого одиночество сделалось ещё мучительнее.

Я повернулась на его половину кровати, провела ладонью по простыне.

Холодная.

Конечно.

Я вдруг рассердилась.

Так сильно, что села на постели и швырнула подушку в стену.

— Проклятый ты дракон!

Подушка упала на пол, я схватила вторую, но бросить уже не смогла, прижала к груди.

— Как ты смеешь просить меня жить дальше? — прошептала я в пустоту. — После всего, что мы собирались сделать?

Мы ведь планировали столько всего, дом возле моря, путешествие к северным озёрам.

Сад, в котором я хотела выращивать редкие травы, а Саэрд — обязательно посадить фруктовые деревья.

Он даже говорил о детях, однажды, совершенно неожиданно, спросил, будут ли наши дети упрямыми.

Я ответила, что непременно.

Он вздохнул и сказал, что тогда нам стоит сразу построить дом побольше, чтобы было куда прятаться во время семейных ссор.

Я тогда смеялась.

А теперь сидела на кровати и думала о детях, которых у нас никогда не будет.

О маленьких руках, первых шагах, о том, как Саэрд, наверняка совершенно беспомощный перед младенцем, пытался бы научиться держать его правильно.

Он был бы замечательным отцом.

Нетерпеливым.

Ворчливым.

До смешного заботливым.

Я прижала подушку к лицу.

— Ты не имел права, — прошептала я.

И долго плакала, не пытаясь остановиться.

Потому что впервые за сорок семь дней мне казалось, что плачу я не только по умершему мужчине.

Я оплакивала всю нашу жизнь, которая так и не успела случиться.

Когда слёзы наконец закончились, я поднялась.

Умылась, расчесала волосы, переоделась в чистое платье, потом спустилась на кухню и заставила себя съесть кусок хлеба с сыром.

Саэрд велел питаться нормально, в этом я могла его послушаться, во всём остальном он, разумеется, мог отправляться к чертям со своими советами.

Я налила себе чай, по привычке достала вторую чашку, поставила на стол.

Посмотрела и впервые не стала убирать обратно.

Пусть стоит. Я ещё собиралась с ним позавтракать, пусть даже ради этого придётся разбудить половину древних ведьм, разобраться во всех законах Межелесья и выслушать очередную лекцию Варшэна.

Допив чай, я вернулась в рабочую комнату.

Холст стоял на прежнем месте, золотистая чешуя мерцала в утреннем свете, отпечаток мужской ладони оставался в центре.

Я подошла ближе, коснулась его, ткань была прохладной, но краска по-прежнему не высохла.

Долго рассматривала узоры, пытаясь понять, что именно удалось сделать во время ритуала.

Заклинание должно было вернуть Саэрда, вместо этого оно привело меня к нему.

Значит, я ошиблась где-то в последовательности знаков или сам закон возвращения оказался сложнее, чем писал Варшэн.

Я собиралась выяснить.

Взяла чистый лист бумаги, записала всё, что помнила о Межелесье.

Серебряная трава, красные лепестки роз, небо между закатом и рассветом, тёплая кожа Саэрда, его слова о дороге, которую невозможно открыть изнутри.

Последнюю фразу я подчеркнула дважды, потом ещё раз посмотрела на холст.

— Значит, дверь, — пробормотала я. — Тебе нужна дверь.

Я уже потянулась к книжечке Варшэна, когда заметила кое-что странное, у основания мольберта лежал лепесток розы.

Тёмно-красный, бархатистый, совершенно настоящий.

Я присела, осторожно подняла его.

Лепесток был прохладным и пах свежими цветами. На мгновение мне показалось, что где-то совсем рядом снова слышится дыхание Саэрда.

Я закрыла глаза.

— Я тебя найду, любимый.

Потом открыла шкатулку, где хранила самые дорогие воспоминания, там лежали его старый перстень, маленькая медная монета из нашей первой совместной поездки и ленточка, которую он однажды завязал мне на волосы.

Я положила лепесток рядом, закрыла крышку, подошла к окну и распахнула ставни.

Солнце уже поднялось над крышами, город просыпался.

Люди спешили по своим делам.

Я вернулась к столу, взяла кисть и осторожно обмакнула её в золотистую краску.

— Ты уж извини, дорогой, — произнесла я, глядя на отпечаток его ладони. — Но на этот раз я не собираюсь спрашивать твоего разрешения.

На холсте дрогнула одна из чешуек.

Придвинула к себе чистый лист с записями и начала искать ошибку в заклинании.

Глава 3

К полудню я обнаружила, что в заклинании возвращения вообще не было ошибки.

Я проверила его семь раз.

Сначала по записям матери, затем по книге Варшэна, потом по старому ведьмовскому сборнику, который много лет считала бесполезным. Последние страницы пришлось разбирать через увеличительное стекло: чернила почти выцвели, а некоторые буквы слились в причудливые пятна.

Все двенадцать знаков стояли на своих местах.

Круг был замкнут правильно.

Порядок воспоминаний соблюдён.

Даже расстояние между серебряными линиями совпадало с рисунком в книге.

Я отодвинула стул, потерла уставшие глаза и посмотрела на холст.

— Тогда почему ты до сих пор там?

Золотистая драконья чешуя мерцала в утреннем свете.

Отпечаток ладони оставался влажным на вид, хотя, когда я осторожно касалась ткани, пальцы оставались сухими.

В этом было что-то противоестественное и одновременно удивительно красивое.

Магия не желала завершаться.

Она продолжала жить собственной жизнью, медленно переливаясь под тонким слоем ткани. Иногда отдельные чешуйки вспыхивали ярче, и тогда мне казалось, будто под холстом движется что-то огромное и тёплое.

В первый день я испугалась бы.

Теперь ловила себя на том, что разговариваю с ним.

— Слышишь, я совершенно серьёзно. Если ты каким-то образом умудрился застрять между мирами из-за собственного упрямства, у меня для тебя плохие новости. Я упрямее.

Ответа не последовало.

Я вздохнула и потянулась за чашкой.

Чай успел остыть.

Впрочем, за последние недели я привыкла пить холодный чай, есть вчерашний хлеб и просыпаться в платье, которое забыла снять вечером.

Саэрд пришёл бы в ужас.

Хотя сначала наверняка устроил бы мне допрос, почему я снова занимаюсь колдовством на пустой желудок.

Я представила его недовольное лицо и почти улыбнулась.

А потом вспомнила, как вчера во сне он попросил меня больше не возвращаться в Межелесье.

Улыбка исчезла.

Он произнёс это так, словно речь шла о чём-то незначительном.

Будто можно просто проснуться однажды утром и решить, что больше не любишь мужчину, с которым собиралась прожить всю жизнь.

Разумеется, Саэрд не говорил, что должен исчезнуть из моего сердца. Но иногда мне казалось, что именно этого он и добивается.

Чтобы я перестала искать.

Перестала ждать.

Научилась спать в пустой кровати, готовить ужин на одного человека и проходить мимо его любимых лавок, не вспоминая, как он непременно покупал какую-нибудь ненужную ерунду.

Я сердито захлопнула книгу.

— Обойдёшься.

С верхней полки посыпалась пыль.

Я чихнула.

— И вообще, мог бы хотя бы объяснить всё нормально, прежде чем запрещать мне что-либо.

Разумеется, никто не ответил.

При жизни Саэрд тоже иногда прибегал к подобной тактике.

Замолкал, когда понимал, что проигрывает спор.

Только тогда я могла забраться к нему на колени, обхватить за шею и заявить, что он никуда не уйдёт, пока не признает мою правоту.

Теперь приходилось разговаривать с холстом.

Признаться, собеседник получился ещё более упрямым.

К вечеру я выяснила три вещи.

Во-первых, Межелесье действительно существовало.

Во-вторых, почти всё, что писали о нём в книгах, противоречило друг другу.

И в-третьих, никто из авторов не счёл нужным объяснить, каким образом можно вернуть оттуда дракона.

Обычного человека, пожалуйста.

Несколько ведьмовских трактатов содержали описания редких случаев, когда умершие появлялись возле собственных домов, отвечали на вопросы родственников и даже оставались на несколько дней.

Правда, все эти истории заканчивались одинаково: вернувшиеся вновь уходили.

Иногда сами.

Иногда после того, как понимали, что больше не способны жить прежней жизнью.

Но драконы…

О драконах Беззакатного рода нашлось всего несколько страниц.

Я переписала одну из них на отдельный лист:

«В сердцах последних солнечных змеев заключён свет, не принадлежащий ни одному из известных миров. Когда существо такого рода умирает, его огонь не гаснет сразу, но продолжает искать своё истинное пристанище».

Ниже шла строка, от которой я долго не могла отвести взгляд:

«Иногда этот огонь удерживает то, что должно быть разделено».

Я прочитала её несколько раз.

Потом перевернула страницу.