Вернуть дракона. Цена запретной любви

Вернуть дракона. Цена запретной любви

Глава 1

На третью ночь краска наконец начала слушаться.

Я провела кистью по холсту, стараясь не задеть уже написанные знаки, и замерла, наблюдая, как тонкая золотистая линия медленно расползается по ткани. Сначала она напоминала трещинку на старом фарфоре, затем разделилась на множество крошечных чешуек, каждая из которых мерцала собственным светом.

Драконья чешуя.

Я придвинула свечу ближе, прищурилась и выругалась.

— Ну конечно. Две ночи я пытаюсь написать твоё имя, а ты решил изображать из себя ящерицу.

Краска тихонько зашипела.

Я посмотрела на неё с подозрением.

— Только не надо делать вид, что тебе не понравилось. При жизни ты и не такое терпел.

В комнате пахло горелым мёдом, растопленным воском и лавандой. От долгого сидения затекла спина, а пальцы почти перестали чувствовать тонкую ручку кисти. За окном давно погасли огни соседних домов. Даже пекарь напротив, который обычно вставал задолго до рассвета, ещё не затопил печь.

Нормальные люди спали.

Я же третью ночь пыталась вернуть с того света мужчину, который при жизни умудрялся выводить меня из себя с завидным постоянством.

И, судя по всему, даже после смерти не собирался облегчать мне задачу.

— Саэрд Вейрх, если ты меня слышишь, знай: когда вернёшься, я тебя прибью.

Последнее слово далось неожиданно тяжело, я опустила кисть.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как на подоконнике шуршит сухой лист, застрявший между рамами. Когда вернёшься.

Я говорила это каждый день.

Сначала уверенно, почти сердито. Потом всё чаще ловила себя на том, что произношу эти слова лишь затем, чтобы не сказать другие.

Если вернёшься.

Или ещё хуже.

Если вообще есть куда возвращаться.

Я отвернулась от холста и потёрла лицо ладонями. Сорок семь проклятых дней я просыпалась в пустой постели.

Первые три утра ещё не понимала, что происходит. По привычке тянулась рукой на другую половину кровати, чтобы толкнуть Саэрда в бок и потребовать перестать занимать всё одеяло.

Потом вспоминала. И каждое утро приходилось вспоминать заново.

Он умер.

Мой мужчина умер.

Не уехал по делам, не задержался на охоте, не отправился спасать очередной пограничный гарнизон, который без драконьей помощи непременно умудрился бы устроить какую-нибудь катастрофу.

Умер.

Я ненавидела это слово.

Оно было слишком коротким для того, что случилось.

Слишком обыкновенным.

Люди произносили его с такой лёгкостью, будто речь шла о сломанном колесе или заболевшей лошади.

«Ваш Саэрд погиб, госпожа Нэрвис».

И всё.

А мне что теперь делать?

Куда девать его сапоги, которые до сих пор стояли возле входной двери?

Кому жаловаться, что в городе снова подняли цены на сахар?

Кто будет ворчать, когда я усну с книгой на груди и прожгу одеяло упавшей свечой?

Меня раздражало даже то, что он больше не мог меня раздражать.

Я резко поднялась со стула.

— Нет уж. Не дождёшься.

Прошла к окну и распахнула ставню.

В лицо ударил холодный ночной воздух. Где-то за крышами домов перекликались сторожевые колокольчики. По мостовой проехала поздняя повозка, колёса глухо застучали по камням.

Город продолжал жить.

Это обстоятельство особенно бесило меня в первые дни.

Я искренне не понимала, как люди могли покупать хлеб, смеяться, ругаться с торговцами, целоваться под навесами лавок, когда Саэрда больше не было.

Женщина напротив вывешивала бельё.

Пекарь ругался с помощником.

Соседский мальчишка несколько раз разбил мячом окно старой госпожи Эльвир.

Всё осталось прежним.

Только мой дом почему-то сделался огромным, хотя в нём по-прежнему было всего четыре комнаты.

Я захлопнула ставню.

На столе лежала его записка.

Я знала её наизусть, но всё равно взяла в руки.

«Ушёл к восточному перевалу. Вернусь до темноты. Не трогай вино из нижнего шкафа, оно ещё не готово. И прекрати кормить моего дракона сушёной рыбой. От неё у него несварение».

Я провела пальцем по последней строчке.

Саэрд называл себя «моим драконом», когда хотел меня подразнить.

Особенно после того случая, когда я решила, что драконам непременно должна нравиться сушёная рыба, и притащила с рынка целую корзину.

Он съел всё.

Из принципа.

Потом два дня жаловался на мой отвратительный вкус и требовал нормального мяса.

Я тогда смеялась так сильно, что у меня заболел живот.

Теперь от воспоминания защипало глаза.

— Ты обещал вернуться до темноты, — сказала я записке.

Бумага, разумеется, промолчала.

— Я ведь ждала тебя, болван. Даже после нашей ссоры.

Я опустилась на край стула.

Последний разговор снова всплыл в памяти с той отвратительной ясностью, которую невозможно прогнать.

Саэрд стоял у двери, застёгивая плащ.

Я была зла.

По-настоящему зла.

За день до этого выяснилось, что он уже несколько недель тайком посещает восточный перевал. И не просто посещает, а занимается какой-то опасной магией, о которой мне не желает рассказывать.

Я узнала случайно, увидела на его плече след ожога, которого раньше не было, и начала расспрашивать.

Он сначала отшучивался, потом попросил меня не вмешиваться, а когда я пригрозила самостоятельно отправиться к перевалу, впервые за долгое время повысил на меня голос.

«Ты даже не представляешь, во что собираешься ввязаться».

«Так объясни. Я ведь не посторонняя женщина, с которой ты иногда делишь постель».

Он тогда болезненно поморщился. А я, вместо того чтобы остановиться, добавила:

«Хотя, судя по тому, сколько ты мне рассказываешь, возможно, именно так ты меня и воспринимаешь».

Саэрд подошёл ближе.

Помню, как устало он выглядел, под глазами залегли тени. На виске блестела капелька пота, хотя в доме было прохладно.

«Иврея, я люблю тебя. Но есть вещи, которые не становятся безопаснее оттого, что ты о них знаешь».

«А есть мужчины, которые принимают решения за двоих и называют это заботой».

Мы спорили ещё долго, он пытался убедить меня, что всё держит под контролем.

Я требовала правды. В конце концов Саэрд сказал, что должен уйти.

И я ответила:

«Тогда убирайся. Только не рассчитывай, что я буду ждать у окна, пока ты закончишь спасать весь проклятый мир».

Он задержался на пороге, посмотрел на меня, мне до сих пор казалось, что в ту минуту он хотел вернуться.

Снять плащ, обнять меня и рассказать наконец, что происходит, но я была слишком гордой, чтобы первой сделать шаг и просто отвернулась.

Через четыре дня мне принесли его обгоревший браслет.

Я сжала записку.

— Ненавижу тебя, — прошептала я.

Слёзы покатились по щекам прежде, чем я успела их остановить.

Я сердито вытерла лицо рукавом.

— И себя ненавижу. Доволен?

Конечно, он не был доволен. Если бы Саэрд увидел меня сейчас, первым делом заставил бы поесть, потом отправил спать, а уже после начал бы выяснять, почему я плачу.

Он всегда плохо переносил мои слёзы, особенно если сам был их причиной, в такие минуты становился ужасно неловким, мог обнять меня, погладить по волосам, принести воды, предложить исправить всё, что только можно исправить.

Однажды, когда мы серьёзно поссорились, он притащил домой корзину сладких груш.

Целую корзину.

Я терпеть не могла груши и он об этом прекрасно знал.

— Зачем? — спросила я тогда.

— Ты любишь сладкое.

— Я люблю вишню.

— Груши тоже сладкие.

— Саэрд.

— Ладно, я запаниковал.

И признался, что увидел их на рынке, вспомнил, как сильно я люблю десерты, и решил, что корзина фруктов поможет нам помириться.

Я смеялась. Он целовал меня, пока я не перестала сердиться.

Груши мы потом раздали соседям.

Я снова посмотрела на холст, золотистые чешуйки продолжали медленно появляться на его поверхности, краска не высыхала, ни одна линия.

За три ночи она ни разу не стала матовой, не потрескалась и не потускнела, словно написанное существовало вне обычного времени.

Я осторожно поставила записку рядом со свечой и вернулась к работе.

Холст Оставшегося Следа достался мне от старого Варшэна, слепого хранителя погребальной мастерской, тот жил на окраине города, за старым кладбищенским садом, где деревья даже осенью сохраняли серебристую листву.

Я нашла его случайно.

Вернее, случайно услышала разговор двух ведьм на рынке.

Одна рассказывала другой, будто Варшэн хранит вещи, способные удерживать воспоминания настолько крепко, что даже смерть не может их стереть.

Я пришла к нему тем же вечером, он встретил меня без особого удивления.

— Кого потеряла? — спросил вместо приветствия.

— Мужчину.

— Любимого?

— Нет, случайного прохожего. Очень хочется вернуть ему зонтик.

Варшэн усмехнулся.

— Значит, любимого.

Я тогда едва не развернулась. Не выносила, когда незнакомые люди пытались разговаривать со мной сочувственным голосом.

Но старик не жалел меня.

Он долго водил пальцами по деревянным полкам, пока не достал свёрток, перевязанный серебряной лентой.

Внутри оказался холст. Небольшой, плотный, с почти незаметным жемчужным сиянием.

— Соткан из нитей, которыми когда-то зашивали разрывы между мирами, — объяснил Варшэн. — На нём можно написать дорогу к тому, кто ушёл.

— Дорогу куда?

— Туда, где ещё сохранился его след.

Я провела ладонью по ткани, она была тёплой, совершенно неожиданно мне захотелось заплакать.

— И он сможет вернуться?

Старик помолчал.

— Иногда написанного имени достаточно, чтобы тот, кто потерял дорогу, нашёл её снова.

— А если он дракон?

Варшэн перестал улыбаться, он долго сидел неподвижно.

Потом спросил:

— Из какого рода?

— Беззакатных.

В мастерской стало очень тихо, старик медленно выдохнул.

— Тогда, девочка, одного имени может оказаться мало.

— Сколько нужно?

Он повернулся ко мне незрячими глазами.

— Всё, что ты о нём помнишь.

Я решила, что он выражается образно, теперь уже не была в этом уверена.

К холсту прилагались семь маленьких флаконов с краской, кисть из серебристых нитей и тонкая книжечка с описанием ритуала.

Краска называлась Краской Недожитых Дней.

Согласно записям Варшэна, её создавали из несбывшихся рассветов, забытых обещаний и воспоминаний о счастье, которого больше не случится.

Когда я впервые открыла флакон, оттуда пахнуло горелым мёдом.

Саэрд ненавидел этот запах.

Когда-то я пыталась приготовить медовые орешки, отвлеклась на книгу и совершенно забыла о сковороде.

Он пришёл с тренировки, обнаружил задымлённую кухню и почти час ворчал, что ведьм нельзя оставлять одних рядом с открытым огнём.

Потом всё равно съел обгоревшие орешки. Сказал, что не хочет расстраивать меня и всю ночь мучился от изжоги.

Я улыбнулась воспоминанию, потом заметила, что по щеке снова течёт слеза.

— Господи, Саэрд, — пробормотала я. — Ты даже умереть нормально не мог. Обязательно надо было устроить мне такое несчастье.

Я взяла кисть, на холсте оставалась последняя строка заклинания.

Круг возвращения.

Двенадцать серебряных знаков, которые должны были соединить написанное имя с дорогой через Межелесье.

Согласно книжечке, заклинание следовало произносить не вслух, его необходимо было вспомнить, каждое слово должно было сопровождаться одним подлинным воспоминанием о том, кого пытаешься вернуть.

Не самым красивым или счастливым.

Настоящим. Я закрыла глаза.

Вспомнила Саэрда на нашей кухне, как он стоял босиком возле печи, сонный, растрёпанный, с плохо застёгнутой рубашкой, пытался налить себе чай и промахнулся мимо чашки, как сердился, если я называла его стариком и поднимал меня на руки, когда хотел помириться, а еще совершенно не обращал внимания на мои возмущения.

Как ночью притягивал к себе, даже не просыпаясь и целовал моё плечо перед тем, как уснуть.

Я обмакнула кисть в краску, первая линия легла на холст.

Вторая.

Третья.

Золотистые чешуйки медленно разошлись, уступая место тонким серебряным буквам.

Я продолжала. Перед глазами всплывали наши дни.

Первый поцелуй, совместная зима, его нелепая ревность к молодому лекарю, который однажды слишком долго расспрашивал меня о ведьмовских травах.

Мой смех.

Его недовольное ворчание.

Ночь, когда Саэрд впервые признался, что хочет прожить со мной столько лет, сколько отпущено моему короткому человеческому существованию.

«А потом?» — спросила я.

«А потом подумаем».

«Очень утешительно».

«Иврея, я дракон. Мы вообще плохо умеем планировать жизнь на срок меньше века».

Я тогда ударила его подушкой, он рассмеялся, поймал меня за талию и опрокинул обратно на постель.

Вспоминать оказалось невыносимо, каждая счастливая мелочь причиняла новую боль. Я стиснула кисть.

— Давай же, — прошептала я. — Пожалуйста.

Десятый знак вспыхнул. Одиннадцатый. На двенадцатом краска вдруг стала тёплой.

Я услышала тихий звук, будто кто-то провёл ладонью по обратной стороне холста.

Кисть остановилась, в комнате стало удивительно тепло, свечи горели ровно, хотя из приоткрытого окна тянуло прохладой.

И тогда я почувствовала дыхание, совсем близко, у самого затылка. Тёплое, знакомое.

Я резко обернулась.

— Саэрд?!

Никого, позади стоял пустой стул. На спинке висел его старый домашний плащ, который я так и не смогла убрать в шкаф.

Занавеска едва заметно колыхалась, я посмотрела на дверь.

Она была закрыта.

— Саэрд? — повторила я тише.

Ответа не последовало. Я уже собиралась снова повернуться к холсту, когда по комнате разнёсся мягкий, едва различимый стук.

Словно ладонь коснулась натянутой ткани. Я обернулась.

Посреди нарисованной чешуи медленно проступал отпечаток мужской руки, сначала обозначились кончики пальцев, потом широкая ладонь.

Тонкие серебристые линии повторяли её очертания, постепенно наливаясь тёплым золотым светом.

Я не двигалась, боялась даже моргнуть, на ладони был знакомый шрам. Тот самый, который Саэрд получил много лет назад, когда, по его первоначальной версии, сражался с северным владыкой.

Позже выяснилось, что он всего лишь неудачно схватился за край горячего котла.

Я знала этот шрам, целовала его, проводила по нему пальцами, когда Саэрд держал меня за руку, я медленно подошла к холсту.

— Это ты?

Отпечаток стал ярче, я протянула ладонь, коснулась ткани и почувствовала ответное прикосновение.

Слабое давление с другой стороны, будто кто-то осторожно приложил руку к моей.

Я всхлипнула.

— Саэрд…

Отпечаток оставался неподвижным, я прижалась к нему сильнее.

— Милый, пожалуйста. Если ты меня слышишь, не уходи. Только не сейчас.

Голос дрожал, я ненавидела себя за это, но остановиться не могла.

— Я так долго тебя искала. Ты даже не представляешь, сколько раз мне говорили, что ничего не получится. Я прочитала все мамины книги. Обошла половину города. Даже к Варшэну сходила, представляешь? К этому невыносимому старику, который берёт деньги буквально за каждый вздох.

Я нервно рассмеялась.

— Ты бы сказал, что я опять позволила себя обмануть.

Тишина, золотой отпечаток едва заметно дрогнул.

— Но я не позволила, — прошептала я. — Ведь это ты. Я знаю.

Я прижалась лбом к раме.

— Почему ты оставил меня?

Этот вопрос вырвался сам, слишком тихий, почти детский.

Я стояла посреди комнаты, прижимая ладонь к холсту, и впервые за много дней перестала изображать женщину, которая прекрасно справляется. Я не справлялась. Совершенно.

Мне хотелось, чтобы он вернулся и просто сел рядом, чтобы мы снова ругались из-за немытой посуды, а он смеялся над моими неудачными заклинаниями и вечером я могла положить голову ему на грудь, слушать два сердца, бьющихся под тёплой кожей.

Я даже готова была простить его дурацкую привычку оставлять мокрое полотенце на кровати.

Почти готова.

— Я ведь люблю тебя, — прошептала я. — А ты взял и ушёл.

Краска начала медленно тускнеть, я испуганно подняла голову.

— Нет, подожди!

Отпечаток оставался на ткани, но золотой свет уходил в глубину холста, я провела пальцами по знакомому шраму.

— Вернись ко мне. Пожалуйста.

Ещё несколько мгновений я чувствовала тепло, потом оно исчезло, холст стал прохладным.

Я осталась стоять перед ним с поднятой рукой, слёзы падали на ворот платья. За окном занимался рассвет, я медленно опустилась на пол возле мольберта, сил подняться уже не было, но впервые за сорок семь дней я знала наверняка: Саэрд услышал меня.

И где-то за той границей, которую все считали непреодолимой, он всё ещё существовал.

Я уснула ближе к утру. Не помню, как добралась до спальни. Наверное, просто доползла до кровати, потому что проснулась потом прямо в платье, с распущенными волосами и одной туфлей на ноге.

Но сначала был сон. Или не сон. Я до сих пор не знаю, как правильно назвать то место, куда попала.

Сначала мне показалось, что я лежу на траве, мягкие стебли щекотали щёку, пахло чем-то свежим, незнакомым, похожим одновременно на летний дождь и цветущий сад.

Я открыла глаза. Надо мной раскинулось странное небо. С одной стороны оно было золотисто-розовым, как на закате. С другой светлело нежной голубизной наступающего утра, между этими двумя половинами не проходило никакой границы, цвета плавно переходили друг в друга. Я села.

Вокруг простиралось огромное поле. Высокая серебристая трава медленно колыхалась, хотя ветра не было. Её тонкие листья поблёскивали, словно на них осела утренняя роса.

А над травой плыли розовые лепестки. Тёмно-красные, бархатистые. Сотни, тысячи.

Они двигались неторопливо, будто кто-то рассыпал их с неба, а время здесь решило не позволять им падать. Один лепесток проплыл возле моего лица, я протянула руку, он коснулся пальцев и медленно поплыл дальше.

Я поднялась. На мне было тёмно-зелёное платье с тонкой вышивкой у ворота.

Любимое платье Саэрда, он подарил его мне на вторую годовщину нашего знакомства. Тогда я страшно возмущалась, что он потратил на какую-то тряпку столько денег. Саэрд ответил, что это очень красивая тряпка и он вообще-то рассчитывал увидеть меня в ней хотя бы один вечер.

Потом добавил, что без платья я ему тоже очень нравлюсь. Я швырнула в него подушкой.

Он поймал. И вечер закончился совсем не так, как мы планировали.

Я улыбнулась воспоминанию. А потом услышала его голос.

— Иврея.

Глава 2

Улыбка исчезла, я повернула голову, на краю невысокого холма стоял мужчина.

Высокий. Широкоплечий. В тёмной рубашке с закатанными рукавами. Волосы медного оттенка слегка растрепались, будто он только что поднялся с постели.

Я узнала его сразу. Конечно, узнала.

Даже если бы он стоял ко мне спиной и если бы между нами было огромное расстояние.

Я узнала бы его по тому, как он держит плечи, чуть наклоняет голову, когда пытается что-то рассмотреть, как переносит вес с одной ноги на другую.

— Саэрд?

Он не ответил, стоял неподвижно, смотрел на меня.

И я побежала. Трава путалась под ногами, платье цеплялось за высокие стебли, лепестки роз касались лица и волос.

Я не замечала ничего, только его. Он сделал несколько шагов навстречу, я почти налетела на него. Обхватила за шею так крепко, что Саэрд вынужден был обнять меня за талию, чтобы мы оба не упали.

— Ты! — выдохнула я. — Ты… Господи, Саэрд!

Он прижал меня к себе, сначала осторожно, потом крепче, я уткнулась лицом в его грудь, под щекой чувствовалась тёплая ткань рубашки, настоящая, я провела ладонями по его спине, плечам, шее, пальцы коснулись волос, кожи, знакомого шрама над бровью.

Он был здесь. Мой Саэрд. Он пах дымом и горькими травами. Его дыхание касалось моих волос.

Я услышала тихий, прерывистый выдох.

— Иврея…

И заплакала. Сначала попыталась сдержаться. Прикусила губу, стиснула пальцы на его рубашке, но сорок семь дней одиночества, бессонных ночей, злости и отчаяния обрушились на меня разом.

Я рыдала, прижимаясь к нему, как маленькая девочка. Некрасиво, громко, совершенно не заботясь о том, какое впечатление произвожу.

Саэрд гладил меня по спине.

— Тише, любимая.

— Не смей, — всхлипнула я.

Он немного отстранился.

— Что?

— Не смей меня успокаивать!

Я подняла голову, перед глазами всё расплывалось.

— Ты вообще понимаешь, что натворил?

Саэрд смотрел на меня, я заметила, как напряглась его челюсть.

— Иврея…

— Нет! Я сорок семь дней не знала, что делать! Я ходила к твоим проклятым военным, разговаривала с магами, разбирала мамины записи. Я даже перестала покупать нормальную еду, потому что всё равно не могла заставить себя есть!

Он нахмурился.

— Ты не ела?

— Из всего сказанного тебя заинтересовало именно это?!

— Сейчас да.

Я вскинула руки.

— Невероятно!

Саэрд посмотрел на меня с таким знакомым раздражением, что на мгновение всё стало почти обыкновенным, словно мы снова стояли у себя на кухне и ссорились из-за какой-нибудь ерунды.

Только я продолжала плакать, а он был мёртв.

— Ты похудела, — заметил Саэрд.

— Спасибо за наблюдательность.

— Я серьёзно.

— А я, по-твоему, шучу?

Он вздохнул.

— Давай хотя бы сейчас не будем ругаться.

Я задохнулась от возмущения.

— Не будем ругаться? Ты умер, оставил меня одну, а теперь предлагаешь приятно провести время?

— Я не предлагал приятно провести время.

— Вот именно! Даже умерев, умудряешься испортить встречу!

Он неожиданно рассмеялся.

Тихо.

Почти виновато.

Я замерла.

Этот смех…

Я так боялась его забыть.

Последние недели ловила себя на том, что уже не могла точно вспомнить, как он звучал.

Помнила, что Саэрд смеялся низко, иногда чуть хрипло, но сам звук постепенно стирался.

Теперь я услышала его снова.

— Не смей смеяться, — прошептала я.

Он перестал, положил ладонь мне на щёку.

— Прости.

Я смотрела на него сквозь слёзы, Саэрд редко просил прощения.

Не потому, что считал себя безупречным, просто обычно предпочитал исправлять ошибки поступками. Если ссорился со мной, мог весь вечер молчать, а потом внезапно приготовить ужин, починить сломанную полку или принести любимые сладости.

И лишь после этого, когда мы оставались вдвоём, признать, что был неправ, сейчас он сказал это сразу и я испугалась.

— Ты ведь действительно умер? — спросила я.

Его пальцы замерли у моей щеки.

— Да.

Я закрыла глаза, мне хотелось, чтобы он соврал, сказал, что всё оказалось ошибкой, что гарнизонные маги перепутали драконьи следы и он просто задержался, а я устроила переполох из-за пустяка. Я бы рассердилась.