Седьмое направление

Может быть, с возрастом меняется только тело, а в душе мы прежние? В восемнадцать я считала, что сорок – конец жизни. Но это не так. Значит, я могу заблуждаться и насчёт старости. Вдруг в семьдесят окажется, что жизнь по–прежнему полна желаний и, главное, возможностей? Убогие с виду старики могут быть по–своему счастливы. И переживаю я зря! Может, нужно жить настоящим, а не бояться старости? Может, попросить Святого Иакова об этом? Или всё–таки любви?

Только через несколько часов, когда в просвете деревьев становится видна далеко внизу кромка океанского прибоя и вьющаяся деревянная дорожка, я понимаю, что иду не туда. Точней, не там. Это не Прибрежный путь, хоть жёлтые стрелки в наличии. Видимо, где–то я свернула на Центральный. Я рада, что удалось посмотреть на другую часть пути с его строгой красотой. Но хочется обратно к океану. Решаю срезать дорогу, идти без указателей, на глазок, океан видно и к нему где–то должен быть проход. И я сворачиваю налево, как только представляется возможность. Идущая за мной парочка пилигримов, мужчина и женщина, кричат и машут, заметив мой манёвр. Показываю им большой палец вверх, мол, всё ок, амигос, я в курсе, что свернула с дороги.

Вскоре выхожу на шоссе. Шоссе не такое красивое, как тропа, но таит в себе возможности! Там есть заправки, а на заправках…. Кофе! И десерты! Как по заказу, вскоре вижу миниатюрную семейную кондитерскую на пару столиков! Покупаю двойной латте и свежайшие паштел–де–ната, фирменные португальские пирожные с заварным кремом, таящие во рту. М–м–м–м… Из всех паштел–де–ната, съеденных в Португалии, эти, в безымянной кафешке на шоссе, были самые вкусные. Пожалуй, закажу еще парочку! Обещаю, что с завтрашнего дня – никаких пирожных.

Отдохнув за малюсеньким столиком, украшенным крошечным букетиком полевых цветов, я снова выхожу на шоссе, а потом сворачиваю на пыльную грунтовку. По обе стороны от дороги тянутся луга, до горизонта покрытые ковром из ярко–жёлтых цветов, похожих на наши ромашки. Срываю одну из них: любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт. Остаётся несколько лепестков, и когда ответ становится очевиден, я выбрасываю цветок. Это не настоящие ромашки, на таких не гадают.

Вдалеке темнеют холмы, небо проглядывает в просветах пухлых, словно взбитых в плотную пену сливочных облаков. Полная гармония цвета и формы. Ничего лишнего. Это сочетание чистых и сочных красок настолько прекрасно, что на глаза наворачиваются слёзы, и я принимаюсь искать салфетку. Это так восхитительно, так безупречно, так… Да что это со мной? Дурочка какая, расчувствовалась от вида поля с цветочками! Потом то же самое происходит у другого поля, расчерченного ровными полосками зелёных всходов и черной земли. Рыдания вдруг накатывают, как год назад, той безумной весной и я не могу их остановить.

***

После нашего разрыва первым желанием было вернуться в Москву. Но я не уехала. Солнце и море ведь меня не бросали, а с готовностью продолжали страстный роман. Мне нравилась моя квартира, аккуратные шапки апельсиновых деревьев, горы на горизонте, напоминающие линию кардиограммы, шумный вторничный базар и расслабленная атмосфера курорта. Почему я должна лишать себя этого? Я удалила переписку и контакты Э. в телефоне, чтобы отрезать возможность в минуты отчаяния ему писать. По вечерам находиться дома было невыносимо, общаться с людьми не хотелось, и я снова прибегла к проверенному средству: выходила на улицу в любую погоду и наматывала километры по бесконечной анталийской набережной. Это тебе не Калкан, есть где разгуляться. Дождь и ветер приятно остужали разгоряченное лицо, в ушах надрывалась Эми Уайнхаус на полной громкости, во рту чувствовался солёный вкус бушующего зимнего моря, который я иногда смешивала с горько–сладким вкусом кофе, а я шла, шла, шла, шла, не чувствуя ни холода, ни усталости, ни щемящей тоски, ни ноющей боли.

Внутри меня жило невидимое существо, которое, стоило мне ненадолго остановиться, царапало острыми коготками и без того израненное сердце. Я бы хотела его убить. Абортировать, вырвав из окровавленной грудины железными щипцами сопротивляющуюся плоть. Выбросить на помойку, заткнуть уши, чтобы не слышать истошные вопли и забыть про него навсегда. Но во мне не хватало жестокости совершить такое насилие. Вот моя мать бы смогла. А я лишь отвлекала себя и ждала, пока существо издохнет само, без пищи и воды, которую приносили ему встречи с Э.

Я зарегистрировалась на сайте знакомств и сходила на несколько свиданий. Один из кандидатов был невероятно красив и настолько же глуп. Другой был вроде ничего, но целовался так ужасно, что хотелось плюнуть и сразу уйти. Я кое–как дотерпела до конца свидания и заблокировала его. И продолжала ходить свои километры. Я ходила так же остервенело, как раньше работала или училась. Эта активность была похожа на конвульсии умирающей мухи, затянутой в паутину. Тем не менее, от многочасовых прогулок тело заметно подтянулось. Любовные страдания, а точней, случайно изобретённый способ с ними справляться, явно шёл мне на пользу. Отражение в зеркале утешало и через пару недель печаль начала понемногу отпускать.

В Анталии я начала заниматься йогой в гамаках, на что в Москве не хватало времени. На занятиях познакомилась с русской девчонкой, Аллой. Однажды она позвала меня позавтракать после занятий, мы проговорили десять часов подряд, с сожалением расставшись в ночи. Алка жила в шикарном пентхаусе в элитном районе Гюрсу с тремя детьми–подростками. Она никогда в жизни не работала, в юности после курортного романа вышла за обеспеченного турка и начала рожать детей. Сейчас, через пятнадцать лет, брак существовал лишь на бумаге, муж делал бизнес в Эмиратах и откупался от семьи деньгами. Алка смирилась, закрутила роман с ортопедом, лечившем её коленку, и нуждалась в свободных ушах для обсуждения любовных перипетий. У неё было потрясающее чувство юмора, мы ржали целыми днями и это то, что было мне сейчас нужно. Алка говорила: есть два вида женщин – хозяюшки и романтичные, вот мы с тобой романтичные! Это было правдой. Кому ещё придёт в голову жечь костёр у реки, таская брёвна из ближайшего парка, мокнуть под зонтом на скамейке, не в силах остановить разговор, петь русские народные песни на балконе до пяти утра? Только нам, романтичным девушкам. Так у меня появилась подруга. Жизнь налаживалась.

Вспоминала ли я об Э.? Каждый день. Мысли о нём, как камушек в ботинке, неотступно были со мной.

Почему он не влюбился? Он рассказывал, что был влюблён лишь однажды, в университете. Тогда он с первой встречи захотел быть с той девушкой. Через пару лет они расстались. Так почему не в меня? Из–за возраста? Он знал, что я старше, но не знал точную цифру. Я засунула свой паспорт под бельё в шкафу так далеко, что с трудом потом нашла, а рассказывала о себе так, что выходило меньше на пять лет. Тогда из–за чего? Лишних килограммов? Растяжек от беременности? Секса на первом свидании? Ретроградного Меркурия? Влечение душ порождает дружбу, влечение тел порождает желание, влечение ума порождает уважение, а соединение всех трёх влечений порождает любовь. Так описано понятие любви в Камасутре. Между нами было всё это: дружба, желание, уважение. Где обещанная любовь? Я винила себя, что не смогла распознать обман с самого начала. Его тело и поступки говорили одно, слова – другое. Чему нужно было верить? А самое главное, могла ли я изменить его отношение? Не было ли расставание ошибкой? Ни одного ответа. Даже всезнающий чат GPT их не знал. Что уж говорить обо мне? Мозг как стиральная машина крутил бельё навязчивых мыслей в бесконечном цикле.

Зима, не сверяясь с календарём, как–то резко закончилась. Деревья вокруг дома, словно окончательно потеряв рассудок, покрылись вместо листьев розовыми и фиолетовыми цветами. У меня началась аллергия и, измученная ринитом, я уже не могла полноценно страдать от любовных переживаний. Телесная боль в который раз оказалась сильнее боли душевной. Как вдруг однажды, субботним утром, я увидела сообщение с безымянного английского номера, отправленное в четыре утра. Он!

Напился и написал. Я, конечно же, не стала ничего отвечать. Что отвечать на пьяные ночные сообщения? Но носила эту трепетную новость под сердцем весь день, как ребёнка. И только вечером рассказала Алке.

– Ооо, проснулся! Всё! Вот теперь он у тебя в руках! Правильно, не отвечай! Пусть помучается! Приползёт как миленький! Тебе ещё надо с классным мужиком прийти в «Четырёх слонов», чтобы этот козёл понял, какую красотку он упустил, – бушевала Алка.

– Бобров.

– Чего?

– «Четырёх бобров». Бар.

– Ой, да неважно. Бобры, слоны. Главное, что он у нас вот где! – Алка показывает кулак и грозит им невидимому противнику, – давай я Абдуллу попрошу сходить с тобой?

– Не надо!

Я не разделяла её уверенности. Однако, через пару дней Э. написал снова. На этот раз днём. Он словно почувствовал, что я начинаю освобождаться от его гипнотической власти и снова дернул за ниточку.

– Ты сказала, что не хочешь серьёзных отношений. А чего ты хочешь?

– Человеческих отношений. Когда я часть жизни мужчины, а он часть моей жизни, когда у мужчины есть чувства и он о них говорит, я хочу любить и быть любимой.

– Понимаю. Хорошо сказано. Может, выпьем как–нибудь вина и поговорим об этом?

– Давай.

– Я могу прямо сейчас, если ты свободна!

Ну, конечно, я была свободна! Для него я была свободна всегда. Я не могла ему противоречить, играть в недоступность. Он был удавом, а я на всё готовым кроликом.

И он приехал.

Только увидев его снова, я поняла, как соскучилась. Возникла неловкая пауза в дверях. Я ждала, что он пройдет в квартиру, а он стоял и улыбался, нелепо разведя руки, будто не знал, может ли обнять. Время остановилось. Потом я не выдержала, шагнула навстречу, мы обнялись и стояли так долго–долго. Я плакала, уткнувшись в его тёплую шею, вот как сейчас, от вида этих жёлтых ромашек на фоне гор, а он молча гладил меня по спине. А потом… Потом всё было так, как будто не было месяца разлуки. Утром я напомнила, что вообще–то он приехал поговорить. Он подошёл к дивану, на котором я сидела, и положил голову на мои колени.

– Милая, о чём можно ещё говорить?

И, правда, о чём? Хотелось только обнять его и никуда не отпускать.

      Его тело было похоже на волосатую статую Давида. Оно было совершенно. Если бы я была Микеланджело, то изваяла бы его мужское достоинство в натуральную величину. Вместо этого безобразия у настоящего Давида. Я любовалась, когда он царственно ходил голый по комнате, разговаривая по телефону. Тембр его голоса и британский акцент действовали на меня, как виагра. Он был шоколадным мороженым, меренговым тортом и конфетами «Птичье молоко» одновременно. Я не могла и не хотела противостоять искушению, несмотря на возможные последствия в виде гипергликемической комы.

Э. научил меня ничегонеделанию. Когда он приезжал, мы целыми днями валялись в постели. Для меня, у которой все дни расписаны по минутам даже в отпуске, это было немыслимо. Такое растрачивание жизни по пустякам было безрассудным, но я терпела. Иногда не выдерживала, вскакивала, начинала судорожно убираться или готовить. Но Э. поцелуями заманивал меня обратно в кровать, он уже знал, как справляться с приступами трудоголизма. Сам он умел лениться самозабвенно и бесконечно.

Хоть про свои чувства Э. по–прежнему не говорил, но стал иногда писать, что скучает, чего раньше не было. Я замечала эти изменения, перечитывая сообщения снова и снова, выискивая в коротких фразах, знаках препинания и многозначительных пробелах тщательно скрываемые душевные порывы. Я была мила и покладиста, боялась противоречить ему даже в малости. Как Герда из сказки, я пыталась своей теплотой растопить осколок льда в сердце жестокого мальчишки, который складывал из льдинок слово «вечность». Я же хотела сложить слово «любовь». Но можно ли было сложить его из пусть даже и сверкающего, но такого холодного и ненадёжного льда?

Я подавляла в себе болезненное желание как–то назвать наши отношения и нас в них, я хотела определённости и гарантий на будущее, я хотела поймать любовь и посадить на цепь. Но любовь – не преданная собачонка, выполняющая требования хозяина. Любовь – яркая бабочка, что невзначай садится на руку, щекоча кожу цепкими лапками. Всего миг ты можешь любоваться ею, затаив дыхание, и вот её уже нет. Улетела – оставив воспоминание о чуде. И я решила – будь что будет. Я не знаю, что ждёт нас завтра. Но сейчас, сейчас моё сердце трепещет как птичка в силках, когда я думаю о нём, и я не хочу этого терять. Мысль о том, что он существует, где–то ходит, дышит, наполняет всё внутри смыслом и радостью.

Только теперь к моей любви и неистовой нежности добавилось ощущение тотальной невозможности, чего–то навсегда потерянного, утраченного. Как будто, зависнув между двух миров, не принадлежишь ни одному из них и это так мучительно и в тоже время сладко. Я скучала по нему, даже когда он был рядом. А когда он уходил, бросая обычное «увидимся», горько ревела в подушку, в полной уверенности, что больше никогда его не увижу. Словно за порогом квартиры он распадался на атомы.

Однако, судя по фото из социальных сетей, распадался он только для меня, и материализовывался в других местах. Там у него была другая жизнь, загадочная и запретная, в которой мне не было места. Он не приглашал меня в эту жизнь и особо не распространялся о ней, а я делала вид, что это в порядке вещей, боясь неловким вопросом спугнуть любовную бабочку. От этого у меня развилась паранойя. Когда он переписывался с кем–то, я краем глаза пыталась рассмотреть аватарку и ловила мельчайшие изменения выражения его лица. Если он улыбался, отправляя сообщения невидимым собеседникам, в меня словно вонзали нож и потом проворачивали его с особым садизмом. Я рассматривала фотографии девушек из общих групповых чатов, пытаясь определить возможных соперниц и взвешивая шансы. Изучала с анонимного аккаунта лайки на его публикациях. Пыталась подобрать пароль от его телефона, пока он был в ванной. Читала уведомления о сообщениях. Делала другие гнусные вещи, за которые раньше осуждала одержимых девиц. Теперь я сама стала одной из них. Никакого компромата я не находила, но была уверена, что он был.

Покажется странным, но одновременно я была невероятно счастлива. Такого счастья не давали прежде ни деньги, ни покупки, ни повышения, ни развлечения. Как наркоману, мне нужна была доза Э. постоянно и наш медовый месяц растянулся до лета. Ничто бы не заставило меня добровольно прекратить беспрерывные поставки дофамина. Магазин требовал личного присутствия в Москве, помощница грозила увольнением, дочь закатывала истерики, но я с завидным упорством вынашивала план о продлении проживания в Турции. Однако вскоре произошло событие, которое поставило точку в моих метаниях.

***

Неожиданно дорога как–то особенно изящно изгибается между одноэтажных, художественно обшарпанных строений, судя по всему, бывших коровников, и вот снова он, во всей красе – океан. Не знаю, как описать то, что я вижу. Сотни восторженных эпитетов не способны передать этой дерзкой, безудержной, бесстыдной, бесконечной красоты.

– Стопэ, только не реветь! – в носу снова коварно щиплет, и я начинаю шумно дышать, чтобы остановить это.

Наверное, если бы Э. влюбился в меня, я чувствовала бы похожее. Вселенная причудливым и бесчеловечным образом позаботилась о моём психическом здоровье, чтобы от радости я не слетела с катушек. Чего ещё можно ожидать от истеричной женщины, рыдающей в полях? Зачем–то записываю это в телефон. Когда–то моей мечтой было написать книгу. Но нет у меня ни таланта, ни усидчивости. Поэтому после меня в мире останутся только ежедневники со списками дел, странные заметки в телефоне да гигабайты одинаковых фоток океана с Португальского Камино.

Я останавливаюсь, чтобы попить. Сегодня я много плачу и много пью. Бутылка почти пустая. Надо экономить воду.

Какая–то я стала слишком чувствительная. Я была такой в детстве. И проявляла эту чувствительность, сочиняя музыку и стихи о безответной любви. В шестнадцать придумывала весёлые песенки про нашу компанию, они пользовались популярностью во время посиделок во дворе. Когда мы с Арсением, который впоследствии стал мужем и отцом моей дочери, приехали в мой родной город, подруги сразу всучили мне гитару: давай нашу! Пальцы быстро вспомнили знакомые аккорды, а мелодия моментально унесла во времена беспечной юности. Потом мы ещё долго пили вино и пели, вспоминая смешные случаи. Когда в разгар вечеринки я вышла на балкон покурить, там уже стояли моя подруга Жанна и Арсений. Я случайно подслушала их разговор. Арсений говорил, что песни мои так себе, самодеятельность, таланта у меня нет, они нравятся компании только потому, что напоминают о прошлом. Жанна кивала, вероломно соглашаясь. Они меня не видели, я потихоньку попятилась и закрыла балконную дверь.

Я и сама знала, что мои песни большой ценности не имеют, но было приятно, что девчонкам нравится. Если они слушают их, чтобы меня не обидеть, то это всё меняет. В ту ночь я решила, что с музыкой и стихами покончено. Я учусь на экономическом, вот и буду классным экономистом. И с неразумными влюблённостями тоже покончено. Цифры, экономика, деньги, карьера – это надёжно. Мне уже двадцать один, надо взрослеть и становиться серьёзной. Я выйду замуж за Арсения, закреплюсь в Москве и всё будет хорошо.

Меня всегда восхищали женщины, добивающиеся своего. Я никогда не мечтала о белом платье с фатой и тому подобной женской фигне. Я ставила другие цели. Хотела поступить в МГУ – поступила. Хотела стать финансовым директором – стала. Хотела купить квартиру – купила. Хотела открыть магазин – открыла. С Арсением, правда, не получилось. В отношениях сложней, ведь в них всё зависит не только от меня.

До встречи с Э. мне успешно удавалось быть нормальным взрослым ответственным человеком, думающим о будущем, имеющим долгосрочные бизнес-планы. Раньше я не плакала, я сжимала зубы и делала, и всегда добивалась желаемого. Я смотрела свысока на слабых зависимых женщин, которые и шагу ступить не могут без мужчин, и понимала насколько я лучше, сильней, умней! Во всём виноват Э. С ним я расклеилась и стала сентиментальной дурындой, ревущей по каждому пустяку. Словно невыплаканные за много лет слёзы вдруг нашли выход и теперь не могли остановиться. А так нельзя. Мир жесток и нужно уметь держать удар. Такой я себе не нравлюсь!

От основной дорожки отходит мостик на пляж. Мне вдруг так захотелось походить босыми ногами по песку. Интересно, холодный он или тёплый? Даже не просто чинно ходить, а бегать и танцевать, сбросив с себя личину приличного человека, строгой финансовой директрисы, думающего о прибыли собственника магазина. Забыть о правилах и приличиях и хоть на минуту стать сумасшедшей и безудержной. Я оглядываюсь по сторонам, и решительно сворачиваю к пляжу на ходу скидывая рюкзак, кепку, кофту прямо на землю. Через несколько минут я нахожу себя бессмысленно скачущей по колено в холодных волнах, чувствуя ступнями шелковистый песок. Боже, как хорошо!

– Вода холодная, как бы не заработать цистит, – говорят остатки разума.

– Ой, все. Хватит наставлений, всё будет нормально! – ухожу в разнос я.

Я остаюсь в одной футболке и всем телом чувствую упругий ветер, настолько сильный, что ещё немного и на него можно лечь. Прикосновения ветра ласковые, как руки Э. Волосы моментально спутались в паклю. Я бегаю и прыгаю, крича ветру какую–то несуразицу. Потом наклоняюсь и пробую языком океан на вкус.

Сколько я провела на пляже? Минуту, час? Когда временное помрачение сознание прошло, я возвращаюсь с небес на землю, а от океана к деревянным мосткам. Что это было вообще? Сегодня я какая–то странная, как после бокала шампанского на голодный желудок. Только вот после радостного опьянения наступает болезненное похмелье. Боюсь даже смотреть на часы. Так и есть. Уже обед, а я прошла только девять километров. Я торопливо сажусь на горячие деревянные ступени и надеваю ботинки. Мелкий словно пудра песок въедается в кожу и плохо отряхивается со ступней. Волосы теперь не прочесать, собираю их в хвост и прячу под кепку. Наскоро запиваю бутерброд водой и снова выхожу на тропу.

Идти становится тяжелей, потому что деревянный настил местами занесён песком, иногда до самых поручней. В одном месте дорогу преграждает огромная песчаная гора и приходится карабкаться наверх. Песок везде. Он набивается в ботинки, в нос, скрипит на зубах, впивается в поры кожи. Вскоре пятки начинают гореть. Только мозолей мне не хватало! Проклятый песок. Зря я мочила ноги, соль остается на коже и натирает. Я достаю пластыри, мою ноги остатками питьевой воды и заклеиваю болезненные места, вытряхиваю ненавистный песок из носков и ботинок. Но хватает ненадолго. Скоро новый песок набивается в них. Каждый час приходится отдыхать. В неравной борьбе с песком я выбиваюсь из сил и продвигаюсь очень медленно.

Когда, еле живая от усталости, я прихожу в Каминью, уже темнеет. Я иду почти одиннадцать часов. Захожу в один альберге – мест нет, во второй – то же самое. В третьем даже не стали утруждать себя общением, просто повесили табличку.

– Сколько ты сегодня сидела в кафешке? Сколько рыдала на полях? Прыгала как дебилка на пляже? Вот, получай теперь! Умные люди пришли ещё в обед, а ты будешь ночевать под забором, – мой внутренний голос беспощаден в своей правоте и мне нечего ему возразить.

В первом хостеле мне дали цветную карту Каминьи, где обозначены все альберге. Должно быть ещё одно, моя последняя надежда. Если и там мест нет, то остаются дорогие отели с номерами по сто евро. Да и там вряд ли есть места. Высокий сезон. Сверяюсь с картой. Нужно пройти через центральную площадь и повернуть в сторону реки. Город живёт размеренной вечерней жизнью. Понемногу зажигаются фонари, сверкающие витрины магазинов манят роскошью, а ресторанчики – белыми скатертями, звоном бокалов и запахом креветок, жаренных с чесноком. Желудок недовольно урчит, последний раз я ела много часов назад.

С площади слышны звуки музыки. Рядом неторопливо прогуливаются нарядные люди, с маленькими собачками и детьми. Дети с испугом поглядывают на мой огромный рюкзак, болтающуюся на шее ракушку, скособочившуюся кепку и бледное лицо. Поворачиваются к родителям и те что–то отвечают, видимо: не бойся, детка, эта тётя – не бродяжка, а пилигрим. Мне хочется скорчить им зверскую рожу. Люди живут нормальной жизнью, в которой сейчас мне нет места. У меня закончилась вода, нет еды, нет крова. Чувствую себя изгоем и от жалости к себе слёзы снова подступают к горлу. Начинаю присматривать подходящую лавочку, где буду спать, как последний бомж. Или вот тут, за кустами, на траве, вместе с бродячими собаками. Теперь я понимаю, как происходит духовное падение человека. Сначала ещё беспокоишься, что подумают люди, а потом уже неважно, что от тебя воняет, ты спишь на улице или роешься в мусорке.

Кое–как доползаю до третьего альберге. Без всякой надежды жду на ресепшн, ожидая услышать отказ. Шутка ли, семь часов вечера. Все пилигримы уже готовятся ко сну и поглядывают на меня с любопытством. Если меня выставят, расстелю свой спальник прямо на пороге, чтобы утром им всем стало стыдно, что так обошлись с хорошим человеком. Но, видимо, боги решили сжалиться надо мной. Вышедший из недр альберге работник сказал, что осталось одно единственное, последнее место! Даже не кровать, а уже знакомый синий клеёнчатый матрас, брошенный на пол в тесной комнатушке, где уже живёт четыре французских деда. Он кажется сейчас райским местом. Матрас длинный и дверь в комнату теперь не закрывается, свет из коридора бьёт прямо в глаза. Чтобы выйти, соседям нужно переступать через мои ноги. Пофиг. Пусть ходят. Главное, мне до утра никуда идти не нужно. Деды, увидев моё лицо, понимающе понижают голоса. Бесформенным мешком, не снимая ходовой одежды и не здороваясь, я валюсь на матрас и отключаюсь.

Просыпаюсь среди ночи в кромешной темноте от жара и жажды. По ходу, я заболела. Горло першит, глаза заплыли, каждое движение причиняет жгучую боль. Я выбираюсь с рюкзаком на кухню, чтоб не будить остальных. Наглатываюсь лекарств и горячего чая, переодеваюсь, чищу зубы. На душ и стирку нет сил. Залезаю в уютный спальник, кажущийся сейчас нежнее невесомых пуховых одеял в пятизвёздниках, и снова проваливаюсь в тяжёлый сон. Самым сложным оказался не третий, а четвёртый день.

Глава 6

Глава 6. Моугас.

День, когда слишком многое становится ясным.

Французские дедульки закопошились чуть свет. Вскоре, вполголоса переговариваясь, они осторожно переступают через мой матрас и глухо хлопают входной дверью. Без завтрака! Что за люди?

Эту неугомонную старость, стремящуюся получить отпущение грехов и занять лучшие места в альберге, мне не догнать никогда. После вчерашних тридцати километров мне больно даже переворачиваться на другой бок. А мысль о скором подъёме пролетает мимо, я не хочу её думать. Есть выражение «адская боль». Ею пугают грешников. Я себе такое устраиваю добровольно, да ещё называю это «отпуском»! Еще пару часов я тщетно пытаюсь заснуть и не беспокоиться о неминуемо надвигающемся чек ауте. Какое там! Звуки врываются внутрь головы. Скрип кроватей, треск застегиваемых молний, позывные туалетного бачка, сигнал микроволновки, звяканье ложек, гудение кофе–машины, чей–то кашель – не дают хоть на секунду забыть, где я. Через час меня выставят, а до Сантьяго де Компостелла больше сотни километров. Дотянув до последнего, я по стеночке плетусь умываться. Потом сижу в столовой, вяло жуя безвкусный хлеб с сыром, найденный на полке ненужных продуктов. Такие полки есть в каждом альберге и там можно поживиться, если еда закончилась. Обычно я брезгую, но сегодня нужно закинуть в желудок хоть что–то перед огромной дозой лекарств, способных поднять на ноги сдохшую лошадь.