Седьмое направление

***

Жизнь в Анталии потекла своим чередом и постепенно из отпускной стала привычной и размеренной. У Э. появилась компания приятелей, он купил машину, вступил в баскетбольную команду и постоянно пропадал на тренировках. Такое маниакальное увлечение баскетболом может быть только у человека ростом ниже ста семидесяти. Баскетбол, друзья и работа украли наши уютные вечера. По пятницам он зависал в «Четырёх бобрах», объясняя эту привычку культурой английских пабов. Дескать, для англичан паб – это клуб для общения, а вовсе не злачное место, чтобы напиться, как для русских. Однако, пил он там вовсе не английский чай, а турецкое пиво. И что я могла сделать? С собой он меня не звал. Чтобы не сидеть в одиночестве, я тоже заполнила расписание до отказа. Англо– и русскоязычное сообщества Анталии напоминали пионерский лагерь со множеством кружков по интересам. Я ездила на экскурсии, брала уроки тенниса, слушала русский рок на «квартирниках», посещала разные мастер–классы – такой интенсивной социальной жизни у меня не было даже в школе. Всё было бы неплохо, если бы не постоянные мысли, назойливые и больно жалящие, как москиты.

Внешне между нами всё было как раньше, но на смену прежней безудержной радости и спонтанности пришла осторожность. Я боялась случайно нарушить хрупкое равновесие, которое, казалось, легко было разбить неловким движением как старинную фарфоровую вазу. Словно сапёр на заминированной территории, я была предельно бдительна и благоразумна. Наши отношения мы больше не обсуждали. Но в том, что они продолжились, я видела хороший знак. Ему хорошо со мной, это очевидно.

Интересы Э. были очень разнообразными и мы говорили обо всем на свете. Смотрели научно–популярные фильмы про искусственный интеллект, галлюциногенные грибы, медитацию, фри–дайвинг, осьминогов, Ауровиль – город будущего в Индии, секты, горные восхождения, путешествия по затерянным уголкам цивилизации, квантовую физику и прочее. Мне бы никогда в голову не пришло интересоваться такими вещами, но с ним это было увлекательным.

Было ещё кое–что, что нас связывало. Музыка. Я убеждена, что если музыкальные вкусы у людей совпадают, то между ними точно есть что–то общее. Но попробуй найти в наше время парня, который слушает что–то помимо шансона или рэпа!

А вот Э. любил классику. Несколько лет назад он даже занимался с преподавателем и теперь вполне сносно играл на синтезаторе несколько пьес. У меня за плечами – детство в музыкалке по классу фортепиано, концерты каждые выходные и даже нелепое желание поступать в консерваторию, которое, слава богу, длилось недолго. Закончив музыкальную школу, я закрыла инструмент и больше к нему не подходила. Но оказалось, что музыка, удивительным образом осталась моей первой любовью. Э. помог мне это вспомнить. Вместе мы открыли турецкого пианиста Фазыла Сая, даже сходили на его концерт. Я знакомила его с творчеством русских пианистов и композиторов. Мы слушали фортепианные концерты в исполнении Горовица, Рихтера, Плетнёва, Кисина. Мои любимые произведения ему не зашли. Рахманинов – слишком драматичный, Скрябин – слишком атоничный. Милый мой Э., он слишком тонко воспринимал действительность, его привлекала прозрачная капель Шопена и Брамса. Эта чувствительность и ранимость вызывала у меня внутри мурчащее наслаждение, похожее на реакцию ASMR1. Нежность разливалась как весенняя река и затапливала всё моё существо до краёв.

На каком–то клеточном уровне я ощущала прочную связь между нами. То, что нравилось ему, находило во мне радостный отклик узнавания чего–то давно забытого, но такого ценного. Я словно вернулась домой из долгого путешествия. Или встретилась со старым другом, с которым связывало много общего. Наши сердца бились в унисон на одной, только им известной, частоте. Он замечал, как солнечный свет, пробиваясь сквозь розоватые шторы, меняет краски комнаты, как клякса кетчупа растекается по белой тарелке, как капли дождя образуют на стекле ажурные витражи. Когда я смотрела на мир его глазами, обыденность обретала тысячи оттенков. Рядом с ним душа пробуждалась от долгого забытья и возвращалась к истокам, базовым настройкам.

Несмотря на работу айтишника, Э. не гнался за технологиями. Он был по–хорошему консервативным, не хотел постоянно покупать новое, следуя моде. Например, его бумажник был настолько потёртым, что вызывал сострадание.

– Почему ты не купишь новый бумажник? У тебя что, денег нет? – пыталась хохмить я.

– При чём тут деньги? Мне нравится этот, он у меня уже много лет, я к нему привык.

Знаю, звучит глупо, но я верила, что такая привязанность к старым вещам говорит в пользу нашего союза. Я хотела быть этим старым бумажником, только чтобы он привык ко мне и полюбил меня!

Наши детские истории были чем–то похожи. Мы оба не были детьми из счастливых семей. Э. практически не общался со своими родителями. Отец, по определению самого Э., был недалёк, жесток и авторитарен, любил выпить и распускать руки. С матерью Э., напротив, был очень близок. Мать, тихая домохозяйка, посредством умелых страданий вынуждала сына делать то, что ей было нужно. Он забросил спорт, редко задерживался по вечерам, и был вынужден постоянно быть рядом с матерью, чтобы защищать её от отца. Когда Э. захотел после школы уехать из Англии, у матери начались проблемы со здоровьем, которые обострялись лишь в определённые моменты. У самого Э. тоже начались нервные срывы, он не работал, стал пить. Потребовалось лечение у психиатра и пара лет, чтобы Э. смог подавить чувство вины и осознать, что мать использует любые способы, чтобы только удержать его дома. Ему пришлось разорвать отношения, чтобы уехать учиться в штаты. Там он закончил университет и больше домой не вернулся. Стал «человеком мира» и жил в разных странах, работая в международных компаниях.

У меня отца не было, а мать вечно орала и лупила за плохие оценки. Я уехала из дома как только закончила школу. Не помню, когда я была там последний раз. У меня были чудесные подруги, которые заменили семью. От них я всегда получала поддержку, сочувствие и веру в меня. Вот с мужчинами так не получалось.

Как–то я спросила у Э., кто его лучший друг.

– Ты, – ответил он, не задумываясь.

– Я?

– Ну да. У меня много приятелей, но я никого не могу называть другом. Поэтому, да, сейчас ты.

– Неожиданно. Спасибо за такое доверие.

Немного резануло это «сейчас», но всё равно это было приятно.

Однажды вечером я увидела сообщение в группе о поездке на горнолыжный курорт Давраз. Я давно хотела покататься на лыжах и подарить себе немножко зимы. Странно, но только осуществив мечту миллионов перезимовать в тёплой стране, я поняла, как сильно люблю русскую зиму, и что новый год без снега ненастоящий. На счастье, в горах снег был. Я решила устроить выходной и покататься. Записалась и легла спать, выезд в шесть утра.

Дорога до курорта занимала почти четыре часа, и будущие покорители снежных вершин мирно досыпали в автобусе. На середине пути водитель сделал остановку на завтрак. Полусонные пассажиры побрели покупать кофе с лепёшками гёзлеме. Я стояла в очереди в кассу, когда вдруг кто–то тронул меня за плечо. Обернулась, и увидела Э. Сердце почему–то упало в пустой желудок.

– Привет… Ты что тут делаешь?

– На лыжах еду кататься, – улыбнулся он как ни в чём не бывало.

– А почему мне не сказал? Ты же не собирался!

– Да я вчера спонтанно решил, ночью. Ребята позвали.

– Понятно, – хотя мне ничего непонятно, возникает неловкая пауза.

– Ну ладно, пойду, на месте увидимся,

– Ты куда? – тупо спрашиваю я.

– Я еду в автобусе, с друзьями.

– В смысле, ты к друзьям идешь сейчас?

– Ну да. А что?

– Ничего! Я думала, мы можем вместе поехать, раз так получилось! Можешь пересесть в мой автобус!

– Я в компании еду.

– Ну ладно, иди в свою компанию, – в моем голосе звучали истеричные нотки.

– Увидимся!

Я стояла на ватных ногах, оглушённая и онемевшая. Что это, чёрт возьми, значит? У него своя жизнь и он не считает нужным меня в неё приглашать, знакомить со своими друзьями или оставить их, чтобы побыть со мной? Мы мечтали вместе покататься, а он даже не написал, что решил ехать. Но ведь и я не написала. Потому что сегодня рабочий день и я думала, он работает. А он должен был написать!

Я быстрыми шагами вышла на улицу, сжимая стаканчик с кофе так, что крышка отскочила и я облилась. Пальцы стали противно липкими. Вкус кофе был ужасным, и я выбросила стакан в урну. Кафе находилось в очень красивом месте, на изгибе реки, окруженном горами, синевшими в неясном утреннем свете. Но мне было не до этой красоты. Я машинально сделала несколько фото и пошла к автобусу.

Он едет не один! Вдруг осенила меня очевидная мысль. Наверное, у него кто–то есть! И он с ней едет! Ну, конечно! Все сходится. Никакой это не баскетбол. Поэтому вчера он не написал!

Следующая остановка была в прокате снаряжения. Напрокат можно было взять всё, хоть только лыжи с ботинками, хоть полностью всю экипировку включая лыжный костюм и перчатки. Впервые столкнулась с такой практикой в Турции, очень удобно. Толпа ломанулась в маленькое здание проката, люди начали судорожно хватать всё, что попадется под руку. Я поддалась всеобщему порыву. Тут из толпы людей вынырнул Э.

– Помочь с ботинками? У тебя какой размер?

– Сороковой, – отвечаю с неохотой, так как стесняюсь своего огромного размера ноги.

– А у вас какой? – обращается он уже к девушке, сидящей рядом на скамейке. У неё, конечно же, был тридцать шестой.

Он решил тут всем помочь? Примеряя принесенные Э. ботинки, я демонстративно отвернулась и начала говорить по–русски с противного вида тёткой, примеряющей куртки. Когда я повернулась обратно, его уже не было. И в следующий раз я увидела его в очереди за ски–пассами. Махнул рукой, но не подошёл. Я чуть не свернула шею, разглядывая, с кем он. Вроде, девушек не видно. Болтал с какими–то парнями. Рядом со мной стояли русские ребята. Мобилизовав откуда ни возьмись взявшиеся коммуникативные способности, резво вклинилась в разговор, мы познакомились и договорились вместе кататься. Когда наша компания двинулась на подъемник, Э. стоял в конце очереди. Вот и стой там! Чтобы на тебе ски–пассы закончились!

День прошёл на автопилоте. Я не оставила себе ни минуты возможности предаваться грустным мыслям. Врубила в наушниках бодрые песни Scouting for Girls, в очереди на подъёмник оживлённо болтала с новыми знакомыми, нарочито громко смеялась. Погода была шикарная, свежевыпавший снег искрился на солнце, трассы были приятными и несложными. Я быстро раскаталась, вспомнив привычные движения. Так что моя внешняя оболочка выглядела вполне счастливой. Вечером мы уставшие и румяные, погрузились в тот же автобус и двинулись домой. Только автобус тронулся, написал Э.

– Как день прошёл? Я на самую вершину заехал сегодня. А потом подъёмник закрыли из–за ветра.

– С кем ты катался?

– Один.

– Я думала, ты с компанией. Могли бы вместе покататься!

– Я тебя видел, ты была не одна, думал, ты хочешь со своей компанией кататься.

– Мог бы меня спросить. Я хотела кататься с тобой. Но ты ушёл в другой автобус, не подошёл ко мне на горе. Тебе не кажется, что это всё странно? Мы случайно встречаемся и делаем вид, будто едва знакомы.

– Ничего странного.

– Ты с кем–то ещё встречаешься?

– Нет. Но это не исключено. Если я встречу девушку, которая мне понравится, я буду с ней встречаться. И ты тоже можешь.

– Ах, вот как? Но я не хочу ни с кем встречаться. И не хочу, чтобы ты это делал.

– Я так и понял. Ты хочешь серьёзных отношений, верности, хочешь быть любимой, принадлежать кому–то. Но я уже говорил, что не могу тебе это дать. Мы можем вместе проводить время, но мы не в отношениях. Если тебе это не подходит, лучше расстаться. Я не хочу причинять тебе боль.

– Но почему? Я не понимаю! Чем тебя пугают отношения? Я тоже не хочу ничего серьёзного, не жду предложения руки и сердца. Почему мы не можем просто быть вместе?

– У меня нет к тебе чувств.

– Нет чувств? Тогда зачем ты приезжаешь? Ведь тебе хорошо со мной, я это вижу! Ты сказал, что я твой лучший друг! Нам классно в постели! Чего ещё тебе нужно?

– Я не могу дать тебе того, что ты хочешь. Если это причиняет боль, лучше расстаться.

– Тогда мы расстаемся. Пока!

– Извини. Пока.

Я бы хотела вырвать этот ужасный день из своей жизни, как страницу из школьного дневника. Память крутится ужом на сковородке, пытаясь подменить прошлое и исказить неприятные факты. Но воспоминания возвращаются, преследуют и клюют сердце, как стервятники умирающего оленя. Сказанные жестокие слова выжигают внутренности, как едкая кислота. Что может быть хуже любви без взаимности? Словно долгое время я шла по пустыне, изнемогая от жажды, и вдруг увидела впереди прекрасный оазис. Я увидела бьющие ввысь струи фонтанов, деревья, утопающие в зелени и дающие спасительную тень, сочные фрукты и сладкое вино на столах, красивых людей в белых хитонах. Рай, обещающий утолить жажду и дать покой, защитить от палящего иссушающего солнца. И вот я из последних сил бегу туда и вдруг ударяюсь лбом о холодное стекло. Ещё одна попытка, и снова – удар. Снова. Снова. Моё лицо разбито в кровь. Я кричу. Бью руками по стеклу, пытаясь привлечь к себе внимание этих красивых людей. Но меня никто не слышит. В изнеможении я падаю на землю, корчусь от боли, протягиваю руки, моля о спасении! Тщетно. Я обречена на мучительную смерть.

***

Мрачный лес закончился, как заканчиваются любые, самые отвратительные обстоятельства и дни. Я выхожу к широкой реке, за которой виден небольшой городок. Для Виана ду Каштелу ещё рано, я не могла так быстро прийти. По моим прикидкам, сейчас я на середине маршрута.

Я проголодалась, вот бы попалось по дороге кафе, в городе они всегда есть! Но Путь, равнодушный к моим просьбам, ведёт в обход городка по полям–лесам. Я глубоко вздыхаю и сжимаю зубы. Ну что же, Путь, как скажешь! Кафе не будет, понятно. Тогда нужно найти удобное место и устроить привал. Я угрюмо продолжаю брести вперёд. Места, которое бы меня устроило, всё не находится.

Я прохожу очередную рощу и внезапно вижу кучку людей. Я уже давно никого не встречаю на пути, и уже успела забыть про существование остальных пилигримов. С отсутствующим лицом, призванным отбить у окружающих желание говорить со мной, прохожу мимо, как вдруг меня окликает безликая дамочка невнятного возраста в уродливых шортах.

– Хотите холодного арбуза?

– Что за бред? – мысленно отвечаю я, – какие арбузы в лесу?

Оказалось, что на опушке стоит дом, я его не видела в зарослях. В этом доме живёт пожилой мужчина, который помогает пилигримам. Он натянул какую–то тряпку от солнца, поставил небольшой холодильник, грязноватый стол и несколько ободранных стульев, купил фрукты, воды, йогуртов, печенья и всякой всячины, и предлагает всё это путникам за пожертвования. Странный поступок. Вряд ли пожертвования покрывают его затраты на продукты и электричество. Вдруг кто–то возьмёт много, а положит один евро? Не понимаю я такого. Но кусочек холодного арбуза беру. А потом и второй. Сладкий! И ещё беру запотевшую баночку колы. И упаковку шоколадного печенья. Ах, хорошо… Спасибо тебе, милый человек. Хоть с точки зрения бизнеса ты делаешь полную фигню, но ты подарил мне десять минут отдыха. Кладу в коробочку пять евро, ставлю в крединсиаль треугольную печать, привязанную к столу узловатой верёвочкой, и иду дальше. Может быть, расчёт этого пенсионера в том, что пилигримы помолятся за него Святому Иакову? Найдя подходящее объяснение поступку незадачливого благотворителя, я перестаю о нём думать.

Через пару километров дорога упирается в кафе, увешанное пошловатыми рекламными постерами: обед для пилигримов. Наконец–то! Ноги сами несут меня под разноцветные зонтики. В любой мало–мальски располагающей к этому ситуации, надо поесть! Это мой девиз. Я снимаю ботинки и носки, ставлю их на солнце подсушиться, надеваю вьетнамки, предусмотрительно лежащие в кармашке рюкзака (этот лайфхак я придумала сама), кладу ноги на соседний стул и заказываю меню пилигрима. Оно оказалось не особо вкусным комплексным обедом, привлекательным лишь ценой. Я расправилась с обедом, заказала кофе с десертом, сходила в туалет, набрала питьевой воды. Надо уже двигаться, но я сижу и сижу, наблюдая с мазохистическим удовольствием, как мимо проходят пилигримы. Вот не тронусь с места, пока не отдохну! У меня отпуск! Жаль, нельзя заночевать прямо тут.

Через полчаса собираю всё же волю в кулак, снова надеваю горячие от солнца ботинки и закидываю на плечи рюкзак. Местность, конечно, красивая, но надо признать, что идея пойти в этот Путь изначально была утопичной. Что я могу тут узнать, кроме того, что разобью ноги в хлам да познакомлюсь с сумасшедшими стариками? Разве что испытать радость, когда вечером удается поймать свободное место в альберге и пытка прекратится на несколько часов? Я прошла только треть пути, около семидесяти километров. И мне уже надоело. Лучше было бы найти недорогую гостиницу в Матозиньюше и пожить там недельку, есть креветки, пить вино, соблазнить загорелого серфингиста. Сердце, разбитое одним мужчиной, можно исцелить только новым романом с другим. Только привычка доводить дела до конца не даёт мне бросить.

Я приготовилась идти ещё долго, однако примерно через час увидела перед собой указатель «Виана–ду–Каштелу» и ускорила шаг. Виана–ду–Каштелу оказался большим городом с интенсивным автомобильным движением. Странно видеть такой в Португалии, я уже привыкла к маленьким деревенькам и посёлкам. Стрелки привели к альберге, расположенному в здании бывшей школы, с высоченными потолками, дубовыми полами, хрустальными люстрами и зеркалами в золоченых рамах. После оплаты на ресепшн мне сообщили номер комнаты и пароль от вайфай. Комната светлая и просторная, в ней восемь кроватей. В целом симпатично. Я первый гость и занимаю лучшее место у окна.

Когда до поездки я слышала слова «общежитие для паломников», воображение рисовало полуразрушенные здания, с минимумом удобств, туалетом на улице, множеством храпящих людей на железных двухэтажных койках. Словом, нечто похожее на переполненный плацкартный вагон поезда Москва–Сочи в разгар сезона. С сопутствующими запахами и звуками. Где–то я читала, что в альберге бывают клопы. Я готовилась к чему–то такому, воспринимая антисанитарию и бытовые тяготы как аскезу, вечного спутника истинного паломничества. Но если описать мои впечатления от альберге одним словом, это слово будет «чистота»! А если двумя – то «чистота» и «современность». Да–да, несмотря на большое количество людей, тут стерильно чисто. Уж не знаю, как они этого добиваются. Обычно в восемь часов утра альберге закрывается на санитарную обработку и открывается снова после пятнадцати. Но не семь же часов подряд они драят туалеты и стены?! Никаких посторонних запахов, которые можно ожидать, если хоть раз посетить мужскую спортивную раздевалку. Проблему решили просто: для обуви выделяется отдельное место или шкаф, или её вовсе оставляют на улице. Сантехника работающая, плитка чистенькая. Меня удивила предупредительность и аккуратность людей. Никаких споров, валяющегося мусора или грязной посуды, все друг другу уступают, стараются не мешать, соблюдают очередность и тишину. Все приходят и уходят в разное время, поэтому очередей в душ и туалеты не наблюдается. Словом – полный комфорт!

В городах мне жить не нравится, но у них есть преимущество – супермаркеты Лидл, где есть буквально все! Я закупаю продукты на завтра и иду ужинать в кафе за углом. Хочется горячей еды! Пока я бегала в магазин, все столики заняли и нужно ждать. Вдруг, слышу, кого–то окликают. Я не обращаю внимания, пока не понимаю, что это меня. Поворачиваю голову и вижу Пита, седого американца, который вчера отдал свою бронь. Он сидит за большим столом с десятком немецких старушек, он узнал меня и зовёт за их столик. Я не знаю, как быть. С одной стороны, очередь, пока все не поедят, не сдвинется, а еще никому еду не принесли. А с другой – опять это общение. В другой раз я бы вежливо отказалась, но голод решает за меня: была не была! Соглашаюсь. За столом царит оживление. Обсуждают что–то по–немецки. Оказалось, на подходе к альберге, Пита зацепила машина, несшаяся очень близко к обочине. Водитель не остановился и идёт спор о том, надо ли было звонить в полицию. Пит машет руками, показывая, как всё было, чуть не опрокинув графин с вином. Потом демонстрирует царапину на ноге, задирая штанину, при этом сияет, словно получил медаль. Рядом со мной сидит модная пожилая дама с фиолетовыми волосами и фиолетовом же платочке на шее, она немного говорит по–английски и переводит мне разговор. Её зовут Джули.

– Пит, но вы хоть не рассказали жене об этом происшествии? – волнуется Джули.

– Конечно, рассказал! Я ей позвонил сразу же, как только этот проходимец скрылся! – возбуждённо отвечает Пит.

– Вот мужчины! – шепчет Джули мне на ухо, – она же будет волноваться, мужчины совсем не думают о чувствах близких.

– Да он хочет быть героем, посмотрите, какой павлин, – я не знаю, как по–английски «павлин», и нахожу в телефоне картинку. Мы прыскаем, Пит правда похож на напыщенного павлина.

– И как жена его только отпускает одного, я бы своего мужа ни за что не отпустила! – Джули хочется посплетничать, но тут приносят горячее.

Остаток вечера проходит весело. Пит гусарит и заказывает ещё один графин вина для всех. Потом флиртует по очереди и одновременно со всеми «девушками». Мы то и дело чокаемся «за дружбу», фотографируемся на память, жарко спорим о целесообразности ещё одного графина. Потом мы с Джули ведём пьяного Пита под руки до альберге. И расползаемся по своим комнатам.

– Какая, однако, у семидесятилетних насыщенная жизнь! И любовь у них, и ревность, и подвиги, и прочие страсти–мордасти.

Глава 5

Глава 5. Каминья.

Ужасный день.

Португалия заканчивается. Завтра я должна буду перейти границу с Испанией. Пешком. Звучит забавно. Я раньше никогда не переходила границ государств пешком. Но сначала нужно решить, где её переходить: идти прямо по прибрежной части, либо повернуть направо и идти вдоль реки до Валенсы. Первый вариант с самыми шикарными видами, но есть одно «но». Он километров на пятьдесят длинней. Пятьдесят, Карл! Вот почему нельзя, чтобы было и красиво, и легко?! Нужно постоянно идти на компромиссы. Словно изо дня в день оказываешься в магазине, где на платье мечты не хватает денег, потому что оно на порядок дороже всего остального. А то, на что хватает – даром не нужно. Остаётся только воздеть руки к небу и исполнить плач Ярославны о несправедливости жизни.

Осторожно выхожу в зыбкое сырое утро, до краёв наполненное туманом, как моя голова сомнениями. Вскоре останавливаюсь, чтобы достать из рюкзака шапку, перчатки, дополнительную кофту, застёгиваюсь на все молнии, защищаясь от рассеянной в воздухе влаги. Жёлтые стрелки, нарисованные в самых неожиданных местах, ведут извилистыми закоулками через мрачные дворы и узкие, пахнущие затхлостью проходы между домами. Меня окружают стены, сложенные из древних камней, поросших травой и мхом. Ноги скользят по отполированным булыжникам мостовой. После дождя краски становятся контрастнее, насыщенней. Всё тут окутано дыханием вечности. Сколько лет этим ступеням? Двести? Пятьсот? Сколько усталых пилигримов прошло по ним? О чём они размышляли, глядя на беззаботные сиреневые цветы, пробивающиеся сквозь трещины в камнях? О победе жизни над могильным холодом или о тщетности этих попыток? И то, и другое верно, смотря с какой стороны смотреть. А может быть, пилигримы и не замечали ничего вокруг, погружённые в свои мысли.

Сколько молитв слышали стены этих суровых часовен? Что было исполнено, а в чём отказано? Правда ли паломничество помогает получить желаемое? Как это работает? Приходишь в собор Сантьяго де Компостела и говоришь: мне, пожалуйста, вот это и вот это. И всё такое, ра–а–а–з, и сбылось! Могу ли я просить? Ведь я не католичка. Да и православной христианкой могу считаться с большим натягом. Я не причисляю себя к адептам религии. Если всё же есть кто–то там, наверху, придаёт ли Он этому значение? Или обидится, разозлится, накажет, отнимет. Поэтому я осторожна в высказываниях. С одной стороны, в церковь не хожу и обряды не соблюдаю, а с другой – однозначно не отрицаю.

О чём я могла бы попросить, если бы было можно? По правде сказать, желание у меня сейчас одно. Чтобы Э. полюбил меня. Хотя… От вечной молодости я бы тоже не отказалась. Оба этих желания кажутся одинаково недостижимыми. И помня о том, как устроен этот миропорядок, то есть магазин с платьями, чем–то придётся жертвовать.

Я вспоминаю Пита, звонящего жене через океан, чтобы рассказать о своих подвигах, элегантную Джули с фиолетовыми волосами, поправляющую платок на шее, Луиз из Монреаля, озабоченно потирающую ушибленное плечо, всклокоченного Мигеля, машущего длинными руками на веранде альберге. Интересно, о чём они будут просить Святого Иакова? Можно было спросить. Хотя это абсолютно бестактный вопрос и вряд ли человек скажет правду. Мне кажется, Пита беспокоит его мужская сила, Джули – увядающая красота, Луиз – здоровье, про Мигеля – никаких мыслей. Однако, все они, по–видимому, ещё чего–то хотят. А не только сожалеют о прошлом. Кроме Мигеля. Этому сумасшедшему, по–моему, просто скучно дома.