Седьмое направление

Я пытаюсь изобразить улыбку, но получается так себе. «Девчонки» вызывают у меня смешанные чувства. Модно одетые, в ярких спортивных куртках и кроссовках, они стекаются с разных сторон компаниями по двое, по трое. Со спины их можно принять за сорокалетних, но загорелые морщинистые лица и слишком белые искусственные зубы выдают правду. Они выглядят оживленными и энергичными, но это всего лишь маски. Видеть их ужасно. Невыносимо. Стыдно. Я испытываю тошноту при виде старости, даже завернутой в обёртку благополучия. Каждый день неумолимо приближает беспомощность и смерть, как ни делай беспечный вид, что наслаждаешься жизнью. Я этому не верю! Не принимаю ни этой части жизни, ни того, что жизнь конечна и конец близок. Хочу делать вид, что её не существует, и тогда не буду думать о неизбежном конце. Хочу видеть вокруг только молодые лица и красивые тела! Что–то это напоминает. Современный мир? Глянец? Кинематограф? Соцсети? Рекламу? Не одна я отрицаю очевидное. Я намерена делать это и дальше, пока в один ужасный день беспощадная реальность не припрёт меня к стенке и не выбросит на обочину. Старость – это потухший взгляд, безысходность, необратимость, бессмысленность. Когда переходишь грань, становишься жалким и ненужным, с тобой разговаривают лишь из вежливости, а на самом деле ты больше уже ничего не решаешь, ни на что не влияешь, и только мешаешь всем. Близкие терпят твои причуды, а в глубине души думают: ну скорей бы уже. Этих бедных женщин старость уже догнала. Скоро она придёт и за мной.

Ускоряю темп, точно старость может догнать и меня. Только тяжёлый рюкзак на плечах не даёт припустить что есть духу! Меньше всего я ожидала встретить на Пути толпы старух! Я пробегаю пару кварталов, после чего дыхание перехватывает, а сердце начинает биться где–то в районе горла. Это вынуждает замедлить шаг, изменяя и ход мыслей.

– Постой, – говорю я себе, – разве избегание этой темы отменит старение?

Годы воздушно–капельным путём не передаются. Мне сорок три, а не семьдесят. Может быть, надо не убегать, а познакомиться с ними, узнать, так ли они себя чувствуют? Я приехала сюда, чтобы понять себя. Всё, что происходит на Пути – не просто так. Этот знак, да ещё в самом начале, показывает, что надо разобраться с вопросом старости! Надо пообщаться с пожилыми пилигримами и всё разузнать.

– Но я вообще не хочу ни с кем общаться, – препираюсь я сама с собой. Хоть в Анталии я научилась делать вид, что получаю удовольствие от общения, это по–прежнему даётся мне с трудом.

Всё–таки делаю заметку в телефоне. Память–то уже ни к чёрту. Пусть это будет запросом на Путь. Не понимаю, зачем я так отчаянно пытаюсь убежать не только от старух, но и от тяжёлых мыслей? Хорошее, как прутик над пропастью, за который я хватаюсь, чтобы остаться в живых!

Лучше буду думать о том, какое ясное воскресное утро сегодня! Что погода неожиданно наладилась и об утреннем дожде напоминают редкие лужицы, в которые я смело наступаю. Сработала бутылочка!

Ракушка на шее, креденсиаль в кармане, праздничный завтрак приятной тяжестью лежит в животе. Следующая ночёвка будет в рыбацком городке Вила–Ду–Конди через двадцать два километра. Понятия не имею, где этот городок, как я буду искать место для ночлега, но уверена, что дорога сама приведёт куда нужно. Я шагаю по спящему Матозиньюшу и вдруг упираюсь в океан. Теперь он всё время будет по левую руку. Чтобы идти по Пути Сантьяго, не нужны карты. Дорогу указывают жёлтые стрелки и такие же жёлтые ракушки на синем фоне, символы пути. Вскоре на глаза попадается первый опознавательный знак. Теперь я уж точно на верном пути!

Я иду по белому гравию широченной набережной. Белоснежная, будто посыпанная мукой дорога, ярко–голубое небо, океан цвета электрик с пенными барашками волн, изумрудная трава и жёлтые стрелки – краски такие сочные, что выглядят ненастоящими. Словно я нахожусь внутри отретушированного рекламного буклета. Хочется фотографировать бесконечно, я себя останавливаю, кому нужно столько одинаковых фоток океана? Но каждые несколько метров рука снова тянется за телефоном. Навстречу попадаются заспанные собачники и бодрые бегуны. Все они здороваются. Кто–то едва заметно кивает, а кто–то оживлённо машет руками, крича что–то на португальском. Я улыбаюсь в ответ. Позже я узнала, что они кричали мне: Бом Камино, что означает «хорошего пути», так принято говорить паломникам и сами паломники так же приветствуют друг друга.

Чувствую себя пришельцем с другой планеты, тут у всех всё хорошо и мне рады, а проблемы и хмурые люди остались далеко–далеко на Земле. Жители этой планеты ведут себя так, словно никаких проблем не существует вовсе. По сравнению с окружающей идеальной картинкой моя собственная жизнь выглядит тусклой и невзрачной. Как девочка Элли из сказки, я попала в волшебную страну. Только обратно домой не хочу. Дома меня ждёт одиночество и нескончаемые списки дел. Я тут, чтобы разобраться со своими тараканами и, похоже, место выбрано правильно. Где ещё можно понять, как стать счастливой и любимой, как не на счастливой планете?

Я хочу понять, почему мне не везёт в любви. Что не так со мной? С мужчинами? С миром? Лично я не знаю ни одной долгосрочно счастливой пары. Или любовь – это обман производителей любовных романов и фильмов, свадебных платьев и валентинок? Миф, которого в действительности не существует? Или который имеет весьма ограниченный срок годности? А мы, женщины, дружным строем шагаем в указанном направлении, даже не ставя под сомнение достижимость цели. Кладём себя на алтарь и совершаем жертвоприношения ради эфемерного счастья. Но в итоге лишь бесконечно ранимся об острые осколки разбившихся отношений, льём слёзы о несостоявшейся любви. Вместо того, чтобы… чтобы… чтобы что?

***

Месяц, который я планировала провести в Анталии, стремительно близился к концу. Дальше я собиралась в Калкан, Каш и Финике, а к новому году вернуться в Москву. Про мои планы Э. знал и вопрос о том, что мы будем делать дальше, висел в воздухе, как вездесущий табачный дым в турецких кафе. Я ожидала, что он попросит меня остаться, заговорит о будущем наших отношений, но он молчал. А я только нарочито громко вздыхала: как не хочется уезжать! Только одно его слово «останься» изменило бы всё. Тогда можно было отменить сделанные брони жилья, найти что–то ближе к нему и морю, и продолжить нашу сказку, до тех пор пока… пока… Пока что? Чего я хотела? Жить вместе? Семью? Замужество? Ребёнка? Конечно! Любые отношения так или иначе должны прийти к этому. Я хотела с ним всего! И чтобы это было навсегда! Я хотела присвоить его и вручить ему себя безвозвратно, хотела быть его жизнью, забраться под кожу, и подписать кровью бессрочный договор о безвозмездном проживании в его сердце. В нашу первую ночь я решила, что он тот самый, мы будем вместе и иного не дано. Ведь за сорок с лишним лет моей жизни, я впервые почувствовала такое родство душ и совпадение абсолютно по всем параметрам, такое не может быть случайным курортным романом! Это выигрыш в лотерею, где шанс один на миллион.

Но тягостное молчание продолжалось. За пару дней до часа икс, я набралась красного вина и смелости, и спросила, что он думает моём отъезде. И получила ответ: я рад, что ты увидишь новые места! Я спросила: хочет ли он, чтобы я осталась? Он сказал, что не хочет, чтобы ради него я меняла свои планы. Я сказала, что ради отношений могу их и поменять. На что он ответил, что у нас отношений нет.

– Но, – возразила я, – это не так: мы проводим вместе время, делимся сокровенными мыслями и чувствами, это и есть отношения, как ещё это можно назвать?

– Я отношений не хочу, – сказал он и уткнулся в телефон.

Я сидела на кровати, оглушенная этой новостью. Я превратилась в камень. Потом кровь резко прилила к лицу. Какая же я дура! Как я могла так ошибаться? Я же знала это, чувствовала, его молчание красноречивей всех слов говорило о том, что я ему не нужна, что я всего лишь случайная девушка из бара, с которой можно приятно провести три недели и потом так же легко заменить на другую. И с той, другой, он будет так же нежен, так же будет рассказывать о своей жизни, готовить пасту, надев фартук на голое тело. Всё, что было для меня таким особенным и настоящим, для него ничего не значит! Но как могла врать мне эта реальность, эти взгляды, откровенные разговоры по душам, стремление проводить вместе каждый вечер? Скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья, – как в стихах Пастернака. Разве не это называют любовью, за которой следует обязательное продолжение, период клятв в верности, признаний, предложение руки и сердца, и через много лет – тихие семейные вечера, с человеком, который предназначен Судьбой?

Я резко поднялась и ушла в ванную. Глядя в зеркало на бледное отражение, я пыталась проглотить слёзы, застрявшие в горле, и ощутила привычный плотный ком в груди. Я не нужна ему! Он просто меня использовал! Я встала под холодный душ с головой, чтобы остудить пылающие от обиды щёки и смыть с себя эти жестокие слова. Чтобы заморозить ледяным душем душевную боль, выйти отсюда снежной королевой, сильной и отстранённой. Я не чувствовала холода, пока через несколько минут меня не начало трясти. Всё кончено! Всё. Кончено. Мы расстаёмся.

Утром, когда прозвучало обычное «увидимся» и дверь за ним закрылась, я осталась стоять посреди комнаты, одинокая и несчастная. Надо уехать прямо сегодня! Быть до завтрашнего дня в этой квартире, где каждый сантиметр напоминает о нем, зная ужасную правду, невыносимо. Вечером он позвонит, а я ему: привет, я в Калкане, тут чудесно, приятно оставаться! Может тогда хоть один мускул дрогнет на его лице, и он испытает, пусть не обиду и ревность, но хотя бы разочарование. Как хочется сделать ему больно, очень больно! Но это невозможно. Нет у меня таких рычагов, такого влияния. Бесчувственная скотина! Ему все равно и это самое ужасное, что может происходить между мужчиной и женщиной. А хуже всего то, что теперь он догадался, что я влюблена. Я показала ему слабость, то, что он важен для меня, тем самым поставив себя в унизительное положение. Ведь женщина должна быть гордой и неприступной, снисходительно позволять мужчине добиваться ее благосклонности. А не бегать, как школьница, за тем, кому на неё наплевать, выпрашивая хоть немножечко внимания. Он сможет это использовать, зная свою власть надо мной. Да он презирать теперь меня будет! Зачем, зачем я завела этот разговор? Никогда себе не прощу этого! Да, надо срочно уезжать, я не смогу смотреть ему в глаза, не смогу снова общаться как раньше. Да я просто разревусь при нём, как последняя идиотка! Между нами теперь всегда будет стоять эта постыдная тайна, которую я не смогла сохранить. Она уничтожит лёгкость и игривость. Своим отъездом я попробую вернуть хоть немного самоуважения, сохранить лицо.

Пытаясь хоть как–то справиться с накатившими чувствами, начинаю собирать вещи, что в пустых апартаментах сделать проще всего. Я просто сгребаю всё из шкафа, со стола, из душевой кабины в чемодан, выбрасываю продукты из холодильника. Сажусь на кровать и мысленно прощаюсь со ставшим родным, временным пристанищем, где я испытала так много надежды и нежности. Пустой стол, заправленная кровать, осиротевшие полки. Нет, я не буду плакать, он не достоин моих слёз.

Я ещё раз оглядываю комнату. Ничего не забыла? Под кроватью нахожу два чёрных носка. Он оставил. Хотя нет. Они разные. Один мой, а другой его. У нас почти один размер. Его носок отличается белой надписью «Olimpic», а мой целиком чёрный. Я смотрю на эти носки, и слёзы прорываются горячими каплями стекая по лицу. Прямо, как мы с Э., так похожи и подходим друг другу, но не пара. Я зачем–то кидаю оба носка в чемодан и яростно застёгиваю молнию. Это всё, что у меня осталось от него, ни подарков, ни совместных фото, только причиняющие теперь боль воспоминания о трёх неделях счастья и одинокий черный носок.

***

Какое–то время я иду, погружённая в свои мысли. Через несколько километров набережная с белым гравием заканчивается, и Путь продолжается по дощатому настилу, по бокам которого стоят аккуратные столбики с натянутыми веревками. Идти по ней – мягко и гулко, доски послушно пружинят под ногами и легонько подталкивают вперёд. Эта деревянная дорожка, вьющаяся между зарослями, скалами и песчаными дюнами десятки километров – символ Португальского Пути.

Так, о чём я думала? Мне нужно сформулировать цели на Путь и начала я с любви. Что дальше?

Старость, будь она неладна! Помню, в день сорокалетия полдня проревела, пока не пришла помощь в виде подруги с клубничным мороженным и бутылкой просекко. Тогда я привычно отвлеклась от грустных мыслей, но до конца их не додумала. Казалось, это прошло, но случай в туристическом офисе показал, что нет. О чём я плакала тогда? Об уходящей красоте и физических силах, но больше всего от жалости к себе, упущенных возможностях, что жизнь прошла так быстро, а я ничего не успела. Тогда пусть вторым пунктом будет разобраться с вопросом старости.

Вообще–то я не собиралась думать ни про какую старость. Это предложил мне Путь. Может, и дальше так делать? Отслеживать свои реакции на события и людей. Положить душу на предметное стекло микроскопа и досконально изучить её строение. Стать учёным, который исследует поведение и повадки крысы в лабиринте. Крысой буду тоже я, а Путь будет лабиринтом. Ух, ты! Звучит заманчиво. И страшновато. Тогда пусть это будет третьей целью. Изучить себя. Я буду вести дневник и записывать всё, что происходит на Пути и трогает меня. А потом исправлю собственные недостатки и создам счастливые отношения, как в кино! Пусть так и будет, три – красивое число.

Похоже, мой мозг получил сегодня кислородный удар. Голова немного кружится, глазам больно от обилия солнца и яркости пейзажа. Усталость вдруг накидывает цепкую сеть и каждое движение начинает даваться с огромным трудом. Я смотрю на пройденное расстояние. Почти пятнадцать километров. Неплохо! Нужен отдых и перекус. В небольшой кафешке беру кофе на вынос, и, перекусив бутербродом с хамоном, минут двадцать лежу на лавочке, закрыв глаза. Но долго отдыхать нельзя, а то размякнешь и потом не соберёшься. Я взваливаю на ноющие плечи оранжевый рюкзак, и снова выхожу на тропу.

В этот раз никаких мыслей уже нет. Я механически отсчитываю шаги: раз, два, три, раз, два, три. Мне нужно дойти до цели и идти мне два, а может, три часа. Есть только тело, передвигающее ноги. Состояние небытия. Я чувствую, как каждая мышца работает слаженно и чётко. Дыхание размеренное и в такт шагам. Усталость отходит на второй план. Надо дойти, надо дойти, надо дойти! В висках бьётся только одна эта мысль. Кажется, именно это спортсмены называют «вторым дыханием», когда, миновав период полной усталости, организм мобилизует силы и готов к новым свершениям. На автопилоте я прохожу оставшиеся километры. Да так разгоняюсь, что чуть не проскакиваю на полном ходу альберге, ведь я даже не знала, как они выглядят.

Альберге – это общежития для паломников. Чтобы поселиться в них, нужно показать креденсиаль. Моё первое альберге называется Санта Клара. Или надо говорить «первый альберге»? «Первая альберге»? Чувствую себя настоящей европейкой, скоро буду употреблять местоимение «они», не определяя пол. В альберге мест нет, но мне и группе из трёх бомжатского вида мужчин, пардон, запылённых пилигримов, предлагают переночевать на матрасах в столовой. Я ещё не знаю, что это настоящая удача, и вяло соглашаюсь. Я готова спать хоть на голом полу.

Паломники, которые вместе со мной укладываются на кухне, личности колоритные. Это трое мужчин. Они «камино френдс», то есть познакомились в дороге, и идут из Лиссабона уже несколько дней. Я пытаюсь понять, на каком языке они говорят между собой, и не могу. Как выяснилось позже, это смесь английского, немецкого и испанского. Один из них испанец Мигель, высокий, сухой старик с козлиной бородкой и немного безумным взглядом, похож на Дон Кихота. Другой, черноглазый худощавый немец Генрих, улыбается каждый раз, когда мы встречаемся глазами. Имени третьего не помню, он мне не понравился пошлыми шуточками про русских женщин. Немец проявил себя джентльменом, сначала дотащил мой матрас по лестнице на третий этаж, а потом пропустил первой в душ. Похоже, клеится. Приятно всё же чувствовать себя девочкой, о которой заботятся. Ещё приятней, наконец, снять с себя ходовую одежду и постоять с головой под горячим душем, хоть и недолго, помня о том, что за мной своей очереди ждут ещё трое немытых и уставших мужчин. Выхожу из душа обновлённой. Сушусь феном и выхожу в столовую. Судя по взгляду немца, мои распущенные светлые волосы ему нравятся. Хотя это не мой натуральный цвет. Натуральный «тусклый мышиный». Поэтому лет с шестнадцати я крашусь во всевозможные цвета, а блонд прижился в последние годы.

В просторном и светлом помещении столовой мы располагаемся на полу, между столами. Оборудую себе уютную норку, ставлю два стула по бокам от изголовья матраса и вешаю на спинки полотенце и футболку. Сиденье стула становится туалетным столиком, на котором я раскладываю косметику и разные мелочи. Несколько минут, и пара квадратных метров наполняется личными вещами, и становится полноценным домом.

На ужин у меня есть салат, хлеб и хамон. Генрих, увидев, что я пристраиваюсь с салатом в уголке, приглашает меня присесть за их стол на открытой террасе. Я не расположена к общению, но отказывать неудобно. Я же хотела поближе познакомиться со стариками. Любопытно, что при виде старых мужчин, я не испытываю такого панического ужаса, как при виде старых женщин. Но тут, как по заказу, к нам подсаживается пара пожилых супругов из Италии, которые отмечают 30–летнюю годовщину свадьбы прохождением Пути. Вот, понимаешь, не банкет в ресторане с пышными речами, а вместе двести километров пешком! Итальянские юбиляры похожи друг на друга: щуплые, носатые и улыбчивые. Разговор за столом идёт одновременно на пяти языках: английском, немецком, испанском, итальянском, а чаще всего на самом понятном языке мимики и жестов. Все перебивают друг друга, смеются и делятся историями. Иногда я что–то понимаю, но чаще делаю вид. А ещё рассматриваю итальянку. Она совершенно некрасива. И в молодости вряд ли была красива. Ещё бы, с таким шнобелем. В этом случае стареть легче. Когда не имеешь красоты, с приходом старости меньше терять. Муж её тоже некрасив и маленького роста, но нашли же они друг друга, и выглядят дружными. Итальянцы начинают рассказывать про другие свои путешествия, и моя челюсть понемногу отваливается вниз. Я ною, что скоро постарею, не успев как следует пожить. Старики, которых я знаю, выращивают рассаду, смотрят телевизор, сидят в очереди в поликлинику и тоже бесконечно жалуются. А итальянские супруги объездили полмира и не собираются останавливаться. Летом они ходят по островам Италии и Греции на небольшой яхте, а в другое время – пешком по интересным местам. Хотела я увидеть счастливую пару, вот она.

Сегодня мой первый день на Камино и первое альберге. «Камино френдс» предлагают за это тост и мы чокаемся чаем. Оказывается, из всех присутствующих только я прохожу путь впервые. Для 70–летнего Мигеля это уже пятый Камино, он прошёл дважды 800–километровый Французский, и самый сложный Северный, а теперь добрался до Португальского.

– Что еще делать на пенсии? – разводит он руками.

– Действительно! – бурчу про себя, – только проходить по тридцать километров в день!

Ужин длится недолго, все устали и хотят спать, хотя пока даже не стемнело. Я надеваю маску для сна и беруши, удобно устраиваюсь на клеёнчатом матрасе в мягком спальнике и мысленно прокручиваю день с самого начала, как фильм. Неужели прошёл только один день? Ощущение, что неделя! Вспомнила, как перед сном просила дочку вспомнить три хороших события прошедшего дня. А у меня сегодня какие события? Начало Пути, красота природы и открытие, что активная жизнь после шестидесяти существует. Я прошла двадцать два километра, но ни на миллиметр не приблизилась к пониманию, как мне жить.

Глава 3

Глава 3. Эшпозенде.

День разочарований.

Как выжить несчастной сове в окружении неугомонных жаворонков? Хоспади… Шесть утра. Люди! Куда вы? Ради приличия могли бы подождать до половины восьмого, а лучше – до без пятнадцати. Чек аут же в восемь, я обычно тяну до последнего. У меня так со всем, не только с утренними подъёмами. Дедлайны нужны для того, чтобы обозначить срок начала припадочной беготни с криками: ааааа, ничего не успевааааююю! Только после ухода из найма я смогла себе позволить никуда не торопиться утром. Потом, правда, всё равно ношусь как ненормальная. Неспешное утро – роскошь, ради которой определённо стоит жить.

Я с фанатичным упорством продолжаю сливаться с синим матрасом. Чувствую себя как на вокзале, когда объявили посадку на все поезда одновременно. Предаваться утренней неге или даже просто сохранять горизонтальное положение в такой обстановке становится бессмысленно. Поэтому я обречённо плетусь в ванную и наливаю себе кружку горячей воды, говорят, с утра это полезно. На террасе Мигель с черноглазым немцем занимаются цигун. Генрих, поймав мой взгляд, машет руками, как мельница. Я делаю безразличный вид, одновременно втягивая живот и принимая позу поэротичнее. Попросил бы телефон уже, сколько можно играть в гляделки? Из еды осталось немного хлеба с хамоном и чай из сушеных фруктов. Завтрак возвращает к жизни, я добрею и даже чувствую нечто, похожее на бодрость. Генрих бросает цигун и начинает слишком часто ходить мимо моего стола. Но я кремень. Не получив никакой реакции, он всё же подсаживается под каким–то нелепым предлогом, и мы болтаем о сегодняшнем маршруте. Однако телефона он так и не спрашивает. Вскоре интернациональная троица «камино френдс» уходит на тропу. Итальянцы следом. Ладно, встретимся на пути или в следующем альберге. Дорога–то одна. Я спокойно допиваю вторую кружку чая, не торопясь собираю рюкзак. И выхожу в туманную утреннюю прохладу. Почему–то болит все тело, а не только ноги. Даже мышцы о существовании которых я не подозревала. Вряд ли я пройду двести километров, может, и ста не пройду. В любой момент можно сесть на автобус до Порто или Сантьяго–де–Компостела, как пишут в интернете.

У меня пока нет мозолей, чему я очень рада. Специально для похода я купила треккинговые ботинки, мягкие, как тапочки! Бюджет на их покупку был превышен втрое, но я не жалею ни об одной потраченной лире. Неудобная обувь способна превратить в пытку даже дорогу от такси до ресторана. Раз уж мне так хорошо помогает ходьба, буду делать это в самой лучшей экипировке. Почти все пилигримы идут в обычных кроссовках.

Вила–ду–Конди – милый городок. Смотрю, португальцы со мной на одной волне. Девятый час, а вокруг даже дворников нет. Я миную городские улицы и выхожу к уже знакомому океану. Там ничего не изменилось. Дыхание снова замирает от его великолепия, но уже не так, как вчера. Снова те же открыточные виды, высокое небо, исчерченное белыми полосками самолетных следов, запах мокрого песка и знакомый деревянный настил, послушно пружинящий под ногами. Дорога то поднимается на дюны, и тогда, кажется, ведёт на небеса. То блестящей лентой бежит вниз, исчезая далеко за горизонтом. В живописных местах стоят деревянные скамейки, чтобы пилигримы могли передохнуть. Иногда от основного пути отходят такие же деревянные дорожки к пляжам или к домам местных жителей, расположенным вдалеке. Изредка встречаются кафе. Их трепещущие на ветру полотняные зонтики соблазняют обещанием удовольствий. Я только вышла и совсем не устала, но ноги сами несут за столик. Заказываю латте и бельгийскую вафлю, политую горячим шоколадом и украшенную мороженым. Жизнь прекрасна, господа! Океан океаном, а кофе с десертом это святое!

За соседним столиком сидит компания из нескольких пожилых паломниц. Я тайком рассматриваю их. Когда остальные уходят в туалет, одна дама заговаривает со мной. Никогда этого не понимала. Какой смысл в бесцельном общении и «маленьких разговорах»? Стандартные вопросы: вы откуда, сколько дней идёте, первый ли раз на Камино. Зачем ей это знать? Зачем мне знать что–то про неё? Но так и быть. Раз решила – сделаю. Попробую узнать получше этих людей, и, хоть не верю в успех этого мероприятия, дежурно улыбаюсь и мужественно поддерживаю разговор. Стройная бабулька с коротко постриженными седыми волосами представляется Луиз из Монреаля. Она сообщает, что их целая группа, около двадцати человек. Это её третий Камино. Первый был десять лет назад, и тогда они с мужем прошли восемьсот километров французского Пути.

– Тогда было легче, я была моложе и муж нёс тяжёлые вещи, а теперь нужно самой. У мужа проблемы с коленями, поэтому я решила пойти с группой.

Я спрашиваю, сколько ей лет. Такой вопрос не слишком вежлив, но мне очень хотелось узнать. Луиз смеётся.

– Ой, только никому не говорите! – она наклоняется ближе и переходит на шёпот, прикрыв рот рукой, – мне семьдесят четыре. Но у нас в группе есть одна женщина старше меня!