Убей меня быстро: Падение Дракона

— Патруль в ущелье, вот здесь, лишён тактического смысла. Зверьё там не ходит, но начнёт снимать дозорных с утёсов. Разместите наблюдателей выше, на гребни. Пусть взирают вверх, а не под ноги.

— Снять патруль?! — вскинулся Хейган. — На Сером Ущелье, патруль лорда Сильвеха. Его сын командует там! Для него это шанс доказать…

— Лорд Сильвех, — возразил Стейнар, — получит тело своего сына в мешке, если тот задержится в западне, которую я вижу здесь, на карте. — Он медленно поднял взгляд, вдруг осознав, что Хейган промахнулся. Не ошибся, а промахнулся. Он поставил патруль не для военной эффективности, а для протекции. Значит, лорд Сильвех что-то ему пообещал, или уже дал. Политика, а не оборона. — Война в самом разгаре. А вы озабочены тем, чтобы сынок лорда не вернулся без царапины для героического рассказа? Вы явились за военным советом или за дипломатическим? — Ответом стало молчание. Значит, признаёт правоту. Стейнар передвинул деревянную фишку с красным флажком в следующее место. — А эти расщелины у форта. Здесь нужны не лучники, а контр-ловушка. Отправьте туда полноценный отряд с горючей смесью. Пусть завалят выходы изнутри и подготовят чаны на подвесах. И когда твари втиснутся в узость, подожгут всё разом.

— То есть, вы предлагаете добровольно загнать мой отряд в каменный мешок?!

— Я предлагаю заплатить малой кровью, чтобы кровь не хлынула рекой. Цена отряда, если всё пройдёт по плану, будет ничтожна. Цена форта, если эти расщелины прорвут, будет гибельна. Однако цель глубже. Ввести в заблуждение. Создать у Талассы иллюзию лёгкой добычи, заманить в подготовленную печь и испепелить, не потеряв никого. Парадокс в том, что иной раз, дабы уберечь всех, надо быть готовым пожертвовать немногими. А лучше, устроить всё так, чтобы отсекать и вовсе не потребовалось.

Хейган подавил нервный кашель в сжатый кулак. Его взгляд, задержавшись на бледных, изящных пальцах, перемещающих флажки на карте, тут же соскользнул в сторону. Зимек делал заметки острым, колючим почерком, стараясь, чтобы скрип пера не звучал слишком громко.

— Иллюзия… Парадокс… — Хейган медленно поднял взгляд и выпрямился, сжимая край стола до побеления костяшек. — Это легко говорить тому, кто сам давно перестал быть человеком. Вы играете в шахматы, господин де Кайрах, где можете пожертвовать пешками ради сомнительной стратегии. Но эти пешки, мои люди! Вы предлагаете мне подписать для них смертный приговор с туманной надеждой, что удастся его отменить! Империя платит за ваши советы кровью, которую вы уже давно не чувствуете на вкус!

Напряжение в покоях уже становилось взрывоопасным. Кассиан непроизвольно перенёс вес тела вперёд, словно готовясь к рывку. Отточенное, боевое движение. Скрытый знак: «Я здесь. Он переходит черту. Хочу вмешаться». Стейнар заметил это краем глаза и ответил отрицательно качнув головой.

— Прекрасно, господин Хейган. — Стейнар положил ладонь на карту, точно закрывая ею форт рядом с барьером. — Согласно отчётам, за последний месяц по вашей вине из-за неверной расстановки дозоров погибло два отряда. Прежде чем обвинять меня в расточительстве, загляните в собственные отчёты о потерях. Вы слишком лелеете каждую пешку, чтобы принести её в жертву ради спасения королевы. Выбор за вами. Но не притворяйтесь, что он у вас есть. Если вы отказываетесь от моих расчётов, то следующую атаку Талассы, где бы она ни была, вы встретите в одиночку. Умрёт весь ваш гарнизон.

Стейнар не моргал. Веки не смыкались неестественно долго, дольше, чем бывает у человека. И Хейган, и Зимек невольно заметили это, и их собственное раздражение смешалось с неприязнью. Советник смотрел на них сосредоточенно, как змея. Ультиматум. Без вариантов. Он знал, что Хейган проглотит обиду и уйдёт, либо снова взорвётся, чем подпишет себе и своим людям смертный приговор. Он выберет первое.

— Что ж, — откашлялся Хейган, поднимаясь так поспешно, что стул заскрипел, словно протестуя. Он поправил портупею, на которой висел боевой клинок. — Мы ещё раз детально изучим ваши предложения. И доложим военному совету.

— Несомненно, — подхватил Зимек, уже натягивая тонкие кожаные перчатки, на потные ладони. — Благодарим за исчерпывающий анализ, господин де Кайрах.

Хейган кивнул и, не глядя более в сторону стола, развернулся к выходу. Зимек поспешил следом, неловко задев локтем косяк двери. Они ушли, почти не оборачиваясь, оставив за собой тишину и густой, тяжёлый шлейф невысказанного облегчения. Этой спешке уйти Стейнар не придал ни малейшего значения.

В эту секунду, тишину нарушил тихий стук в дверь. Вошёл придворный лекарь — сухонький, нервный мужчина по имени Мэлри в скромном облачении. Он поклонился, глядя куда-то в район воротника накидки Стейнара.

— Ваша милость, император повелел удостовериться, — пробормотал он, не поднимая глаз. — О вашем самочувствии после битвы? Нет ли… ну, последствий?

Стейнар перевёл на лекаря усталый взгляд и вздохнул. Вопрос повис в воздухе, нелепый и странный, который разбился о ту же каменную непроницаемость. Какие последствия могли быть у того, чьё тело заживало за минуты или за часы в худшем случае?

— Со мной всё в порядке. Можете доложить.

Стейнар не стал уточнять, что «в порядке» — понятие растяжимое. И что единственное, чего он сейчас хочет, чтобы его наконец оставили в покое со всей этой мишурой заботы. Никто на самом деле не хотел знать, что там внутри. Всех устраивала гладкая поверхность, за которую можно было не заглядывать.

Лекарь Мэлри, казалось, был только рад такому краткому ответу. Он поспешно кивнул, пробормотал что-то вроде «отлично, отлично» и быстро ретировался. Когда шаги затихли за дверью, Стейнар встал, шагнул к ней и с глухим стуком задвинул массивную щеколду.

Теперь, наконец, была тишина, будто он только что отгородился от целого мира суеты, что назойливо лез сюда, в покои, в которых теперь остались лишь он и Кассиан.

Стейнар вернулся в кресло, рядом с пламенем камина, и закрыл глаза, решив немного вздремнуть.

Кассиан вышел на балкон. Мрачные тучи рвали в клочья последние ленты тусклого света. Резиденция стояла на возвышении, и с пятого этажа открывался живописный вид на верхний ярус. Внизу, вдоль улицы, горели фонари, и в их белом сиянии двигались фигуры: запоздалый патруль в имперских плащах, и двое слуг, тащивших корзины с чем-то тяжёлым. Дальше, за кольцом внутренних ворот, город утопал во тьме.

Кассиан с наслаждением втянул свежий влажный воздух и потянулся до хруста косточек, пока ветер растрепал его короткие каштановые волосы. Этот знакомый звук собственного тела отдался в ушах слишком громко, будто напоминая о хрупкости, в которой заключена жизнь. На нём, впервые за долгое время не было доспехов, только простая льняная рубашка с закатанными рукавами, открывавшая старые шрамы на руках.

Донёсся окрик караула, сменившего пост. Начался дождь. Первые тяжёлые капли шлёпались о пыльные камни мостовой.

Кассиан стоял долго, смотря на небо, размышляя, пока дождь не промочил плечо. Когда он вернулся в комнату, Стейнар уже держал полупустой бокал с густой, тёмно-чёрной жидкостью. Она была настолько тёмной, что казалась непрозрачной, лишь блики от камина скользили по стеклу. Казалось, если бы вампиру завтра внезапно приказали снести эту самую резиденцию, он бы начал точно так же, с тихого, обдуманного глотка.

Кассиан, остановился у камина, бросив на бокал быстрый, невольный взгляд.

— Это что кровь? — спросил он, не в силах сдержать мысль.

— Просто вино. С южных террас. Выдержанное в дубовых бочках полвека. — Стейнар повертел бокал в изящных пальцах. — Но да. Сходство… забавно. И на вкус достаточно терпкое, чтобы напомнить.

Стейнар медленно поднёс бокал к губам, сделал глоток и поставил на столик с тихим стуком. Он изучал спину воителя несколько минут, отмечая про себя невидимые контуры отсутствующей брони, пока тот смотрел на огонь, слушая треск поленьев.

— Странно видеть тебя без брони.

— Жарит от камина. — Кассиан не обернулся. — Да и в твоих хоромах вроде безопасно. Хотя, признаться, — Он замолк, проглотив ком в горле, и теперь в тоне появилась горькая, усталая нота, — мне и себя-то в последнее время странно видеть. Не в седле, не с мечом в руке. А вот так в городе. В четырёх стенах, где нет вонючего дыхания харроу за спиной и криков калек.

— Понимаю.

— Таласса каркал о небе что его породило. И он прав. Он выродок своей гнилой пустоши. Так же, как те ползучие уроды с севера. Одни в перьях, другие в чешуе, но суть одна. Все они звери. Их не переделать… А потом я смотрел на тебя, — продолжил Кассиан тише, с невольным напряжением. — Ты, высохший на солнце, похожий на тень, всё равно впивался в Талассу когтями. И я подумал… Чёрт. — Кассиан резко развернулся. — Вот он. Самый опасный, потому что самый умный. Самый сложный. Хищник, что научился прикидываться союзником. И, надо признать, костюмчик на тебе сидит отлично — не то что те пернатые уроды. А всё по тем же законам. Сегодня ты расправляешься с харроу. А что будет завтра? Когда договор с императором наскучит? Ты никогда не думал о том, что изгнан своей природой из общества тех, кого защищаешь?

— Думал конечно. Каждый день, когда зажигаются первые огни в городе, я остаюсь здесь, в темноте.

— Тогда ответь. Ты — исключение из правила? Я должен знать. Что, если однажды в пылу битвы, ощутив запах крови, твой контроль даст сбой… и ты просто станешь тем, кто ты есть. Когда последний раз тебе приходила эта мысль? О том, чтобы убить. Не за что-то. А просто потому что можешь?

Стейнар молчал.

В камине с треском переломилось подгоревшее полено, выбросив сноп искр в золу.

— Всё проще пареной репы. — продолжал Кассиан, пытаясь говорить ровно, но голос срывался, и он откашлялся. — Волки не виноваты, что режут овец. Они волки. Это вопрос природы, а не благодарности. Скажи, Стейнар, а на кой-чёрт волку вообще благодарность овцы? Её же не съешь. Людям сказки подавай, но в глубине души каждый правду знает. Они тебе терпением платят. Ты им силой. Контракт. Всё, что сверху, самообман.

Стейнар с вальяжной неторопливостью откинулся в кресле, и на его лице расцвела сдержанная, усталая улыбка; в уголках глаз собрались лучики морщинок.

— Ты боишься меня, Кассиан? — спросил он, с нарочитой медлительностью растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Наблюдая, как Кассиан уклонился от его пристального, видящего больше чем нужно взора, Стейнар выдержал паузу, вернувшись к теме, — Занятная у тебя теория. Слишком человеческая. Беспощадная в своей простоте. Вы всегда так. Придумываете ярлыки, системы, лишь бы не замечать того, что перед носом. Хищник. Жертва. Контракт. Всё разложил по полочкам. Но в твоей безупречной логике есть упущение.

— Какое? — нахмурился Кассиан.

— Ты. — ответил Стейнар, давая слову повиснуть в воздухе. — Ты построил теорию, где нет места парадоксу. Так давай его создадим. Другие придерживаются этой системы. Но ты… ты стоишь ко мне спиной прямо сейчас. Твоя теория говорит одно, но сердце живёт по иным законам. Так кто ты? Глупец? Или лицемер, не верящий в свою проповедь? Или в твоей умной голове прячется иное знание?

— Ну, я…

— Понимаешь, — перебил Стейнар, и впервые за весь вечер в его голосе прорезалось откровенное раздражение и разочарование. — Я устал. От них. От тебя. От этой пантомимы. От того, что ты приходишь ко мне не как к соратнику, а как следователь, который ищет улики. Все тянут на себя лоскут моего существа. Императору — стратегии, лордам — отчёты, мечникам — чудеса на поле боя. И все презирают то, чем мне приходится быть, чтобы их спасать. И ты из той же череды. Дай мне отдохнуть. Или ты так и будешь бесконечно провоцировать меня? Что ты хочешь услышать? Чтобы я, как на исповеди, признался в том, что уже отлито в гипсе твоего предубеждения?

— Я не…

— Не что? — снова отрезал Стейнар. — Не строишь из себя судью? Не допрашиваешь? Каждый твой вопрос — это не вопрос. Это обвинение. Я устал быть подсудимым в твоём личном трибунале. Так вынеси приговор. Или сними уже мантию судьи.

Кассиан вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Ладно, извини. Ты прав. Чёрт тебя дери, но ты прав. Я не думаю о тебе, как о них. Не могу. После всего. — Он поднял на Стейнара прямой, чистый взгляд. — Извини за то, что заставил тебя это выслушивать.

— Ну наконец-то! — удовлетворённо отозвался Стейнар. — С частью искаженцев, представь себе, похожая история. У части из них изменения поверхностны. Но это не отменяет клеймо изгнанника. И выбор у них невелик: примкнуть к сородичам в их диком хороводе или обречь себя на одиночество. Последних, уверен, достаточно.

— То есть, твои изменения тоже поверхностны?

Тишина, повисшая после вопроса, затянулась.

— Кассиан, Кассиан… Ты говоришь со мной, на языке людей. Это трогательно. Должен признаться, твоя настойчивость заслуживает награды. — бархатный шёпот вампира стал тише, опаснее. — Раз уж ты жаждешь откровений. Раз так настаиваешь на честности, вот она… Я давно не ел. Слишком занят был решением вопросов. Ты спрашивал, приходила ли мне мысль… — произнёс он настолько тихо, что слова потонули в треске поленьев, заставив Кассиана невольно прислушаться. — Мысль? Мысли приходят и уходят. Если тебе вправду интересно, о чём я думаю прямо сейчас, глядя на тебя…

Вампир сделал почти незаметный вдох, и его веки на мгновение дрогнули, как у змеи, улавливающей языком тепло в воздухе. Безупречная маска собеседника и стратега, дала сбой, и сквозь неё проглянуло нечто иное, контур настоящего голода — холодного, работающего по своим законам, бездушного внимания.

— Так это о твоём запахе. Он здесь, в этой комнате, смешался с дымом и воском. Он сводит меня с ума. Назойливый. Как… — вампир прикрыл глаза, подбирая слово, и в уголке рта дёрнулась крошечная, непроизвольная судорога, — как звон колокольчика, который не умолкает. Так что твой вопрос, он не философский. Он очень, очень конкретный. И ответ на него, тоже должен быть таким.

Кассиан вдруг ощутил этот голод, направленный прямо на него. Холод пронзил его насквозь, будто тело выдернули из тёплой комнаты и бросили в ледяную воду. Рука сама собой потянулась к поясу, туда, где обычно висел меч. Пусто. Меча не было.

Он сглотнул, украдкой посмотрел на дверь, прикинув расстояние. И тут же осознал, что это расстояние для существа в кресле значит меньше, чем один вздох.

— Сейчас, находясь так близко, я должен прилагать усилия, Кассиан. Чтобы слушать твои слова, а не биение твоей крови. Одна моя часть внимает твоим заумным речам. А другая, коей ты так опасаешься, отчаянно пытается не забывать о манерах. Вот о чём я думаю. Не об исключениях из правил. — Стейнар открыл глаза. Они были чёрными, а на дне их мерцало что-то плоское, безжалостное, как взгляд хищной рыбины из тёмных глубин. — А о том, чтобы не начать описывать тебе в красках, каким изысканным кошмаром мог бы стать этот момент. Я построил между нами целую крепость самообладания с того самого момента, как ты вдруг появился и решил общаться со мной как с другом. Так что, я достаточно подробно ответил на твой вопрос?

— Значит, мой вопрос был глупым, — прошептал Кассиан, больше для себя. — Ты не думаешь о нападении. Ты борешься с необходимостью.

Стейнар умолк, но затем с новым интересом взглянул на собеседника.

— А вот теперь и у меня появился вопрос.

— Какой?

— Выходит, ты мне доверяешь, Кассиан?

— Доверяю. До определённой черты.

— А где она, твоя черта? Вот здесь?

Одним молниеносным, смазанным рывком Стейнар пересёк комнату и очутился перед мужчиной. Ледяные пальцы вампира коснулись шеи с обманчивой лёгкостью.

Кассиан вздрогнул, но не отстранился. Всё тело кричало «назад!», но он подавил силой воли этот импульс.

— Прямолинейно. Проверяешь?

— Нет. Спрашиваю. Ты позволишь мне перейти её? Ты хочешь знать правду? Есть только один способ. Не посредством слов. Слова не развеют твоих сомнений. Так проверь. Дай мне этот запах. Подставь горло. И узнай наверняка, кто окажется прав. Твой ум, выстроивший теорию о том, кто я есть… или твоё сердце, которое уже давно мне доверяет.

Кассиан уклонился от пристального взгляда, но периферийное зрение, обострённое до боли, впитывало детали: морщинки у глаз, тень от ресниц, ткань чёрной накидки отливающую багровым, в отсветах камина.

— А почему бы и нет, — вдруг сказал Кассиан, со странным облегчением. — Кусай. Раз уж так хочешь. Я доверяю тебе не убивать меня. Верю, что не станешь забирать больше, чем нужно. Так что прошу. Утоли свою жажду.

Стейнар, ожидавший чего угодно, уклончивой философии, гнева или того, что мужчина наконец уйдёт, но только не этой странной капитуляции, на мгновение завис, слегка приподняв бровь. В нём, поверх холодной аналитики, проснулось чистое, неподдельное любопытство. Он привык брать. Отнимать. Но чтобы так…

Разрешение было дано. Легко и без условий.

Кассиан был серьёзен, совершая этот простой, искренний акт доверия. В следующее мгновение он сознательно, почти церемониально, запрокинул голову, обнажив горло, и не двигался, словно молча говоря: «Вот она, твоя черта. Переходи. Я разрешаю.»

В момент, когда холодные пальцы мягко обхватили горло, Кассиан понял, что эта хватка могла бы сломать ему шею быстрее, чем он успел бы моргнуть. Но сейчас в ней не было силы, был только абсолютный, нечеловеческий потенциал силы, сдерживаемый до хрупкой аккуратности. Кассиан почувствовал себя сложной деталью в руках мастера, который точно знал, как она устроена. Часть его, привыкшая отвечать на вызов яростью, взметнулась протестующим пламенем и тут же погасла. Перед ним не было врага. Было нечто иное. Всё его существо, выдрессированное годами битв, затаилось.

Тем временем холодная ясность вернулась во взгляд вампира, а пальцы, лежащие на шее, совершили корректирующее движение, находя идеальную точку для следующего шага.

Потом — стремительное движение. Не ярость, а порыв, как в танце.

Стейнар слегка развернул Кассиана и прижал к стене, одной рукой продолжая удерживать за горло, а второй перехватил взметнувшуюся руку мужчины ещё в полёте и с лёгким, точным давлением пригвоздил кисть над плечом.

Всё произошло с головокружительной скоростью.

Кассиан ахнул от неожиданности, ощутив спиной и запястьем всю твёрдость дерева и силу этой хватки. Он даже не успел понять, как преодолел эти несколько метров до стены — лишь ветер свистнул в ушах, а мир накренился. Его глаза, широко раскрывшись, встретили взгляд вампира, в котором исчезла всякая игра, осталась лишь сосредоточенная, плотоядная интенсивность.

Стейнар наклонился.

Движение к горлу было медленным, намеренно заметным, давая Кассиану последний шанс отпрянуть. Но тот не шелохнулся, только зажмурился в ожидании, когда холод, непохожий на холод металла, а более живой и сухой, коснулся кожи.

Стейнар прижался губами к шее. Поборов хищный рефлекс с желанием впиться глубоко и без остатка, он аккуратно погрузил клыки.

Боль для Кассиана вспыхнула ярко, становясь пульсирующей и тянущей, как будто из него выдёргивают жилу. Мышцы свело, тело пыталось выгнуться, но было приковано к стене. Свободной рукой Кассиан вцепился в бархатный рукав вампира. Отчаянно и слепо. Как цепляется человек за край обрыва, когда камень уже ушёл из-под ног, а внизу только ветер и пустота. Где-то в глубинах подсознания, в тех слоях, что помнят страх перед саблезубым тигром в ночи, вспыхнула искра ужаса. Но Кассиан не боролся с ней, а принял этот чистый страх, смешанный с доверием, и от этого опьяняющего коктейля, закружилась голова.

Вампир прислушивался к ритму, который теперь бился не только под губами, но и эхом отдавался в собственной, давно замолкшей груди. Глотки были жадными, но сдержанными, выверенными, как удары метронома.

Он вытащил клыки, собрал кровь широким мазком языка и отстранился.

Их взгляды встретились.

Вампир смотрел чуть свысока, уголки глаз были приподняты, что придало взгляду оттенок глубокой, проницательной иронии. Лицо оказалось так близко, что Кассиан чётко различал в полумраке жуткие расширенные зрачки, поглотившие радужку. От этого взгляда веяло не ужасом, а странным, гипнотическим спокойствием. В этот момент время словно замедлило свой ход. Весь мир мягко съехал на пару градусов в сторону, расплылся, оставив в фокусе только бледное лицо и два сверкающих, неотрывных зрачка, которые казались теперь ближе, чем были на самом деле.

— Доверие, — вкрадчиво прошептал вампир окровавленными губами, — Теперь закрой глаза. Хочу показать тебе кое-что.

Кассиан подчинился. Он сомкнул веки, позволяя тьме сомкнуться, отрезав себя от комнаты, от камина, и от лица вампира, который пил его кровь.

Стейнар вновь припал к шее, с упоением, погружая клыки обратно, в уже открытую рану. Теперь можно было позволить себе чуть больше.

Кассиан ощутил, как остатки боли растворились, уступая место потоку видений.

Он воспарил.

Или его выдернули из собственного тела? Ощущение оказалось болезненно-восторженным, как вывих души.

Внизу, под ним раскинулись горы. Величественные заснеженные пики, похожие на огромные клыки самого мира. Он не только видел, но и чувствовал: ледяной ветер резал щеки, воздух щипал легкие, а немыслимая высота вызывала головокружение, смешанное с восторгом. Белизна снега была ослепительной, искрящейся под холодным солнцем мириадами искр. Воздух, которого он никогда не вдыхал, звенел в лёгких, обжигая ледяной чистотой. В вышине, в пронзительной, немыслимой синеве неба, парили огромные горные орлы. Они покоились в самом центре этого невероятного безмолвия. Это была та самая красота, о которой воитель когда-то мечтал в перерывах между боями. Красота, не знающая ни крови, ни потерь, ни тяжкого груза долга.

Видение вдруг дрогнуло.

Синева неба поблекла, замещаясь серой пеленой. Величие гор расползлось, сквозь него прорвался жар камина с металлическим привкусом собственной крови во рту. Немое величие орлов сперва удвоилось, заплыло, а затем стало рваться, как горелый холст, сквозь который пробивался звон в ушах и навязчивый нестройный стук собственного сердца, как барабанная дробь отступающего войска. Восторг был раздавлен ледяной волной накатившего ужаса. Из самой глубины души поднялось слепое и яростное требование жизни. Клич воли, бережно подавляемый обманчивым наваждением.

— Хватит, — хрипло вырвалось у Кассиана, и в голосе, сквозь напряжение, прозвучала настоящая паника. — Стейнар. Хватит!

Стейнар сначала только сильнее прижал его к стене, непроизвольно, и на долю секунды хватка на горле перестала быть аккуратной, став властной и цепкой. В этом движении было что-то первородное, лишённое всякой мысли, только чистая необузданная потребность. Сжать и уже не отпускать. Взять всё. Он видел это. И спокойно закрывал внутренний взор.

Выдох. Ровный, беззвучный. Картина погасла. Остался только вкус.

А затем, будто очнувшись, вампир медленно разжал челюсти. Он вытащил клыки с мягким, влажным звуком. Застыл с приоткрытым ртом, из которого вырвался глубокий прерывистый выдох, «Хххассс…» — звук чистейшего, животного наслаждения.

— Я… щас отключусь. Отпусти… прошу… — выдавил Кассиан, слова путались. За веками ещё плыли, расплываясь и гаснув, силуэты орлов, а горные пики превращались в золотистую рябь от камина.

Стейнар почувствовал, как из тела Кассиана уходит напряжение, сменяясь беспомощной тяжестью. Для хищника это стало бы сигналом, что добыча сдалась. Но в этой сцене не было триумфа. Вампир, тысячи раз читавший такие моменты как конец сопротивления, сейчас видел иное. Была лишь нагая, нелепая уязвимость, которую ему только что вручили как доверие.

Хватка на горле ослабла. Пальцы шевельнулись, и лишь потом, будто с ощутимым внутренним усилием, разжались. Вампир отстранился, отпуская медленно, давая время осознать, что всё закончилось.

Стейнар отошёл назад и внимательно взглянул на мужчину, изучая оцепенение, подавленную панику и бушующую в нём бурю из ужаса, облегчения и какой-то дикой, опустошающей благодарности. Капля пота, зародившись на виске, медленно поползла вниз, к линии челюсти, оставляя блестящий след.

— С тобой всё в порядке. Я был сдержан… Видишь? Дыхание уже ровное. Дыши, медленно.

Кассиан закашлялся. Каждый раз, когда веки смыкались, он снова видел не камин, а ослепительную белизну снега на горных пиках. А здесь, в комнате, пахло воском и его собственной кровью. Этот запах выдернул из остатков транса с такой силой, что его чуть не стошнило. Ноги подкосились, и он медленно начал сползать вниз по стене, но Стейнар тут же подхватил под плечо, не позволив упасть.

— Сейчас помогу.

Он довёл мужчину до массивного кожаного дивана и усадил. Пружины подались с тихим, усталым скрипом, приняв на себя вес тела. Кассиан откинулся на спинку, одной рукой прижимая к шее, постепенно приходя в себя. Предметы в комнате обретали чёткость, но цвета оставались приглушёнными, будто он смотрел через тонкую вуаль.