Peligroso

Мои движения не изящные, а жесткие, резкие, точные. Это не романтика. Это – памятник. Каждый прыжок – выстрел. Каждый поворот – как поворот судьбы. Я – не танцовщица. Я – свидетельница.

В финале – соло. Я одна. Зал погружен во тьму. Только луч света, как цепь патронов, ложится на сцену. Падаю на колени. Не от боли. От скорби. Потом медленно встаю, поднимаю руку и раскрываю ладонь. Как будто отпускаю кого-то. Или прощаю.

Последний аккорд. Замираю. Грудь тяжелая. Дышу глубоко. Не от усталости. От наполненности.

– Стоп, – командует Алехандра. – Ариэла, это было… мощно. Как всегда.

Опускаю руки. Не улыбаюсь. Возвращаюсь в реальность.

Это не просто репетиция.

Каждый мой танец – дань памяти.

За Хавьера, которого никто не видит.

За мать, которая молчала.

За отца, который причинил всем нам столько боли.

За себя – ту, что выжила и вырвалась из замкнутого круга безмолвия.

– Спасибо, – благодарю я и тянусь за бутылкой.

Вода утоляет жажду, но не гасит эмоции. В последнее время я слишком много думаю. Фантом отца на каждой встрече с Хавьером, узкие улочки Гуанахуато, по которым я когда-то должна была ходить как дома.

И эта смесь чувств из гнева, боли, тоски, даже странной привязанности к тому, что было уничтожено, пугает меня.

Не потому, что я не могу с ней справиться.

А потому, что даже не хочу бороться.

Словно какой-то акт самоуничтожения: сгореть дотла, чтобы потом возродиться вновь.

***

После репетиции напряжение не отпускает. Наоборот, заставляет гореть ярче. Сижу в гримерке, одна. Свет над зеркалом резкий, но я не отвожу взгляд.

Первый акт «La Revolución».

Напоминаю себе, что я – Аделита.

Женщина, которая прошла через многое. И сейчас должна об этом рассказать без слов.

Поправляю грим: тени под скулами – чтобы лицо стало жестче, резче, как будто высечено из камня. Черная подводка – четкая, без дрожи. Красная помада – последний штрих. Наношу ее медленно, настраиваясь на танец.

Потом – костюм.

Красная куртка с позолоченными пуговицами, пояс с имитацией патронов, юбка-брюки цвета хаки. Обувь – сапоги до середины икры, начищенные до блеска. Каждая деталь – не украшение, а символ. Запах лака, косметики, дезодоранта – все смешивается, но я стараюсь абстрагироваться.

В голове – ритм барабанов, шаги, крики, которых нет.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, медленный, до предела. Выдыхаю, будто сбрасываю с плеч все, что было до этой секунды. Встаю. Тихо, уверенно пробираюсь на сцену.

Кулисы разделяют меня и зрителей, но я слышу шум в зале, чувствую энергию людей, и эта мощь проникает в каждую клеточку. Встаю на свою метку, жду команду режиссера, и в ожидании, пока кулисы поднимут, понимаю: огонь во мне не просто горит. Он рвется наружу. И сегодня я заставлю каждого зрителя гореть вместе с собой.

Глава 4.

10 мая 2018

Гуанахуато, театр Хуарес

Агилар

– Не могу поверить, что ты настолько скучно оделся, что буквально не вписываешься в этот великолепный интерьер, – окинув меня нарочито оценивающим взглядом сверху-вниз, говорит Амадо, когда мы оказываемся в холле театра.

– Оставил сияние тебе, – ответив ему не менее скептическим взором, ухмыляюсь я.

Ну конечно. Его черный пиджак, отделанный золотом, против моего классического темно-синего. Про остальные детали молчу. Когда-нибудь Амадо поймет, что тряпки не самое важное в жизни. Хотя, признаться, я думал, это уже произойдет к его двадцати восьми годам. Поправляю в нагрудном кармане платок и пытаюсь сконцентрироваться на прибывающих зрителях, среди которых где-то тут должен ожидать Рауль Родригес.

Судя по медленно собирающейся толпе, будет аншлаг.

Проходим немного вглубь, и Амадо останавливается у афиши в золотистой рамке.

– Бо-о-онита30! – но я не обращаю внимания ни на него, ни на его причитания, перешедшие после в восхваление каких-то там архитектурных решений и золотых вензелей.

По мне, театр как театр. Да, красиво. Да, позолота и бархат.

Достаю из кармана смартфон, планируя набрать Рауля, как вдруг все-таки замечаю его среди нарядных зрителей. Он машет рукой и пробирается к нам.

Рауль Родригес, низкорослый и довольный упитанный мужчина с идеально выбритыми щеками и вьющимися, как у меня, волосами, – кандидат в мэры Гуанахуато, который пару раз обращался за отмыванием доходов через драгоценные камни. Я знаю, чего он захочет сегодня: поддержки на выборах, которую я могу дать через своих знакомых в разных отраслях и горнодобывающего, и ювелирного бизнеса. А верхушка, тем самым, привлечет голоса простых избирателей, работающих и в шахтах, и в лабораториях по выращиванию камней, и в офисах, и в поставках. Гуанахуато был основан в тысяча пятьсот сорок шестом году вице-королем Антонио де Мендосой и назван «Королевские Шахты Гуанахуато»: голоса простых рабочих и шахтеров здесь в политике – превыше всего и по сей день.

Я же… тоже планирую кое-что забрать с сегодняшней встречи.

Взглянув на стоящего рядом Амадо, который все еще восхищенно озирается, коротко бросаю ему, пока Рауль идет в нашу сторону:

– Без всяких глупостей и комментариев невпопад. Говорить буду я.

– Да помню, помню, что я – лишь твое прекрасное приложение в этот вечер за неимением девушки, – язвительно отбивает Амадо, тут же приняв более серьезный вид, как только замечает Рауля.

Скрываю за кашлем смешок: как бы он не желал меня подколоть в этом вопросе, не получится. С женщинами у меня всегда было в порядке, но в последний год я сторонился длительных отношений.

Некогда…

– Агилар! – восклицает Родригес, сокративший до нас расстояние. – Рад встрече!

– Добрый вечер, Рауль, – протягиваю своему визави ладонь и представляю Амадо.

Они обмениваются короткими вежливыми приветствиями, и Рауль отдает нам билеты и программки.

– Пройдемте в ложу: у нас как раз есть время, чтобы решить все вопросы до того, как начнется представление.

– Конечно, – скупо улыбаюсь, и мы следуем по лестнице наверх.

Мирюсь с тем, что придется смотреть выступление. Лучше бы вернуться домой и запереться в кабинете: неприятностей и свершившихся напастей в делах столько, что дышат в спину. Заодно бы заново погрузиться в подготовленные юристами документы Азора перед скорым УДО, хоть я в этом ничего особо и не смыслю. Просто так становится как-то немного спокойнее.

– Надеюсь, вы предвкушаете «La Revolución» так же, как и я, – кряхтит Рауль, пропустив нас в ложу первыми, и я кидаю предупреждающий взгляд на Амадо.

Тот проводит пальцами по губам, как будто закрывает зип-пакет: мол, молчу, молчу. Зная его любовь ко всему творческому, может зацепиться языками с Родригесом, а я хочу побыстрее покончить с разговорами.

– Спасибо, что пригласил нас сегодня, – деловито отвечаю я, ловко съезжая с темы, и мы втроем усаживаемся в полумраке верхней ложи. Амадо садится позади меня, что-то тихо напевая себе под нос. – Но если ты не против и у нас как раз есть время, я бы предпочел обсудить не постановку, а текущие дела.

– Конечно-конечно, – важно надувшись, тут же отвечает Рауль и на всякий случай озирается. Вокруг, в соседних ложах открыто тянущегося вдаль балкона, который опоясывает сцену сверху, пока никого. – Я хочу обсудить с тобой предстоящие… выборы.

Бинго.

Расслабленно откидываюсь на стуле и коротко, одобрительно киваю. Рауль нервничает и постоянно озирается: несмотря на мою не такую уж и запятнанную – пока – криминалом репутацию, он слегка побаивается. И меня самого, и того, что нас могут увидеть вместе.

Меня это в целом устраивает: догадываюсь, какое могу производить впечатление. Но тогда… Зачем было назначать встречу на столь людном мероприятии, если я предлагал вип-комнату в ресторане?

Черт поймет этих переобувающихся политиков.

Рауль вынимает салфетки из кармана и принимается вытирать вспотевшее лицо, пока разъясняет мне, что к чему. Заканчивает как раз к моменту, когда свет постепенно приглушается, а шум зрителей в партере затихает.

– Мне потребуется ответная услуга, Рауль, – наклонившись немного ближе, чтобы не звучать слишком громко в воцарившейся тишине, прямо отвечаю я.

– Какая? – заинтересованно откликается он, взволнованно смотря то на занавешенную сцену, то на меня.

– У тебя есть связи в Веракрус, не так ли?

– Д-да.

– Помоги мне выяснить детали по одному дню, но так, чтобы об этом не узнал картель Дуарте. И считай, голоса у тебя в кармане.

Тьма полностью окутывает зрителей, а софиты направляют на сцену. Выжидающе наблюдаю за изменившимся в тенях лицом Рауля, от которого жду ответ, надеясь, что он поступит до того, как начнется музыка.

– Хм… Я попытаюсь, Агилар… Но ничего не обещаю.

– Тогда, – опускаю взгляд на брошюру, хотя в темноте уже ничего и не разглядеть, и нарочито тяжело вздыхаю. Затем поднимаю глаза на сцену, ощущая, как Рауль рядом завис в размышлениях: – Ничего не обещаю и я.

Гремят барабаны.

Слышу, как восторженно вздыхает Амадо сзади.

Представление начинается, и я мастерски делаю вид, что интересуюсь происходящим на сцене. На деле же отсчитываю про себя до десяти, прикидывая, на какой цифре Рауль передумает.

– Хорошо. Убедил. Разузнаю, что требуется, – сдается он на цифре семь моего внутреннего счета, и я скрываю торжествующую улыбку в полумраке.

– Вот и чудесно, – выдержав паузу, говорю тогда, когда музыка чуть затихает и на сцене появляются танцоры. – Тогда остальное обсудим после твоего «La Revolución».

Родригес стремительно кивает, и я замечаю, как он вцепляется в перила балкона и чуть ли не вываливается, настолько пристально смотрит за представлением.

Не знал, что он такой фанатичный знаток.

Я же достаю смартфон, понижаю яркость экрана и принимаюсь отвечать на письма. Не замечая, сколько так проходит времени, пока вокруг грохочет мощная торжественная музыка. В какой-то момент получаю толчок в бок от Амадо, о котором ненадолго забыл, углубившись в дела.

– Ты бы взглянул, сеньор Многозадачность, – насмешливо шепчет он, вытянув лицо в проходе между стульями. – Пропустишь то, о чем будешь жалеть.

Слышу похабные намеки в его голосе, но не оборачиваюсь. Рауль, не двигаясь, тоже поглощен спектаклем. Вздохнув, следую совету брата и блокирую смартфон. Посмотрю минут десять, ладно, потом уйду в коридор под каким-нибудь предлогом.

Поднимаю взгляд.

Секунда, другая…

Вижу на сцене девушек-танцовщиц, облаченных в национальные костюмы. У некоторых – патронташи через плечо. Воинственные кличи. Яркий грим. Эффектно.

Но вдруг…

Я замечаю ее.

Первое, что чувствую – как сердце как-то особенно тяжело осуществляет удар. Второе: тело каменеет, будто попало под чары.

В центре сцены в яростном и живом танце выступает девушка, чьи волосы кажутся темнее ночи в Соноре31. Даже с такого расстояния излучаемый танцовщицей пыл будто доносится волнами до нас. Отрывисто вздыхаю.

Чувствую себя так, будто и меня она затянула в показываемую историю, о которой я ничего не знаю. Ее движения то резки, то изящны, но каждое – с такой отдачей, что перехватывает дух.

Черт возьми…

Я и не замечаю, что до конца выступления больше не пытаюсь брать смартфон в руки. Что слегка приоткрываю рот, иногда забывая о нормальном дыхании. Что зрение сужается лишь до ее фигуры в красном платье, которое вспыхивает пламенем на каждом движении, и я больше не вижу никого. Ничего.

Кроме страстного танца.

Кроме нее самой…

***

Не нужно быть Нострадамусом, чтобы понять, почему Рауль привел нас на спектакль.

– Ариэла сегодня особенно прекрасна, – сквозь громкие овации и аплодисменты, к которым на автомате присоединяюсь и я, хлопая невпопад, потому что все еще завороженно смотрю на сцену, прорывается его нервный голос.

Вот и подтверждение.

Каждый кадр закончившегося танца углями тлеет во мне. Будто физически все еще чувствую исходящий жар, и дело совсем не в софитах вокруг нас.

Дело в ней.

– Знаешь ее? – тут же отзываюсь я, медленно опустив ладони, хотя все продолжают осыпать выступающих аплодисментами, поймав общий ритм.

Амадо сзади и вовсе кричит уже в третий раз: «Браво!» А я только и могу, что смотреть на единственную фигуру в ярчайшем красном, которая кланяется зрителям.

И чувствую, как внутри, словно желанный яд, распространяется забытое чувство – всепоглощающий интерес. Стремление узнать. Неведомый ранее азарт.

– Да, конечно! Ариэла Эрнандес, моя любимая солистка в этой постановке! – одобрительно кивает Рауль, чуть повернувшись ко мне, и я невольно хмурюсь, услышав восхищение в его тоне. – Нас когда-то на одном творческом вечере познакомили в Мехико. С тех пор мы с Ариэлой хорошие приятели.

Он, коротко улыбнувшись, чуть отступает от края ложи, и Амадо зачем-то пихает меня локтем: лишь в этот момент я чувствую, как расслабляются напрягшиеся мышцы лица и отпускаю вцепившиеся в красное дерево балкона ладони.

Надо же. Не заметил…

– У тебя такое выражение, будто ты сейчас его за что-то убьешь, – тихо посмеиваясь, говорит брат, наклонившись ко мне, и я бросаю задумчивый взгляд на Рауля, который углубился в свой смартфон. – Что, один спектакль – и перестал быть твоим партнером?

Нет, все, надеюсь, не настолько плохо, но Амадо буквально считал меня за секунды. Кривая отношения к Раулю медленно приближается к какой-то необоснованной неприязни. К чувству неясной конкуренции.

Идиот. С такими женщинами разве приятельствуют?

Их завоевывают. Присваивают себе. И боготворят.

– Не совсем, – не могу сдержать предвкушающей улыбки, вновь взглянув на сцену, и беспардонно подвинув брата за плечо в сторону, нетерпеливым тоном обращаюсь к Родригесу: – Эй, Рауль. Познакомишь нас со своей подругой?

Выражение его вспотевшего лица меняется: воодушевление исчезает. Я успеваю увидеть это даже в полумраке. Отлично. Пускай. На то и расчет.

– К… Конечно. Пойдемте, попрошу проход за кулисы.

Амадо давится смешком, будто разгадал все мои намерения наперед, и, откашлявшись, идет к выходу, где застыл Рауль; я же напоследок смотрю на танцоров сверху, еще несколько раз хлопнув ладонями в постепенно угасающих общих аплодисментах.

Фигура в красном платье еще раз кланяется и в гордом жесте приподнимает голову: на короткое мгновение даже кажется, что мы встречаемся взглядами на таком расстоянии.

Ариэла, значит.

Что ж.

Посмотрим…

***

Следуем за Родригесом к кулисам. На несколько секунд он притормаживает рядом с сотрудником театра и перебрасывается с ним парой слов.

Амадо не скрывает ехидства:

– Святые угодники и кто-то там еще, у тебя слишком довольное лицо победителя, хотя ты с ней еще даже не знаком. Вдруг она вблизи страшненькая, и это все грим да свет?

– А у тебя лицо фанатика, сходящего с ума по одним лишь декорациям и костюмам.

– Получается, вместо голых моделей тебя интересуют одетые танцовщицы?

– Еще слово, и я…

Договорить не выходит: Рауль подзывает нас к себе, и мы, умолкнув, проходим дальше в мрак коридора.

В закулисье сразу чувствуется легкий запах краски и масла. Стены украшают фотографии: судя по всему, с разных прошлых спектаклей. На некоторых даже в этом освещении видны оставленные автографы. В углу замечаю старый рояль – явно давний свидетель репетиций и творческих мук.

Мы следуем за Раулем, обходя разномастные коробки и оборудование. Даже после выступления здесь царит суета: страшно представить, как она выглядит до начала. Кто-то уносит реквизит, кто-то носится с костюмами, а двое работников чуть не сшибают зазевавшемуся Амадо, залипшему на каких-то рулонах ткани, голову.

Невольно распрямляю спину и, на всякий случай, беру братца под локоть. Решаю продолжить нашу словесную баталию, пока Рауль впереди и не слышит:

– Только попробуй что-либо с ней…

– У меня исключительно художественный интерес, – в сдающемся жесте моментально поднимает ладони Амадо, но я-то вижу этот дьявольский блеск в глазах: наверняка, в моих такой же.

– Я предупредил, – хладнокровно говорю я, шутливо сжав его локоть.

– Понял, понял, амиго, – игриво виляет он бровями в ответ и добавляет: – Почему-то уверен, что я – не ее целевая аудитория.

Скептически поджимаю губы, представляя, какой допрос он устроит мне дома. Он лукаво улыбается и тянет:

– Ты посмотри, как поплы-ы-ыл…

С удовольствием бы отвесил Амадо чисто братский подзатыльник, но мы останавливаемся рядом с темной дверью, и Рауль стучится. Замираю, ощущая прилив энергии и решимости.

И через мгновение вижу ее.

– Ариэла, дорогая!

– Рауль!

Как только втроем неспешно заходим внутрь просторной гримерной, она встает из-за столика с лампами навстречу Родригесу. Остаюсь стоять у распахнутой двери: мимо юркают еще две танцовщицы, одарив нас любопытствующими взглядами, и оставляют с Ариэлой наедине.

Амадо прав.

Черт, он прав…

Мне не нужно и нескольких секунд, чтобы понять: я пропал.

Влип по полной.

Несмотря на слишком яркий сценический грим, полотенце на тонкой шее и покрытый испариной лоб, растрепанные черные волосы и все еще наличие костюма – наваждение, охватившее меня в ложе, не просто не спадает. Оно усиливается, накрыв доверху.

Ариэла Эрнандес не только безумно красива. Она чертовски притягательна. От ее тела исходит затопляющая женственная энергетика: сама того не зная, еще даже не смотря в мою сторону, она завладела мной полностью.

Я был готов к такому и не был одновременно. Остается надеяться, что не выгляжу, как мальчишка, впервые увидевший обнаженную девушку в журнале…

Ариэла с улыбкой долго обнимает Родригеса. Нутро слегка неприятно тянет, но я одергиваю себя. Пока рано делать выводы о степени их близости.

Тщательно стараюсь долго не зацикливаться взглядом на ее фигуре: танцевальный костюм выделяет талию, грудь, руки. Одновременно не раскрывает, сохраняет целомудренность, но при этом заводит воображение.

Надо собраться.

Черт возьми, Кальясо, соберись…

Рауль представляет ей нас, и я концентрируюсь на приветствии:

– Позволь познакомить с моими друзьями, пожелавшими выразить тебе свое почтение сегодня, – он указывает ладонью на Амадо, затем на меня, но избегает прямого взгляда. – Братья Кальясо. Амадо и Агилар.

Ариэла на мгновение вздрагивает. Или же мне это только кажется при таком свете: здесь он чуть ярче и лучше, чем в коридоре. Она лучезарно улыбается моему брату и почти сразу вежливо, без кокетства протягивает ладонь. Тот с чрезмерной галантностью ее пожимает и мимолетно поглядывает на меня.

– Очень приятно, сеньорита, – тут же одаривает ее обольстительной улыбкой Амадо, но я слишком давно его знаю: сразу понимаю, что он не просто уступил мне, как и обещал.

Ариэла – не его поля ягода, но он специально продолжает делать все, чтобы взбесить меня. Засранец.

Подхожу ближе, и вот ее изящная ладонь плавно оказывается в моей. Плевать на мнущегося Рауля и его возможные скрытые чувства, на саркастичный взгляд Амадо, да и в целом на их присутствие: время будто замирает, когда я наклоняюсь к ее пальцам. Чуть касаюсь губами, ощущая тепло кожи и едва различимый запах каких-то цветов. Не нарушаю этикет, как бы ни хотелось приникнуть ближе.

– Рад знакомству, Ариэла… – выпрямляюсь, заметив, как она задерживает дыхание, смотря прицельно в мои глаза.

Я ответно – в ее.

– Это… взаимно. – негромко произносит бархатный, приятный голос, но, по ощущениям, сказанное Ариэла адресует только мне одному.

Кажущиеся идеальными черты лица почему-то выглядят так, словно уже когда-то видел их обладательницу. Но это вряд ли: мы с ней не были знакомы до этого дня.

Стараюсь продлить момент касания наших рук, и уголки моих губ приподнимаются, стоит увидеть, как Ариэла первая, хоть и неохотно, убирает ладонь.

И время словно возобновляет ход: голос Амадо врывается в реальность, и я отхожу на пару шагов обратно. Не сводя с Ариэлы пристального взгляда.

– Ариэла, это было просто невероятно! – с придыханием принимается причитать Амадо.

Рауль забавно возводит руки к небу, присев на свободный стул, и я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Амадо просто неисправим. Я знаю: пока он не изольет все свои восторги, нет смысла даже пытаться вставить слово.

Тем более, когда эти эмоции оправданы.

Если так коротнуло сегодня меня, не ценителя таких постановок, даже боюсь представить впечатления Амадо.

Хотя стоит признаться: не в постановке причина…

А в ее танце.

В ней самой.

В огне, который рвется наружу.

А я… Не боюсь и желаю обжечься.

Может, и хорошо, что Амадо первым начал разговор: у меня есть фора обдумать, как свести беседу с Ариэлой к дальнейшему общению тет-а-тет, и сейчас могу за ней наблюдать.

– …очень тонкая идея со сменой пар, – продолжает Амадо, а я ловлю себя на мысли, что слушаю его внимательнее обычного, когда он рассказывает нечто подобное. – Девушки с винтовками, потом – бам! – девушки-кокетки и эти ухаживания. Вот она настоящая женская сила. Посыл, что могу все. Не та ее пошлая версия, которая транслируется везде. Я просто только приехал из Штатов, а там…

Амадо театрально фыркает и поднимает руки, будто это главная проблема человечества. Но Ариэла слушает его с интересом. Улыбается. Даже искреннее, чем Родригесу. Внутри взрывается салют, когда она несколько долгих мгновений смотрит на меня. Вижу, как ее скулы алеют, потому что она поймала меня за наблюдением. Но я не только не отвожу взгляд. Я ловлю ее в ответ.

Вновь – глаза в глаза.

Снова мир будто замедляется.

И только я думаю, что Амадо закончил, как он снова спрашивает:

– Лучшая интерпретация! А что за вышивка на платье?

Ариэла мягко улыбается брату, как если бы улыбались ребенку: кажется, и она поняла за несколько минут, что за фрукт перед ней, и неспешно принимается разъяснять:

– Ретама32. Он представляет Идальго. Это испанский статус, который передавался только по мужской линии, возможно, вы слышали об этом. У нас же – эдакий символ слияния мужского и женского. Единение. Мне кажется, настоящая мощь порождается именно при этом.

Ум.

Познания в истории.

Энергия.

Невероятно яркая, цепляющая внешность.

Не знаю как, но я должен узнать об Ариэле Эрнандес больше.

Эта мысль рождается и не опрокидывает. Сразу же поселяется внутри, как принятая к исполнению цель.

Амадо многозначительно кивает ей в ответ:

– И это послужило вдохновением для сегодняшней партии? Знаю, я повторяюсь, но… боже… Мне не хватает слов, чтобы описать эмоции. А со мной это редко происходит. Агилар подтвердит.

Наглец. Он это намеренно.

Последний раз я надавал Амадо тумаков, когда тому было двенадцать. Нужно повторить.

Ариэла выжидающе смотрит на меня, а я устало качаю головой в адрес Амадо. После перевожу на нее пронзающий взгляд, чувствуя, как и бедолага Рауль, о котором все позабыли, уставился на нас. Криво усмехаюсь:

– Что ж, подтверждаю. Мой брат действительно больше разбирается в вопросах искусства, но и мое внимание сегодня… вы сумели захватить своим танцем.

Чувственно-пухлые губы Ариэлы медленно растягиваются во взаимной улыбке.

На дне темных глаз я вижу вспышку: она приняла правила негласной игры. Заинтригована. Заинтересована.

Готов поставить на это все изумруды мира.

– Какими идеями и мыслями вы еще вдохновлялись в своем выступлении? – Амадо опять встревает в разговор, и магия момента рушится: я уже понял, что при наличии его и Рауля толком насладиться зарождающимися искрами между мной и Ариэлой не получится.