Peligroso

А они появились. Они есть.

Ощущаю это почти физически.

– Я думала о Генерале. Так называли Кармен Велес. Она и триста солдат участвовали в сражении. И Кармен была ключевой фигурой. Нет информации, что она командовала солдатами, но… – Ариэла усмехается и заламывает кисти рук. Продолжаю наблюдать: видно, что она не воспринимает Амадо, как мужчину-поклонника. Это радует. – Полагаю, что такие прозвища просто так не дают.

Как и радует то, что брат не перегибает больше палку. А вот Рауль окидывает Ариэлу хищническим взглядом, и мне это совсем не нравится.

Почувствовал смелость?

– Определенно не дают, – подтверждает Амадо, и его слова слышны, как сквозь толщу воды.

Краем уха продолжаю слушать увлекательный рассказ Ариэлы, но мысленно медленно расчленяю Рауля.

Он ее не заполучит.

Даже если это будет стоить связей и партнерства.

Опрометчиво? Плевать, если и да.

Найду других.

Заявлю только на Ариэлу свои права, чтобы не вздумал тянуть лапы, а там увидим.

– …подруга вдохновлялась Петрой Эррера. Ее история тоже из моих любимых. Петра была из беднейших крестьян. Присоединилась к отрядам Панчо Вилья и боролась против землевладельцев. Подруга даже ездила в ее родной город, может часами об этом говорить…

– Я с удовольствием послушаю! Привык к такому, – соглашается Амадо, активно жестикулируя. – Боже, в последний раз был в таком же восторге, когда для меня закрыли бутик с новыми коллекциями, а ночью я был один в Лувре. Почему мы пришли без цветов? Я это исправлю. Я всем здесь закажу цветы!

Так, ну все. Перебор с пафосом.

Не успеваю взять ситуацию в свои руки, как ее спасает сама Ариэла: указывает на дверь, в проеме которой появляется одна из вернувшихся танцовщиц.

– Вот, кстати, моя подруга. Рамона!

И в этот момент я облегченно выдыхаю, понимая, что Амадо начнет изливать свои восторги на кого-то еще. Так и случается: брат кидается целовать подруге Ариэлы руку. Пижон. Лишь бы повторить за мной.

Рауль хочет двинуться к Ариэле, и я замечаю, что тоже делаю шаг, но ему не удается захватить ее внимание: гримерная быстро заполняется людьми. Рауля отвлекает какой-то вошедший мужчина с забавной панамой и строгим голосом, Амадо что-то эмоционально восклицает Рамоне, с суетой рядом проходят не то гримеры, не то костюмеры. Они с ловкостью снимают с волос Ариэлы цветы.

Она озирает нас, заметно наслаждаясь происходящим, и в этот момент мы снова сталкиваемся взглядами. Делаю шаг навстречу. Мне мешают. Двигаюсь снова.

Оттесненый появившимися сотрудниками театра, становлюсь ближе к ней, и в какой-то миг на расстоянии вытянутой руки вокруг нас не оказывается никого. Великолепно. Идеальный момент.

Неловкость отсутствует, хотя мы оба пока молчим.

Ощущение, что и Ариэла ждала этого, как и я.

Или же мне просто хочется так думать.

Синхронно оба чуть отходим к ее столу с зеркалом.

– Вы не любите театры? – вкрадчиво спрашивает Ариэла, и я впитываю в себя каждое мгновение нашего короткого уединения в толпе.

Лишь бы не встрял Амадо и не перебил Рауль.

Клянусь: убью обоих, если посмеют.

– У меня чаще всего нет на них времени, – тянусь взять со стола расположенные веером отпечатанные программы: одну из таких я оставил в ложе. – Много работы. Но я не настолько далек от искусства. Хотя и не так близок, как Амадо.

Ариэла будто намеренно не двигается, когда моя ладонь проходит вблизи от ее костюмного корсета. Замечаю как тяжело и медленно вздымаются ее плечи.

– Мой брат, порой, эксцентричен и беспардонен, – мягко продолжаю я, усмехаясь, и перевожу взгляд на брошюру. Но после вновь устремляюсь в темные, почти черные девичьи глаза напротив, которые так и манят не сводить с них внимания. – Сразу перешел к фамильярностям. Я же пойду другим путем и спрошу: могу ли обращаться к вам на «ты»?

Ариэла неспешно складывает руки на груди, хитро сощурившись…

– Путем вежливости? Да вы и сам почти идальго…

– Идальго, совершающий революцию в этикете, – отпускаю иронию и отвешиваю короткий щелчок по программе, где крупными буквами выведено название выступления.

Полный «La Revolución».

– С непревзойденной торопливостью. А как же манеры, сеньор Кальясо? – тут же с предвкушающей улыбкой подхватывает мое настроение Ариэла и делает крохотный шаг навстречу, как и я: за спиной кто-то чуть толкнул меня вперед. – Неслыханная дерзость спустя несколько минут предложить девушке перейти на «ты».

Немного сминаю брошюру и медленно откладываю ее обратно на стол, специально наклоняясь ближе к уху Ариэлы. Губы задерживаются в паре сантиметров от ее волос, чей ненавязчивый аромат дурманит разум. Тихо, властно выдаю, замечая мурашки, пробежавшие по ее коже:

– Но ты ведь этого ждала.

Две-три секунды. Возвращаюсь и выпрямляюсь, готовый заурчать, как кот, когда вижу, как краска снова приливает под бархатистой кожей щек.

Но спустя мгновение Ариэла отвечает, копируя мой стиль – так же едва слышно, игриво и твердо, словно не сбита с толку. Словно не поддалась на мой магнетизм. Словно мы оба делаем вид, что не между нами сверкают молнии:

– Этого ждал ты.

А вот и разрешение. Нагло усмехаюсь, продолжая наслаждаться ее заалевшим лицом, которое становится так еще притягательнее.

– Я хочу увидеть тебя снова, – более не медля, говорю как есть, ощущая, что неведомая игра не то что не заканчивается на этом открытом намерении: она возводится на следующий уровень.

– Желания имеют свойство исполняться.

Ариэла, несмотря на смущенный вид, умудряется и дальше парировать.

Что ж, вызов принят.

– Видишь ли, – замечаю на столике не то кисть, не то фломастер, кажется, с остатками черной краски. Беру и вручаю его вместе с брошюрой Ариэле, невзначай задержав касание на ее пальцах, – скорость их исполнения в современном мире зависит от нескольких цифр, складывающихся в номер телефона.

Ее длинные ресницы делают пару взмахов, и я слышу звонкий перелив смеха:

– Очередная непревзойденная торопливость…

Что там происходит за моей спиной, кто заходит и выходит из гримерной, смотрят ли Рауль с Амадо – плевать. На все. Кроме шороха красной юбки, блеска сощуренных глаз, чуть прикушенной нижней губы и поворота ее статной и стройной фигуры.

Не могу отказать себе в удовольствии рассмотреть ее, пока Ариэла, повернувшись к столу, начинает выводить кистью заветный номер.

– Если сеньорите Эрнандес нравится медленнее, я учту, – не сдерживаю едва слышный двусмысленный комментарий вдогонку, который произношу в черные локоны, когда Ариэла, отложив кисть, выпрямляется, и между моей грудью и ее спиной почти не остается ни сантиметра.

Тело само потянулось к ней. Ариэла разворачивается лицом, нисколько не удивленная сближением, но я все же крайне неохотно отстраняюсь, чтобы сохранить подобие приличий.

О каких вообще приличиях может идти речь, когда мое воображение уже представило с ней все?

В одно легкое движение Ариэла кладет сложенную программку со своим номером рядом с платком в мой нагрудный карман пиджака.

Наши взгляды вновь сплетаются. И теперь шепчет она, прежде чем отойти, и перехватывает у меня инициативу:

– Если сеньор Кальясо не напишет, я запомню.

Но это…

Ненадолго.

Всю дорогу до выхода из театра, пока иду рядом с загадочно умолкшим Амадо, меня магнитом тянет обратно к гримерной.

Особенно, когда знаю, что Рауль остался там, с ней. Утащить его с собой, когда дело дошло до прощаний, не удалось.

Но я терпелив. Я умею ждать. И я хорошо чувствую людей: Ариэла ответит, когда напишу. Рауль мне не соперник. И прежде чем сесть в подъехавший «Мерседес», оперативно переношу ее номер в смартфон.

Не буду тянуть. Напишу сейчас же. Проявлю заботу и галантность при всех своих негалантных мыслях, стоит вспомнить покрасневшие щеки, платье, которое хочется снять с ее тела, и обволакивающий тон вкупе с игривой иронией. Заодно завуалированно узнаю, собирается ли она продолжить вечер с Родригесом. Вдруг, несмотря на мои предположения об Амадо и Рауле, я просто еще один объект для репетиции кокетства?

В крайнем случае, помешаю им своей СМС.

Я: «Позволишь прислать к театру машину? Или вызвать для тебя такси?»

Не понимая, почему немного волнуюсь, торопливо набираю текст сообщения и отправляю. Амадо загадочно посматривает на меня и что-то опять насвистывает, уже растрындев Хуану, какой крутой спектакль мы посмотрели.

Сообщение от Ариэлы приходит через несколько минут. Стискиваю смартфон, удовлетворяясь ответом:

Ариэла: «Благодарю, сеньор Кальясо, но я за рулем. Не переживайте обо мне. Вскоре доберусь до дома»

Я: «Тогда я позвоню завтра. Расскажешь мне, как любишь проводить время вне репетиций?»

Ариэла: «У меня его не так много, но…»

Улыбаюсь краем губ, считав то, как она пытается распалить мой интерес.

Еще не зная, что ей даже не нужно этого делать.

Я: «Но?…»

Ариэла: «Торопливость и нетерпение сеньора Кальясо играют ему на руку, поэтому, уверена, что мы что-нибудь подберем. Салют Амадо :) И… доброй ночи, Агилар»

Прикусив губу, как идиот, мечтательно уставляюсь в окно. Игнорирую выпады Амадо, которого будто не слышу. И пишу напоследок, на мгновение задумавшись:

Я: «Доброй ночи, Ариэла. Твое выступление и вправду было прекрасным»

Ариэла: «*спящий смайлик*»

Я планировал забрать кое-что со встречи?

Что ж.

Кажется, я получил намного больше, чем рассчитывал.

Глава 5.

11 мая 2018

Гуанахуато, Ла Альенда

Габриэла

Часы показывают почти десять, но сегодня я позволяю себе нежиться в кровати немного дольше. Тем более, кажется, моя уютная спальня создана для таких неспешных дней, которые так редко бывают. Моя квартира – это маленький уголок, где сошлись характер хозяйки, у которой я ее снимаю, и мой собственный. С виду все в порядке: свежая побелка на стенах, ровный пол, исправные окна и никаких протечек. Ремонт – скромный, но аккуратный, с заботой о деталях.

Но при этом здесь все чуть не так, как у всех.

Спальня будто собиралась по настроению: на одной стене висит коллекция разноцветных масок, которые я постоянно рассматриваю, книжная полка, превращенная в мини-сад с суккулентами между книгами. Все эти вещи – еще одна чужая история, в которую мне позволено сунуть нос. Окно арочное, с кривоватой рамой, но плотно закрывается и ловит утреннее солнце, как художник – свет на холсте. Как сейчас. Солнечные лучи проникают через плохо занавешенное окно. Часть меня хочет пустить весь этот свет в квартиру, залить им все вокруг, но я продолжаю лениво потягиваться в кровати с резным изголовьем, позволяя себе немного прокрастинации после успешного вечера.

Возможно, даже больше, чем просто успешного.

Кальясо…

Но все-таки сажусь в позу лотоса, еще раз потягиваюсь и начинаю делать медленные, размеренные наклоны.

Я точно не встречала его раньше – такую сильную, насыщенную энергию я бы обязательно запомнила. Но почему-то фамилия прозвучала странно знакомо, будто отголосок из прошлого.

На мгновение замираю в наклоне вправо, но в памяти – пустота.

Интересно, чем он занимается? Если он в кругу Рауля, возможно, я где-то слышала о нем, читала, видела в списке гостей…

«Если он еще входит в этот круг…» – в голове мелькает лукавая мысль.

И тут же все возвращается.

Ясно. Ярко. Без предупреждения…

…Гул аплодисментов еще не утих за стенами, а я уже сижу перед зеркалом, снимая макияж, с трудом сдерживая дрожь в пальцах. Это не усталость, а адреналин, от того, как публика взяла каждое мое движение, как будто впитывала его кожей. Я знаю – вечер удался. И даже чувствую больше легкости, будто все неприятные мысли последних пары дней сгорели в танце.

Но стоит двери тихо приоткрыться – и все вдруг меняется.

Я чувствую его до того, как слышу шаги.

Пространство сжимается, становится плотным, как теплый бархат. Воздух перестает быть просто воздухом – он наэлектризовывается, темнеет.

Он входит тихо, почти бесшумно, но его присутствие разливается по гримерке мгновенно. Не агрессивно, не давя, а занимая. Как будто комната, до этого принадлежавшая мне, вдруг становится его территорией.

И это будто бы почувствовала не только я. Даже девочки из подтанцовки, обычно шумные и неуемные, вдруг замерли, переглянулись и, словно получив безмолвный приказ, быстро, почти на цыпочках, покинули гримерку. Ни смеха, ни шепота. Только легкий шорох тканей и тихо закрывшаяся дверь.

Я поднимаю глаза к зеркалу.

И вижу его взгляд.

Незнакомец стоит у двери, чуть в тени. Ничего особенного в позе, ничего кричащего в одежде. Но он горит. Не движением, не словами – тишиной.

А его глаза…

Они смотрят только на меня. И я чувствую это даже из полутемного коридора.

Смотрят не на артистку, не на ту, что только что танцевала перед сотней людей.

На меня.

На женщину. На живую. На настоящую.

Жадно. Хищно. Почти интимно.

Так, что по коже пробегают мурашки, а дыхание сбивается.

И только спустя несколько долгих секунд я замечаю – рядом с ним стоит еще один мужчина и Рауль, который их сюда и привел.

Но мой взгляд уже не оторвать.

Агилар Кальясо.

И тут, словно еще один неожиданный отголосок прошлого: он целует мне руку при знакомстве. Почти невинно и при этом горячо. Его губы касаются моей кожи, дыхание опаляет ее, и это прикосновение будто прожигает насквозь. Всего лишь мгновение, но оно тянется будто целую вечность, заставляя сердце сбиться с ритма.

Когда Агилар поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом, в них плещется что-то необузданное, первобытное. Это не просто дань вежливости – это заявка на большее. Но я решаю, что этого зверя нужно немного укротить, и мягко, но уверенно высвобождаю свою руку из его пальцев.

Воздух между нами словно уплотняется, искрит. Кажется, еще одно такое прикосновение – и я просто сгорю дотла. Но вместо этого Агилар делает шаг назад, сохраняя идеальное равновесие между соблазнением и уважением.

Свет гримерки мягко ложится на его лицо, и я не удерживаюсь – невольно рассматриваю его внимательнее.

Кудрявые темно-каштановые волосы, коротко подстриженные по бокам, глаза – не просто зеленые, а живые, как лес после дождя, на грани между восхищением и дерзостью.

Темно-лазурный костюм, почти как море перед бурей, будто передает это настроение: сейчас все спокойно, но я обрушу ураган. Под пиджаком – светлый джемпер, подчеркивающий стройную, но сильную фигуру. Ни излишней вычурности, ни скуки. Все – в меру. Все – с умом.

На фоне помпезного ослепляющего костюма Амадо и до боли скучного и сдержанного на Рауле, он выделяется даже этим.

Амадо действительно интересуется постановкой – с жадным, почти мальчишеским упоением. Чем-то его одержимость знать все мелочи напоминает мне Хавьера, и я не могу сдержать улыбку. Но каждый раз, когда он говорит, ловлю, как взгляд его брата – Агилара – прикован ко мне.

Не вскользь. Не мимоходом.

С напряженным вниманием, с жаждой.

И я не могу игнорировать этот взгляд на моем лице.

А если честно, то и не хочу…

От воспоминаний снова бросает в жар – но я не сопротивляюсь. Напротив, позволяю себе почувствовать это до конца.

Смотрю на овощи, шипящие на сковороде, и вливаю в них яичную смесь. По краям уже начинает подрумяниваться – сегодня, похоже, у меня есть все шансы отведать слегка подгоревшую фриттату.

Аромат мускатного ореха, свежих помидоров и оливкового масла наполняет кухню, делая утро еще более теплым и живым. Прихватив лопатку, опускаюсь на стул и на мгновение закрываю глаза – хочу впитать все это: утренний свет, запах еды, вчерашний вечер… и тот самый момент, когда Агилар попытался увести Рауля с собой.

Кажется, в его глазах даже мелькнуло что-то вроде молний, когда он понял, что у него ничего не вышло.

Рушить дружбу, если она действительно есть, становиться фам фаталь – особого желания нет. Хотя… в этой игре, в этом напряжении – есть что-то пикантное. Что-то, от чего щемит под сердцем, просыпается азарт и легкое желание испытать Агилара.

Его сообщение приходит через пару минут после ухода Рауля. Несколько секунд я смотрю на текст, каждой клеточкой чувствуя подтекст, и решаю играть честно, успокаивая мужской пыл, которым все еще был заряжен воздух в гримерке.

И от этого на миг снова перехватывает дыхание.

Но запах гари вдруг привлекает внимание. Подбегаю к плите и отмечаю, что еще могу спасти фриттату. Главное окончательно не спалить ее в духовке.

***

Звонок раздается, когда я уже завтракаю. С интересом сразу смотрю на экран. Мама. И тут же усмехаюсь своему поведению и разочарованию.

Ладно, себе можно признаться: сеньор Кальясо зацепил. Но ему, смотрящему так, словно я уже ему принадлежу, для такого признания от меня вслух придется немного помучиться.

– Привет, мам, – отвечаю, отпивая кофе. – Как наши планы?

– Привет, все в силе. Во сколько за тобой отправить машину?

Не хочу начинать спор, даже безобидный, но перспектива провести несколько часов в машине с одним из «цепных псов» отца меня совершенно не вдохновляет.

– Я доберусь сама. Сейчас позавтракаю и начну собираться.

Мама тяжело вздыхает.

– Сегодня, боюсь, у нас нет выбора, Ариэла, – устало произносит мать. – Пожалуйста, я не хочу спорить с тобой. Просто уступи. К тебе приедет мой водитель. А мне еще нужны силы – Хави сегодня нервничает. Лола приедет стричь его. Копна волос уже больше головы. С этим надо что-то делать.

Я внутренне напрягаюсь. Что еще за повышенная осторожность? Но голос у мамы такой изможденный, что даже не хочется думать, какой у нее был разговор с отцом до этого. Он и без физического присутствия душит все живое.

– Хорошо, – соглашаюсь после паузы. – Но только сегодня.

– Спасибо, моя душа, – шепчет она. – До встречи.

– До встречи… – повторяю я и завершаю вызов.

Как же надоело, что у этого человека все еще получается держать меня за горло. И еще обиднее становится от осознания, что этот разговор убил всю магию приятного вечера и утра.

***

11 мая 2018

Марина-Вальярта, Частный медицинский центр

Когда после обеда я приезжаю в центр, мне сообщают, что мама с Хавьером на стрижке. Жду их в холле – заходить в комнату Хави без него не решаюсь. Даже малейшее изменение в его отсутствие, сдвинутый стул или переложенная подушка, могут вызвать у него сильный стресс.

Сижу, вяло пролистывая ленту в телефоне, время от времени бросая взгляд на водителя-охранника, который стоит в стороне, соблюдая дистанцию. Даже не пытается выглядеть более презентабельно: темная рубашка поверх майки, штаны цвета хаки. Хотя внешнему виду таких головорезов и костюм не поможет. У них все в повадках, во взгляде, в поведении. Знаю, сколько усилий стоило маме добиться от него не просто исполнительности, а уважения границ, которые по приказу отца нарушали.

Вскоре вижу их: мама идет по коридору, держа Хавьера за руку. Он смотрит строго под ноги, а в другой руке сжимает пакет с кудрями. Волосы теперь аккуратно подстрижены, но радости в его лице – ни капли.

– Привет, – говорю я, подходя, и целую маму в щеку, обнимаю ее, затем осторожно касаюсь плеча Хавьера.

– Теперь надо выкинуть волосы и съесть мороженое, – объявляет он, демонстрируя мне пакет, как важную часть ритуала. И соблюдение последовательности для него важнее приветствия.

– Конечно, – отвечаю я, уступая место медсестре, которая уже подошла и, как всегда, сопровождает его для этой особой миссии.

Как только они исчезают в коридоре, поворачиваюсь к маме и внимательно смотрю на нее.

Тогда и понимаю: она не просто устала.

Она напряжена. В глазах – тревога, которую она старательно прячет.

– Не хочу быть грубой, – говорю тихо, – но за мороженым мы это точно не обсудим. Что происходит?

– Твой отец в последнее время… сам не свой, – сразу отвечает мать, беря меня под руку. Мы медленно движемся по коридору.

– Это я уже заметила. Но что конкретно? – интересуюсь, пытаясь понять, как сильно его дерьмо в очередной раз навоняет в моей жизни.

– Ходит на взводе, жалуется на какую-то ситуацию с какими-то изумрудами. Мол, в чем-то теряем деньги. Ты же знаешь, он мне ничего толком не говорит, но и эмоции при себе держать не может.

– При всей его склонности к многословию? – сухо усмехаюсь я. – Он обожает слышать собственный голос – это факт. И все преподносит так драматично, будто снимается в дешевой мыльной опере.

Не удерживаюсь от насмешки, но мама на нее не реагирует. Напротив, становится серьезнее. Мы останавливаемся у комнаты отдыха, и мать смотрит на меня твердо, почти настороженно.

– Сейчас не тот случай, – четко говорит она, почти жестко. – Он действительно раздражен. И я не понимаю, насколько все серьезно.

– Ладно, – поднимаю руки в шутливом покорном жесте. – В любом случае мне плевать. Мы все сделали свой выбор. Он, видимо, расплачивается за собственный.

Проходим в комнату, усаживаемся за небольшой стол у французского окна, где обычно играют в настольные игры.

– Думала, ты обрадуешься его неудачам, – вдруг усмехается мама.

Ее слова касаются чего-то глубокого, спрятанного. Было время, когда это действительно радовало бы меня – каждая его ошибка, каждый провал. Но сейчас… сейчас это просто не задевает.

– Я не из тех, кто радуется чужим несчастьям. Даже его, которого, честно говоря, ненавижу. Просто, возможно, карма наконец-то начала работать. И все.

Говорю спокойно. Без злобы. Без боли. Просто констатирую.

И тут замечаю Хавьера. Он идет по коридору с медсестрой. В ее руках поднос с мороженым, а в его – букет: корзина гортензий, о доставке которой я позаботилась заранее.

– А сейчас, – добавляю, мягко улыбаясь, – напомню, что мы Сальсеро. И к нам идет именно Сальсеро, который больше достоин внимания, чем отец.

Мама смотрит с пониманием и странной горечью, а потом переводит полный любви взгляд на Хавьера.

А я ловлю себя на мысли, что в глубине души мне искренне жаль, что ее брак так сложился. Отец не только провалился как родитель, но и как муж. Знаю, что он изменял матери. Знаю, что ее раздражала какая-то женщина. Я всегда думала, что она была любовницей отца, но в этой истории было что-то более сложное. Горько посмеявшись, мама однажды дала понять, что это была не девица, с которыми забавлялся отец время от времени. Ту, кажется, он так и не получил. Но подробности я никогда не выпытывала.

Не понимаю, чего ему не хватало в маме. Даже сейчас, в пятьдесят, она выглядит моложе своих лет – ухоженная, сдержанно элегантная. В молодости она была настоящей стихией: шелковые ткани, открытые плечи, обтягивающие платья, которые подчеркивали каждую линию, броские украшения. Сейчас ее темные волосы чуть ниже плеч, стиль стал проще, сдержаннее – но красота никуда не делась. Просто стала глубже. И глупой мама никогда не была.