Peligroso

Наверное, их брак наложил на меня отпечаток. Самые долгие отношения в моей жизни продлились около двух лет, пока я училась в Мехико. И когда встал выбор: семья или карьера, я выбрала второе, потому что это приносило больше чувства безопасности, чем брак.

Были и другие стоящие романы, но там повторялась эта история. Как только все становилось серьезнее, как только речь заходила о знакомстве с родителями или следующем шаге, волна горечи накрывала и… все как-то само сходило на нет. Ни в ком я не была уверена до такой степени, чтобы начать думать о совместном будущем. Никто, ничья любовь не смогли внушить доверия так сильно.

Хавьер неуклюже поздравляет маму с прошедшим днем Матери, но каждое такое проявление социальных навыков искренне радует и ее, и меня. И еще пару часов мы просто общаемся. И на это время я забываю обо всем.

***

– Он сегодня молодец, – говорю я с теплым воодушевлением, когда мы выходим из центра. – Теперь моя очередь поздравлять тебя.

– Ариэла… – театрально вздыхает мама. – Я же говорила, что ничего не надо.

– Ничего не знаю, – парирую я. – Смотри, какие у тебя сегодня молодцы дети: Хавьер постригся, я приехала с твоим водителем. Так что ты не имеешь права отказаться от ужина. Энчилада, «Маргарита» – и все это в моем прекрасном обществе.

Я слегка наклоняюсь к ней, изображая соблазнительный тон:

– Представь: сочное мясо с перчинкой, тертый горячий сыр, томатный соус, хрустящие кукурузные лепешки… А потом – ледяная «Маргарита», чтобы погасить жар. И все это в компании любимой дочери.

Мать смотрит на меня с наигранным упреком, но не может сдержать улыбки. Берет под руку.

– Пойдем, искусительница моя. Мужчины, наверное, и вовсе теряют шанс на сопротивление.

– Скоро узнаем, – загадочно отвечаю я, вспоминая вечер в театре. – Один уже появился на горизонте.

Меня прерывает подъехавшая машина. Водитель выходит, и я замечаю кобуру, едва прикрытую расстегнутой рубашкой.

– Расскажешь? – тихо спрашивает мама.

Перед нами открывают дверь, и я невольно делаю шаг назад, когда охранник оказывается слишком близко. Мама все понимает: пропускает меня вперед, а сама грациозно садится рядом.

– Рано еще рассказывать, – честно отвечаю я. – Да и не о чем пока. Но я немного заинтригована.

Она кивает, как всегда, не давит. Называю адрес, и мы трогаемся в путь.

В машине тишина, никаких личных разговоров. Старая привычка. Еще с детства у меня в голове засело: каждый такой «водитель» – не просто шофер, а глаза и уши отца. Лучше не рисковать.

В тишине проверяю телефон. Сообщений нет.

«Ладно, сеньор Кальясо, – усмехаюсь про себя, убирая телефон в сумку. – Дам вам время до конца этого дня».

***

– Это еще что, Ариэла? – с легкой улыбкой и лукавым прищуром спрашивает мама, глядя на группу музыкантов, пробирающихся между столиками.

Мы сидим в небольшом ресторане – не туристическом, а настоящем, местном. Здесь пахнет тушеным говяжьим сердцем, копченым чили и свежеиспеченной тортильей. Стены выкрашены в теплый терракотовый, на полках глиняная посуда ручной работы, а на потолке, как гирлянды, свисают красные и зеленые перцы. У стойки бармен режет лаймы, а из радио в углу доносится приглушенный голос какого-то мексиканского певца.

Когда появляются мариачи – в черных костюмах, с глянцевыми сомбреро и блестящими инструментами – в воздухе сразу возникает что-то торжественное, почти священное. Люди улыбаются, кто-то уже достает телефон, чтобы записать момент.

А еще все вокруг видят, что я не поздравила маму вчера. А значит, сегодняшний ужин – не просто традиция. Это исправление.

– Какой день Матери без мариачи? – отвечаю я, отпивая глоток «Маргариты», холодной, с легкой горчинкой соли и цитруса. – Не мне же петь. Я хороша в танцах, но не в пении.

Мать на мгновение задумывается. В ее глазах – тень улыбки, воспоминание. Наверное, вспоминает, как я в десять лет, с красными от стыда щеками, пыталась исполнить «Las Mañanitas»33 и сбилась на третьем куплете.

Она не возражает.

Музыканты подходят ближе. Скрипка звенит, труба вступает в первый аккорд. Один из них, с густыми усами и добрыми глазами, кланяется маме.

И тогда звучит песня – медленно, тепло, с легкой дрожью в голосе певца.

Вокруг стихает разговор, будто кто-то выключил звук. Даже дети перестают шуметь, замерев под напором музыки и слов. Кто-то тихо подхватывает припев, другой складывает руки на груди, как будто молится.

Мама опускает взгляд, но я вижу, что ее пальцы незаметно сжимают край скатерти, будто цепляются за этот момент. Не плачет. Но и не просто улыбается.

Ей приятно.

Хорошего в этот день вдруг становится больше, чем плохого. Не потому что боль исчезла, а потому что ее накрыла теплая волна признания, внимания, любви.

Когда последние ноты растворяются в воздухе, зал взрывается аплодисментами. Мариачи кланяются, улыбаются, а бармен, не дожидаясь просьбы, ставит перед нами две свежие «Маргариты» – со льдом, с каемкой соли, с долькой лайма.

– За счет заведения, – произносит он, будто бы извиняясь и за меня, что не смог это сделать вчера.

Мы с мамой поднимаем бокалы. Никаких тостов. Просто взгляд, улыбка, тишина между глотками.

И потом снова разговор – неспешный, теплый. О минувших делах, о мелочах, обо всем нормальном для всего остального мира, но не для семьи Сальсеро.

***

Когда я оказываюсь дома, в голове все еще играет мелодия мариачи. Пританцовывая в такт невидимой музыке, ставлю чайник на плиту, и в этот момент раздается звонок.

Агилар.

Бросаю взгляд на часы.

Уложился.

И принимаю вызов.

Проходит секунда, и сквозь легкие помехи я слышу низкий, обволакивающий голос:

– Добрый вечер, Ариэла.

Даже когда между нами несколько десятков километров расстояния и проводов связи, я чувствую исходящую от Агилара уверенность, заложенную в каждом слоге такого незатейливого, но все же отпечатывающегося во мне приветствия.

– И тебе доброго вечера, Агилар, – не скрывая улыбку в голосе, отвечаю я, прижав смартфон к уху.

– Как ты?

Простой вопрос, но звучит так искренне и заинтересованно, что я на мгновение прикусываю губу.

– Все замечательно, спасибо. Как добрались вчера?

Слышу в отдалении звон стекла и постукивания, похожие на набор по клавиатуре ноутбука. Наверняка, работает, и тем ценнее, что нашел время позвонить. Агилар усмехается мне в трубку:

– Амадо вытрепал все нервы бесконечными разговорами, но в остальном все отлично, – затем выдерживает паузу и тихо добавляет: – Ты не представляешь, сколько раз за день я набирал твой номер и сколько раз мне мешали дела. Наконец-то могу тебя услышать.

Угадала о занятости.

Ловлю себя на очередной игривой улыбке, когда смотрюсь в отражение на стеклянной дверце. Давай, девочка, соберись.

Его голос, его фразы, его деликатность вкупе с какой-то скрытой напористостью вынуждают внутри что-то восстать.

Не могу удержаться от кокетливой иронии:

– Правильно понимаю, что в список людей, раздражающих тебя разговорами, я пока не вхожу, но могу попасть, как в немилость?

– Ни в коем случае, – снова усмехается Агилар. – Дело не в самих разговорах. Дело в Амадо.

– Бедный брат, не повезло ему…

Мне нравится эта едва заметная саркастическая нотка между нами, словно мы каждый раз скрещиваемся шпагами, но не для того, чтобы сразить собеседника, а покорить…

– Повезет ли мне, если я приглашу тебя на свидание?

Ну вот. Снова. Это может стать моей зависимостью. В области солнечного сплетения разливается тепло.

– Зависит от самого свидания, – нарочито гордо говорю я, перекинув смартфон на другое ухо. – Ну и будем честны, от моего графика…

– Есть места, куда бы ты хотела сходить? Или я все решу сам? – и хоть второе тоже вопрос, сказано это с такой твердостью, словно изначально и нет вариантов.

Люблю подобную ультимативность в мужчинах, обрамленную в галантность.

– Сами, сеньор Кальясо. Уверена, вы справитесь, – усмехаюсь теперь я, не сдержав подкола: бедное сердце Агилара, я ведь с ним только начала играть… – Единственное пожелание – удивите меня.

Повисает приятная легкая пауза, и затем я непроизвольно вдавливаю в собственную талию руку, которую положила на бок, настолько током по коже проходит охрипший настойчивый голос:

– Когда?

Игривость испаряется, сменяясь тоской, когда вспоминаю свои дела:

– В эти выходные я не в городе. А в ближайшие несколько дней буду занята на репетициях и по вечерам на выступлениях.

– Все-таки везение от меня отвернулось. Надеялся увидеть тебя сегодня или завтра… – словно считав мое поменявшееся настроение, не менее печально говорит Агилар.

С другой стороны, это и хорошо. Пусть немного промаринуется, как мясо для аль пастор34. Пропитается специями мужского нетерпения.

– Дело не в везении, а в терпении, сеньор Кальясо, – намеренно замедлившись, тяну слова и не замечаю, как начинаю накручивать локон на палец. – Вам нужно ему научиться.

Раздается его смех, который раскатами оседает внутри.

– У меня все в порядке с терпением, хотя понимаю, что тебе может вериться в это с трудом, – затем вкрадчиво, с тонким оттенком иронии добавляет: – Оно просто ненадолго отключилось, стоило сеньорите Эрнандес появиться в моей жизни.

Улыбаюсь, как дурочка.

Надо взять себя в руки.

– В любом случае, придется подождать до четверга, – изображаю строгость и деловитость, но потом решаю смягчиться: – В четверг я готова приехать на свидание.

– Я сам заеду за тобой. Без всяких «нет» и «но». А пока мы можем потренировать мое терпение, если в эти дни ты пришлешь мне несколько видео с твоих репетиций.

Ну ничего себе! Ход конем.

Какой наглец…

Вдруг запоздало понимаю, как же это необычно, когда мужчина, ответно флиртуя, просит не просто твое фото… А видео с репетиции, с твоей работы. В копилку своих баллов Агилар заработал плюс один, но в трубку я говорю другое:

– Как дерзко…

– Как есть, – с довольной улыбкой в цепляющем меня голосе говорит он: – Буду ждать. И видео. И встречи.

– Сильно? – не могу не подколоть еще раз.

– Возможно, ты захочешь узнать, насколько, – громкость опускается почти до интимного шепота, и я ощущаю приливающий к щекам жар. – Я еще напишу.

Теперь выдержать паузу приходится мне, чтобы привести дыхание в порядок.

– Что ж… Тогда и я буду ждать, Агилар. И сообщений. И встречи.

Завершаю вызов, продолжаю улыбаться, но мысль уже медленно скользит дальше – к другим мужчинам из моей жизни. Вдруг до меня доходит: последнее настоящее свидание было три месяца назад.

Тогда мы с ним искренне пытались что-то построить. Но в какой-то момент поняли – цели расходятся. Совсем. Не в мелочах, не в привычках, а в самом фундаменте.

Решили остаться друзьями.

Хотя… пару раз, по старой памяти, мы все же переступали эту грань.

Ничего серьезного. Ничего нового. Просто тепло на одну ночь, будто возвращаясь в дом, где больше не живешь.

Но сейчас, после разговора с Агиларом, это кажется особенно далеким. Как будто его голос, этот напор, эта уверенность – уже рисуют другую линию.

Но ее пересекать я пока не спешу.

***

12 мая 2018

Пуэрто-Вальярта

В Пуэрто-Вальярте, где туристы на пляжах, в барах, на каждом углу, редко попадаются места, где дышишь свободно. Где не чувствуешь, что ты часть шоу. Но есть такие закоулки.

Один из них – старая набережная у южного мыса, в тени мангровых деревьев. Здесь нет кричащих лавок, сувенирных будок или шумных баров с коктейлями. Только узкая тропа из потрескавшегося бетона, уходящая вдоль берега, где волны лениво плещут у самых ног, а соленый бриз пахнет водорослями и свежими тортильями.

Решаю начать день здесь.

Без спешки. Спокойно. Иду медленно, чувствуя каждый шаг, каждый вдох. Хочу очиститься от шума последних недель, от тревожных мыслей, от отцовского давления. Хочу вернуться в Гуанахуато не с напряжением в плечах, а с легкостью в груди, насколько это возможно. И вдруг слышу смутно знакомый мужской голос.

– Ариэла?

Оборачиваюсь и вижу Амадо. Улыбающегося. Искренне удивленного.

Неожиданно.

– Привет, – говорю я, встречая его взгляд и с интересом оглядывая с головы до ног.

Белая льняная рубашка с золотыми пуговицами расстегнута до груди, рукава открывают руки по локоть. Джинсы в тон с вышивкой золотыми нитями – листьями пальм по бокам. На шее – массивная цепь, переплетение белой толстой веревки и тонких золотых звеньев.

Все это на другом выглядело бы кричаще. Вульгарно. Пошло.

Но Амадо странным образом смотрится гармонично. Ему идет.

– Ты как тут? – спрашиваю, не скрывая улыбки.

– По большей части я тут живу. У меня свой отель неподалеку, – отвечает он. – Приехал все проверить. Давно не был. И решил пройтись. Нагулять аппетит. А ты?

– Я… навещала маму, – говорю, вспомнив, что в нормальном мире, где отец не прячет семью, в этом нет ничего странного. – Был День Матери же.

На мгновение улыбка Амадо гаснет. Он несколько раз моргает, будто вспоминая. Будто я сказала что-то удивительное.

– Точно… В пятницу было десятое мая… – произносит тише, почти про себя. Потом смотрит на меня серьезнее: – Давно не… Наша мама просто умерла девять лет назад. Так что…

– Мне жаль, – говорю искренне, кладя руку на его плечо.

– Все нормально, – спокойно отвечает он. – Прошло уже много времени. Просто… такие моменты все еще странные.

Пауза. Легкий ветер с залива шевелит мне волосы, и я убираю руку от Амадо, чтобы придержать пряди.

– Как прошла ваша встреча? – более бойко интересуется Амадо.

– Напоила ее «Маргаритой», – отвечаю я, стараясь разрядить воздух. – Думаю, это можно считать хорошей традицией.

Амадо смотрит на меня с одобрением и вдруг громко, искренне смеется.

– Мы с тобой точно подружимся, Ариэла, – говорит он, качая головой. – Пообедаешь со мной? Я как раз собирался поесть после прогулки. И я бы продолжил тот разговор в театре, если ты не против.

– Хорошо. Кстати, могу и тебя напоить «Маргаритой», если хочешь.

И он начинает смеяться еще громче.

У Амадо – какая-то теплая, искренняя энергетика, легкая, как морской бриз. С ним не нужно напрягаться. Не хочется играть. Хочется смеяться и пить «Маргариту».

Думаю, мы бы и правда могли подружиться.

И в этот момент особенно остро ощущаю, как два брата могут быть настолько разными.

Один – как пламя: яркий, открытый, зовущий к себе.

Другой – как тень от огня: тихий, глубокий, притягивающий силой, которая не кричит, но ты ее чувствуешь.

Амадо и Агилар.

Словно два полюса одного и того же солнца.

Амадо предлагает пообедать в ресторане его отеля – и я соглашаюсь. Становится даже любопытно: как выглядит кусочек жизни братьев Кальясо.

Амадо продолжает говорить о постановке, и я с легким удивлением ловлю себя на мысли, что он говорит не просто с энтузиазмом, а с глубоким пониманием. О символизме жестов, о выборе света, о том, как музыка может не сопровождать действие, а предвосхищать его. Он говорит о танце как о языке, а не просто движении, и в его словах чувствуется не поверхностный интерес, а настоящая влюбленность в искусство.

Мы идем по узкой улочке, где пальмы нависают над стенами, а в воздухе витает запах жасмина, и вскоре перед нами возникает отель.

Красивое, почти театральное здание – старинное, отреставрированное, с бежевой штукатуркой, потемневшей от времени и солнца, и темно-зелеными ставнями, обрамляющими арочные окна. Над входом – кованая вывеска с выгравированным названием: «Casa del Viento»35.

Проходим внутрь, и я замираю.

Пространство – это смесь мексиканской души и ар-деко: высокие потолки с латунными люстрами в форме кактусов, полы из темного тесаного камня, стены, украшенные глиняной плиткой ручной работы с геометрическими узорами в стиле майя. Мебель – обтекаемые диваны из темной кожи, зеркала в массивных бронзовых рамах, а на стенах – современные граффити рядом с репродукциями Фриды Кало.

Все здесь дышит контрастом: старина и модерн, простота и роскошь, народное и изысканное.

– Ну как? – нетерпеливо спрашивает Амадо, замечая мой задержавшийся на всем подряд взгляд.

– Здесь очень красиво, – говорю искренне, с восхищением оглядываясь.

– Спасибо, – с гордостью улыбается он. – Я сам занимался дизайном. Хотел что-то мексиканское, но при этом стильное, гламурное. – И жестом руки указывает в сторону ресторана. – Пойдем, пообедаем.

– А почему такое название?

– Видишь ли, – начинает он, – как порядочный человек и, по мнению мамы, перспективный сын, я поступил в колледж на историю искусства. Учился пару семестров. Потом меня отчислили.

Я приподнимаю бровь.

– После ее смерти я решил не восстанавливаться, а изучать искусство не по учебникам, а на практике. Поехал по Европе – музеи, галереи, мастерские, театры. Общался с талантливыми людьми, вроде тебя, – подмигивает он. – А Агилар через некоторое время включил «режим старшего брата» и заявил, что пора браться за ум. Думать о будущем. Начать свое дело. А то сейчас у меня, мол, ветер в голове.

Я шире улыбаюсь, начиная понимать.

– И тогда, побывав в сотнях отелей, я понял: я знаю, каким должен быть идеальный. Не просто красивым и удобным. А живым. Уютным. С характером. Так и родился «Casa del Viento».

Мы как раз устраиваемся за столиком, когда он заканчивает. И нам тут же приносят меню.

И ресторан не разочаровывает.

То же смешение стилей: мексиканская глина, ручная роспись на фарфоре, но при этом строгие линии ар-деко, бронзовые светильники. Все здесь дышит легкостью и вкусом. Начинаю изучать меню, но не могу сосредоточиться на названиях.

– Ого, – выдыхаю я. – Круто. Но… у меня есть один маленький, каверзный вопрос.

– Валяй, – с вызовом усмехается Амадо, откладывая меню, даже не раскрыв. Конечно, наверняка и без него все знает.

– Не боишься?

– Ты же видела моего порой душного брата, – с легкой усмешкой, но без злобы, отвечает он. – Все, что ты сейчас спросишь, Агилар уже ворошил в моей голове, когда я писал бизнес-план, учитывая наши общие интересы. Он даже графики строил.

Я смеюсь, но в следующую секунду ловлю себя на мысли: между ними – грубоватые шутки, подколы, но чувствуется глубокая связь. Не просто братская. А какая-то прочная, выстраданная.

– Почему ты открыл отель именно здесь? – спрашиваю с неподдельным интересом. – Это не самое туристическое место в Пуэрто-Вальярте.

Амадо усмехается – не так, как будто я глупо спросила, но как-то странно.

– Именно поэтому, – спокойно говорит он. – В Пуэрто-Вальярте полно мест для туристов: для студентов, для семей, для тех, кто хочет шум, пляжи, вечеринки. Но мало где можно отдохнуть от всего этого.

Он делает паузу, смотрит в окно, где за пальмами виднеется залив.

– Мой отель – для тех, кто хочет тишины. Для местных, которые хотят сменить обстановку на выходные. Для молодоженов на медовом месяце. Для людей, которым важно почувствовать место, а не просто его сфотографировать.

И пока он это говорит, я будто бы вновь проникаюсь атмосферой.

– Тебе это удалось, – серьезно произношу я.

– Спасибо. Хотел бы сказать, что все тут заслуга исключительно моего шарма и ума, но Агилар здорово помог на старте. Особенно с учетом того, что разговор был в духе: «Привет, братец! Классно выглядишь. Очередной скучный костюм. Я подумал над твоим предложением и решил заняться гостиничным делом».

Я так живо представляю эту картину в голове, будто видела своими глазами. И в этот момент раздается звонок.

Амадо берет телефон, усмехается и поворачивает ко мне.

На экране – Агилар.

– Кажется, мы слишком много о нем говорили, – смеется Амадо, а потом театрально оглядывается по сторонам и с иронией произносит: – Большой брат следит за нами. Извини, отвечу.

Киваю, снова открываю меню, но ловлю себя на том, что не могу сосредоточиться. Меня тянет слушать.

– Привет, амиго, – начинает он, ёрничая. – Уже скучаешь по мне? – В его глазах вспыхивает лукавый блеск. – Ты не поверишь, кого я встретил на набережной.

Делает театральную паузу. Я откладываю меню, больше интересуясь разговором, чем едой.

Все в Амадо, от довольной улыбки до позы, выдает, что он сгорает от желания сбросить на брата эту бомбу.

И слушая их разговор, наблюдая за этой игрой, вдруг ловлю себя на мысли: как бы мы с Хави разговаривали, если бы у него не было всех этих трудностей? Если бы он мог просто шутить, дразнить, спорить…

– Ариэлу! – торжественно кричит Амадо, не скрывая удовольствия, и включает громкую связь.

– Добрый день, сеньор Кальясо, – здороваюсь я, нарочито игриво.

– И вам, сеньорита Эрнандес, – отвечает Агилар. Голос – ровный, но с легкой хрипотцой, как утром после бессонницы. – Предупреждаю: не верь ни одному его слову, – добавляет он с легкой, почти умоляющей интонацией.

– Совсем? – улыбаюсь я. – А знаешь, некоторые вещи, о которых он говорит, мне даже нравятся.

Пауза. Густая, наэлектризованная. Улыбка Амадо расплывается еще шире. Он явно доволен – эффект достигнут.

Выключает громкую связь и с усмешкой слушает, играясь с краешком меню.

– Перестань. Ты же меня знаешь. Мы говорим о прекрасных вещах – хореографии, выступлении Ариэлы, моем отеле. Ну и, конечно, немного – о менее прекрасных. О тебе, например.

Амадо тихо смеется, растягивая слова:

– Конечно, серьезная. По другой прич…

И вдруг обрывается.

Застывает.

На лице – мгновенная перемена. Будто вспоминает что-то важное. Или, скорее, видит призрак.

Как и в тот момент, когда заговорили о Дне Матери, он несколько раз моргает, будто собирает мысли, и внимательнее слушает брата.

На мгновение он будто забывает, что я здесь. И только когда наши взгляды встречаются, вздрагивает, как будто просыпается.

– Да, понял… – говорит он брату, снова улыбаясь мне, будто извиняясь. – Рад это слышать. Но сейчас не хочу, чтобы Ариэла подумала, что и у меня плохие манеры. Так что…

Он поджимает губы. Его интонация становится иронично-натянутой, с легким нажимом. Но затем меняется на менее напряженную:

– И ты туда же. Да. Давай позже.

Амадо медленно кладет телефон на стол, будто все еще переваривает услышанное.

– Все в порядке? – осторожно спрашиваю я.

– Да… – небрежно махнув рукой, отзывается Амадо. – Если не считать того, что мой невыносимый брат теперь может стать еще невыносимее. Но ничего. Он, конечно, не крест от «Дольче и Габбана», но я и его смогу нести на себе.

– С какой же любовью вы друг о друге отзываетесь, – поддразниваю я.

Амадо лишь спокойно пожимает плечами, будто мои слова для него не новость.

– Я люблю этого зануду. Но… порой мне так нравится его бесить. Это… – он делает руками неопределенный жест, будто взрыв в воздухе, – просто. Ты понимаешь это чувство? У тебя есть братья или сестры?

Вот он – мой самый нелюбимый вопрос.

Легкость мгновенно исчезает. Замираю, лихорадочно решая, что сказать. Чувствую, как улыбка, только что живая и свободная, теперь натягивается на лицо, как маска.

– Да… есть брат, – наконец произношу. – И…

Что же братьям Кальясо следует о нем знать?

– Ну и отлично, значит, понимаешь, – невозмутимо отвечает Амадо, будто не замечает напряжения, и я искренне благодарна ему за это. Он подзывает официантку. – Что будешь?

– Доверюсь твоему вкусу, – решаю я, откладывая меню.

– Тогда нам кесадильи с козьим сыром и цветной капустой, рыбу веракрус по-дворянски, – говорит Амадо, поворачиваясь ко мне. – Это окунь в томатно-оливковом соусе с каперсами, чесноком и зеленью.