Peligroso

***

Спустя два часа, слышу знакомый смех и шутки в коридоре. Амадо, едва войдя в дом, судя по всему, уже осыпает бедную Мартину комплиментами и высокопарными речами.

Как только открывается дверь, встаю навстречу брату. Краем глаза замечаю, как домоправительница тактично прикрывает за ним дверь, отрезав нас от внешнего мира.

Амадо совсем не изменился: все тот же пижон, предпочитающий рубашки с яркими рисунками. Чуть ниже меня ростом, с идеальной линией щетины, в брендовых тряпках и всяких украшениях: браслетах, кольцах, часах и цепочках…

– Ну и как? – раскинув руки для объятий, выхожу из-за стола и широко улыбаюсь Амадо: – Нагулялся?

Врезаемся друг в друга, хлопаем по плечам и стискиваем в мертвой хватке – не виделись слишком долго.

– Пф-ф-ф, «нагулялся». Мой невыносимый брат, в тебе нет ни капли романтики, – возвращает мне сарказм Амадо, отстранившись, затем вновь крепко обнимает.

Наш смех в унисон нарушает тишину кабинета, и когда я показываю на кресло, а сам возвращаюсь к столу, тут же отбиваю:

– Кто-то из нас должен быть прагматичен. Иначе на кого бы ты оставил свой отель?

Амадо младше меня на три года, но не менее предприимчив. Хотя с его манерностью, любовью к моде, искусству и ухоженности на грани, это последнее качество в списке тех, которые можно о нем предположить. Не увидь я в юношестве сам, как Амадо умеет бить морду, спать с двумя женщинами одновременно и мобилизовать в сложной ситуации все то маскулинное, что в нем есть, всерьез бы предполагал, что вкусы и ориентация брата – явно нетрадиционны.

На секунду представляю себя, его и Азора в ряд на каком-нибудь совместном фото, сделанном сейчас: наша родная мать всплеснула бы руками, настолько мы теперь разные. В детстве контрасты были не так заметны.

– И как дела? – Амадо спрашивает это, раскинувшись в кресле, и на пару мгновений принимается разглядывать идеально отполированные ногти, на что я сдерживаю ухмылку. – Надеюсь, прибыль не рухнула твоими стараниями?

– Обижаешь, брат…

Всегда любил его за иронию между нами, легкость и полное понимание во всем, несмотря на определенные различия.

– Тогда я осчастливлю тебя тем, что открыл еще один отель. В Майами, – С довольной улыбкой тянет он, подпрыгнув на месте от нетерпения, как ребенок. – Конечно же, вписал тебя в долю.

– О-о-о. Шикарные новости. Рассказывай.

Амадо начинает длинную историю, как пускался с художниками, музыкантами и дизайнерами во все тяжкие сначала в Европе, затем последние полгода в Майами, где заключил сделку на приобретение недвижимости прямо на побережье – хоть и отель небольшой, по его заверениям, уже приносит деньги. Пропускаю мимо ушей сложные пространные описания интерьера, в стилях которого не разбираюсь: он, оказывается, даже потратился на ремонт и пересмотр концепции. Пока брат воодушевленно продолжает рассказ, наливаю и ему бренди.

– Горжусь тобой, Амадо, – совершенно искренне говорю, протягивая ему тумблер.

Он может сколько угодно играть роль разгильдяя-модника: я-то знаю, что в нем есть деловая хватка, умение решать непростые задачи и способность принимать на себя риски. Эдакий фриковатый предприниматель, не чета «обычному и предсказуемому даже во внешнем виде» мне, который дополняет бизнес нашей теперь маленькой семьи Кальясо-Бессера владением уже двух отелей: в Пуэрто-Вальярте10 и Майами. И эти отели нужны не только для прямого назначения – туризма – когда речь идет о не самых прозрачных делах…

Амадо – мой главный союзник в том, что я сейчас выстраиваю.

– Ну а ты? – отпив, дерзко спрашивает он, горящим взглядом смотря то на документы на столе, то на меня. – Дашь мне повод для гордости?

– Сам знаешь, моя работа не так интересна, как гостиничный бизнес или история искусств, – смеюсь я, отсалютовав ему стаканом, – которую ты почему-то изучаешь на голых моделях…

Начинается любимое. Наша дружеская битва репликами, которая неизбежна в каждом разговоре:

– Изучал. А тебе стоит тоже почаще обращаться к голым моделям. На твои морщины в почти тридцать один тошно смотреть. – Нарочито скривившись, брат добавляет: – Может, записать тебя к косметологу?

– О, захлопнись, Амадо…

– Еще немного, и будешь походить на Тадео, – продолжает подкалывать он, и я слегка напрягаюсь от сравнения. – Небось, и методы его копируешь.

Понимаю намек: Амадо в курсе основных моих дел и того вектора, который я для нас определил. Мы уже не просто соприкасаемся с криминалом; клан Кальясо-Бессера постепенно в нем увязает.

– Ищу золотую середину. С официальными поставщиками мне нравится работать больше, да и драгоценности – не основное, – чуть серьезнее отвечаю я, когда наши улыбки гаснут.

Это правда: изумруды, опалы, серебро и золото имеют больше заморочек, чем поставки декоративного камня наподобие мрамора. Именно он занимает более семидесяти процентов моего бизнеса, который я, как и Амадо со своими отелями, начал, благодаря оставленному наследству от родителей. Благо, от Тадео в этом вопросе зависеть не пришлось: думаю, я бы не вынес мысли, что должен ему.

Остальные двадцать-тридцать процентов распределены на законные сделки по драгоценным камням, незаконные с отмыванием, как сегодняшняя встреча, и на «кровавые» камни11. Последнее – самое нелюбимое. Но самое прибыльное.

– Я слышал, ты наступаешь ему на лапы, – без тени веселья говорит Амадо. – Притесняешь Тадео по поставкам изумрудов. Судя по твоему напору, еще немного – и мы сформируем собственный картель.

– Так ты не только в «Версаче» разбираешься, но и в слухах? – пытаюсь вновь увести беседу в ехидные подколы, и Амадо сначала поддерживает, но после опять спрашивает слишком серьезно:

– Я и пальнуть могу, если потребуется, и ты это знаешь. Так, это правда, брат? Зачем ты его дразнишь? Нам не нужна война с Тадео. Мы и так отстранились от него, и этого достаточно. Пошли собственными путями…

Его фразы звучат как легкие замечания или наставления: не скажу, что злюсь, но едва уловимое раздражение колет виски.

– И у кое-кого путь уткнулся в тюремную стену. И к нашим путям тоже есть вопросы, – парирую я, усевшись за стол и оставив недопитый тумблер в стороне. Пару секунд смотрю на темный бренди, мерцающий в гранях. – Не уверен, что все сложилось бы так, будь отец с матерью рядом… И к Дуарте у меня есть претензии, и ты знаешь об этом.

Амадо забавно жует губы: дурацкая привычка из детства. С минуту подумав, спрашивает.

– Давно видел его?

– Тадео или Азора?

– Тадео. О мелком засранце еще поговорим…

– Тогда же, когда и ты. Около шести-семи месяцев назад. На Рождество, – проигнорировав нелестное высказывание в адрес младшего брата, отвечаю я.

Это была короткая и холодная встреча…

– Дневники так и не всплыли?

Пару лет назад мы с братьями узнали от нотариуса отца, что тот вел дневники. О которых теперь ничего не известно.

– Нет, зато всплыли и всплывают случайности, мешающие моей работе на разных фронтах. Сегодняшняя сделка с колумбийцами тому подтверждение…

Вкратце пересказываю Амадо произошедшее.

– Думаешь, это дело рук Тадео? – тут же откликается он, внимательно разглядывая меня.

– У меня нет доказательств. Но я знаю точно: те подозрения, которые стали возникать еще при маме и укоренились после ее похорон, не дают мне покоя до сих пор. Называй это как угодно: интуицией или глупыми догадками, но с Тадео… Что-то не чисто.

Так и есть.

До сих пор не могу объяснить, да и не имею конкретных фактов на руках, но как будто неискреннее отношение Тадео к нам троим; то, что произошло когда-то с отцом – якобы финансовая махинация, из-за которой он сел в тюрьму; последующее странное, чересчур трепетное отношение Дуарте к матери… Все это, зная, какой Тадео непростой человек, вынуждает меня относиться к нему с настороженностью и каким-то внутренним неведомым обвинением. Понять бы еще, в чем именно. Иногда мне начинает казаться, что это лишь мои комплексы, и я действительно придираюсь к главе одного из крупнейших картелей города просто так. Может, Амадо прав?

А он как будто и ждал, чтобы вновь завести свою шарманку:

– Пойми меня правильно, брат. Я верю тебе. Всегда верил и доверял – на то мы и братья, и как старший ты никогда не подводил ни меня, ни Азора. Именно из-за веры твоему мнению и подозрениям, хоть и беспочвенным, мы все тогда приняли решение отделиться…

– Не все. Азор предпочел иное. И я его подвел, что бы ты ни говорил.

Виски снова неприятно колет, а нутро сжимается при одном лишь воспоминании о младшем.

– В этом наша общая вина, но сейчас о другом. – Деловито продолжает Амадо, поправив кольца на пальцах. – Дуарте был лучшим другом отца. Самым лучшим. Отец в нем души не чаял. Вряд ли твои различные подозрения, накопленные за это время, получат конкретные доказательства. Десять лет прошло, Агилар, а ты все еще точишь зуб на старика…

– Некоторые преступления не имеют морального срока давности, даже если законодательство считает иначе, – нахмурившись, отвечаю я и вновь отпиваю бренди. – Не будем о Тадео. Я избрал тактику молчаливого наблюдения и, как видишь, придерживаюсь ее все эти годы. Лучший хищник на охоте тот, кто умеет выжидать. Лучше поговорим о тех преступниках, которым мы с тобой нужны.

Знаю, что поворачиваю разговор в то русло, которое уже некомфортно Амадо. Но ему тоже пора набраться ума и ответственности в вопросе, пожалуй, самом важном среди прочих открытых.

– Я не готов встре… – он тут же меняется в лице, пряча его за тумблером и допивая содержимое, когда я перебиваю:

– Мне плевать, Амадо, на твою неготовность. – Звучу жестко, но не могу иначе. – Азор – наш младший брат, и ему нужна помощь. Не просто юридическая или финансовая, которую и я, и теперь ты оказываем. Ему нужны мы оба.

Повисает тягучее молчание, нарушаемое тиканьем антикварных напольных часов. Амадо смотрит исподлобья и спустя долгие пару минут бурчит:

– Он не захочет меня видеть.

– У него не будет вариантов, – ультимативно заявляю я. – Их, знаешь ли, нет в комнате для свиданий из четырех стен. Увидит, выслушает, не сбежит. Но тебе пора поговорить с ним откровенно. Когда Азор выйдет, между нами тремя не должно быть недомолвок.

– Говоришь как чертов стратег. Стратег, который собирается стать вторым «Шайенном» Кадена12.

– Я не планирую создавать новую «Ла Эме»13, Амадо, не преувеличивай. Тут, скорее, преуспеет Азор, который обзавелся знакомствами в тюрьме, но я это не приветствую. Считаю, что наша фамилия должна быть обелена, а имя отца после той ситуации – восстановлено. Спустя десять лет я все еще встречаю тех, кто считает его виновным. Нам нужны не просто большие деньги – отец их тоже зарабатывал, якобы не марая свое белое пальто, и смотри, к чему это привело. Нам нужны власть и влияние. Собственные власть и влияние. Кальясо достойны отдельного клана, чего когда-то из-за своих принципов и морали не сделал отец.

Перевожу дух, откинувшись на спинку стула, и проницательно смотрю на молчаливо внимающего Амадо. Все это он и так знает, но будет полезным повторить: вдруг картины Мане14, шмотки от «Версаче» и модели выбили из него наши совместные цели, в которых он сам является важной частью, пазлом, инструментом для достижения?

– Поэтому мне нужны вы оба. И ты, и Азор, – вкрадчиво добавляю я, понизив тон. – Особенно Азор, который сможет управлять нашими сикарио и низшим уровнем.

– А он точно выйдет? – Наконец, отмирает Амадо и, встав, начинает расхаживать по кабинету. – Есть новости от юристов?

– Есть. Обсудим их, когда поедем завтра в тюрьму.

В этот момент наш разговор прерывает звонок. Взглянув на экран, жестом даю понять брату, что должен ответить. Хуан кратко и лаконично передает мне результаты: деньги поступили Сальсеро, с «Коразон Стерлинг» договорились о встрече на днях, а Рауль… Артачится, не желая видеться в ресторане или в моем офисе, а зовет посетить какую-то танцевальную постановку завтра в театре Хуареса15. Ждет ответа, чтобы взять билеты.

Чуть отстранив от щеки смартфон, обращаюсь к терпеливо ожидающему брату:

– Есть желание сходить в театр завтра? У меня планируется встреча.

Темные глаза Амадо тут же вспыхивают предвкушением:

– Ну ес-тест-вен-но! – взмахнув ладонями, будто я сморозил глупость, тихо чеканит он, и я, показав ему средний палец, возвращаюсь к Хуану на линии:

– Передай Раулю, что буду с Амадо. Пусть берет билеты на троих.

Кладу трубку и получаю одновременно радостный возглас и демонстративно осуждающий взгляд брата:

– Майами по тебе плачет, гринго16: чертовы американцы совсем не умеют отдыхать, как и ты. Даже в родном городе ты не способен сходить в театр ради развлечения и удовольствия… Лишь бы что-то порешать… У твоих морщин нет шанса.

Смеюсь и подхожу ко вставшему с кресла Амадо. Хлопаю его по плечу:

– Не ной, амиго17, и иди к Мартине, пока я пойду переоденусь. Не знаю насчет морщин, но за остывший ужин мы точно огребем пару седых волос, если она начнет верещать.

Глава 2.

10 мая 2018

Гуанахуато, по дороге в Центр социальной реадаптации Гуанахуато

Агилар

– Ты не мог одеться… скромнее? – скептически поднимаю брови, когда сажусь в машину и вижу на соседнем сиденье Амадо, наряженного так, словно едет на чертову свадьбу.

Непонятная золотистая, какая-то рельефная не то майка, не то хрень без рукавов. Черные, но с дебильным сиянием брюки. Опять кольца и браслеты.

– Что не так? – искренне удивляется он, со смачным звуком распаковав пакетик с пеканом.

– Кто позволил есть в машине? – строго спрашиваю я другое, наконец сев рядом.

– Хуан, – Амадо, как малое дитя, указывает пальцем на водителя, на что мы с Хуаном переглядываемся: тот в непонимании, ведь я и сам, увы, часто ем на ходу, пока еду со встречи на встречу.

Тяжело вздыхаю: моя ошибка, что не предупредил помощника. Одно дело – полноценный обед в каком-нибудь пластиковом контейнере, добытом на вынос из ресторана, другое дело – гребаные крошащиеся снеки. Решаю вернуться к насущной теме, вновь чуть сдвинувшись, и оглядываю Амадо с ног до головы. То ли погода сегодня дерьмо, то ли я на пустом месте чрезмерно раздражен.

– Пряжка твоего ремня блестит так, что нас наверняка видно из Венесуэлы. Хорошо, что не обзавелись серьезными врагами: вычислили бы в два счета…

– Они у тебя есть, сеньор Мнимость, ты просто о них не знаешь, – иронизирует Амадо и бросает в меня пеканом, который я ловлю и отправляю в рот. Пристегиваюсь, а он разводит руками: – Да брось, Агилар. Это же «Версаче»! Ты еще не видел, какой пиджак я подобрал на вечер!

– Ты едешь в тюрьму, Амадо, одетый как тот, кого можно легко нагнуть, – негромко отвечаю я, не скрывая грубости, когда машина трогается.

– Иди ты… – Беспечно, но без обиды отбивает брат, продолжая хрустеть орехами. – Я не буду себе изменять. И могу за себя постоять.

Он демонстративно показывает кулак: почти на каждом пальце по крупному кольцу.

– Охотно верю, – парирую я. – Кастет неплохой. Только камни дерьмо у твоего «Версаче», «Армани» или еще какой хрени…

– Это «Картье», амиго, и кольца сделаны на заказ. Неважно, какие камни прилетят в морду какому-нибудь засранцу, главное – что все они твердые. И что они долетят, – изображая надменность, тянет он слова, взмахнув кулаком в воздухе. – И чему тебя только учили в твоем горном университете? И вообще, не ворчи: сам сидишь в костюме за несколько сотен, а может, и тысяч баксов.

– Учили вести дела, а не наряжаться павлином. И да, «Бриони» – это другое, – сворачиваю тему, спрятав улыбку, и погружаюсь в смартфон.

– Господь милостивый, зачем ты послал мне такого душного старшего брата?

– Главное не поминай Господа в таком ключе при Азоре, он не оценит, – хмыкнув, напоследок осекаю я.

Амадо затихает, и пока автомобиль с приятной плавностью движется по залитым жаром улицам, принимаюсь за работу. Списываюсь с юристами, чтобы подтвердить встречу в тюрьме насчет УДО18 младшего брата. Отправляю пару мейлов бухгалтеру и другим помощникам, ответственным за работу с официальной ветвью моего бизнеса, чтобы те подготовили договоры по поставкам опалов и аметистов крупным ювелирным компаниям. Параллельно перебрасываюсь фразами с Хуаном насчет ситуации с изумрудами для Сальсеро, пока Амадо, переставший наконец-то раздражающе грызть орешки, углубляется в какую-то книгу в своем смартфоне.

– Удалось еще что-то выяснить?

Хуан, не отвлекаясь от вождения, начинает перечислять:

– Я проверил маршрут несколько раз: товар благополучно выехал из Картахены19, прошел Панаму, Коста-Рику, Никарагуа, Сальвадор и Гватемалу20, и ни на одном пункте вопросов не возникло. Все на таможне, кому мы исправно платим, так же исправно сработали, как и всегда.

Хм… Значит, на территориях Сальсеро все прошло гладко. Проблема в ином.

Хуан на мгновение замолкает, вводя машину в поворот, и я терпеливо жду продолжения, явно повисшего в воздухе:

– Но при этом, сеньор, ночью я получил сведения, что камни зачем-то были перенаправлены в порт Веракрус21.

– Веракрус? – внутри что-то обрывается, когда слышу это.

– Да, и пробыли там день, – тут же покорно отзывается Хуан.

– Но зачем? Мы всегда везем через Чиапас22, это в другой стороне. – Понимаю, что вопрос звучит скорее риторически: Хуан, хоть и самый приближенный ко мне, не может знать. Он лишь исполнитель, качественно выполняющий мои просьбы, поэтому моментально беру себя в руки и не трачу время на голословность: – Я хочу, чтобы ты выяснил все. Если нужно, задействуй людей Сальсеро. Он должен был уже остыть, так что свяжись с ним. Если будет артачиться с помощью, подключай меня. Мне нужна каждая минута пребывания изумрудов в долбаном Веракрусе. Каждая фамилия того, кто находился рядом с ящиками хоть минуту. И конкретная причина, почему контейнеры с грузом уехали не туда.

Нервно расправляю края пиджака. Интуиция подсказывает, что на самом деле ответ на поверхности. Я его знаю. Амадо опять скажет, что выдумываю, но мне надоели эти случайности, дебильные совпадения, оплошности, ненавязчиво мешающие вести дела.

– Эй, амиго, – шутливо встревает брат, заметив, как я вцепился пальцами в кожу обивки. – Чего взъелся?

Уверен, несмотря на чтение, он все прекрасно слышал.

– Потому что Веракрус – город Тадео, – без лишних разъяснений отвечаю брату, столкнувшись с ним взглядом, и затем отворачиваюсь к окну. – С недавних пор. Вот почему.

***

Выхожу из машины и смотрю на это чертово здание Центра социальной реадаптации. Ну и название для тюрьмы… Ее цвет напоминает баскетбольный мяч, хотя само строение похоже на коробку. Из тех, что задвигают на дальнюю полку. Будто бы этот фокус хотят проделать и с живущими там преступниками. Но нашего я полон решимости оттуда забрать в ближайшее время. И плевать, что это вторая попытка УДО.

Даже на свободе один вид этой тюрьмы давит. Как будто действительно находишься внутри баскетбольного мяча. С прежним рассудком из этого места явно сложно вернуться.

– А в Германии есть город, где тюрьма находится в замке двенадцатого века, – невпопад протягивает Амадо, встав рядом. – Там есть ров, башни. Симпатично. Не то, что тут.

Хуан уезжает на паркинг, мы же движемся вперед. Молча провожу взглядом по белым перилам, которые мы только что прошли, по одинокому зеленому дереву, жалко торчащему на фоне безликой стены, словно неудачная попытка облагородить территорию. Потом смотрю на табличку, которую видел десятки раз до этого: «Центр социальной реадаптации Гуанахуато», и открываю дверь, взглядом приказывая Амадо зайти первым, чтобы отрезать все варианты сопротивления.

– Думаю, даже в замке будет дерьмово, – с решимостью говорю я. – Клетка есть клетка. Хоть в древней крепости, хоть в этой коробке.

Нас встречает прохлада помещения, охрана, металлоискатели. Пройдя все необходимые процедуры, в сопровождении вооруженного сотрудника идем до комнаты для свиданий. Благодаря взятке, в ней мы всегда с Азором одни. Украдкой поглядываю на идущего рядом Амадо, дергающего себя за щетину. Еще бы… Впервые за эти два года, что Азор сидит в тюрьме, мы наконец-то будем в этой комнате втроем. Амадо явно взволнован.

Не просто так мы привыкли звать его блудным.

Четыре года назад мы со средним братом приняли решение выйти из-под крыла Тадео Дуарте. На удивление, он отпустил нас без лишних условий: мы, конечно, никогда не были рабами или его подчиненными; мы были частью семьи, лишившись собственной. Но из картеля, в который уже тогда превратился когда-то небольшой клан Дуарте, просто так не уходят. Нам же – удалось. Еще и с благословением Тадео на собственную жизнь. Только вот… Лишь недавно я понял, почему он так сделал.

Тадео – воплощение дьявола. А дьявол забирает чью-то душу. Несмотря на то, что Азор сам изъявил желание остаться в его картеле, хотя я звал его начать любой угодный нам бизнес с нуля, сейчас это и кажется мне уплатой за нашу с Амадо свободу. Мы будто все добровольно согласились на неведомый контракт, где ценой стала жизнь и свобода Азора.

Как старший ребенок в обретенной семье, я наблюдал многое в Тадео, что порождало вопросы, недоумение, те самые подозрения. Методично копил, складировал и анализировал, но я так ни разу и не поймал кровожадного, алчного до власти и при этом многословного Дуарте на чем-то. Ни на причастности к смерти отца, хотя думал об этом тогда и иногда продолжаю и сейчас. Ни о слишком трепетном отношении к нашей матери при живой собственной жене рядом – тоже ни одного конкретного повода или доказательства. Я взорвался перед братьями лишь однажды: сразу после маминых похорон. После лишь молчаливо жил и наблюдал. Но все эти годы нутром чуял: все, что начало происходить в нашей жизни с момента попадания отца в тюрьму, было чем-то продуманным. Словно у семьи Кальясо-Бессера хотели все отнять. Словно череда событий не была происком судьбы.

И когда в тюрьму угодил и Азор, будто намеренное повторение вслед за отцом, я понял свою ключевую ошибку, как брата: я должен был забрать его у Дуарте. Настоять, заставить, вынудить, да как угодно. Амадо и я не должны были бросать Азора. Мы настолько ушли каждый в собственную скорбь после смерти мамы и папы, что и не заметили, как нашу спайку стали методично разъединять годами: Азор, переживавший подростковый максимализм, забросил учебу, ушел во все тяжкие и остался работать на Тадео. В не самых прозрачных и спокойных его делах. Хотя… В картеле таких не бывает.

Амадо погрузился в богемные тусовки и путешествия, забывая, что в каждом таком все равно брал с собой себя, и боль нужно было унимать по-другому.

Я, зациклившись на деньгах и власти, окунулся в учебу и работу, постоянно повторяя себе, что Кальясо-Бессера – должны быть обособлены, мои братья – ни в чем не нуждаться и быть рядом, а репутация умершего отца восстановлена в Гуанахуато.

А всего-то для начала достаточно было просто быть рядом и любить друг друга. Это нужно было каждому из нас. Не внешние и сторонние вещи, не погоня за чем-то эфемерным или попытки уйти от реальности. А мы – друг другу. И если меня Азор, возможно, простил и действительно понял, что я не просто так углубился в бизнес, а делал многое для нашего блага и создания отдельного клана, а теперь – все, чтобы его вытащить, то Амадо, по сути, второго своего старшего брата, Азор простить так и не смог.

Именно поэтому я ждал бури, когда мы вошли в комнату.

И ожидание продлилось недолго…

– Что эта шлюха здесь делает? – конвоируемый из примыкающего помещения Азор тут же охрипшим, грубым голосом выдает это, глядя на Амадо.

Черт.

Да мы даже не успели разместиться за столом!

– Пользуется свободой передвижения. – Амадо молниеносно находится с ответом, нахмурившись, и бьет по больному: – Помнишь, что это?

Молчаливый молодой охранник сажает заключенного в наручники Азора и уходит к серой невзрачной двери, откуда они пришли. Я глубоко и громко вздыхаю, ощущая, как устаканившееся напряжение грозится раздавить нас троих. Сажусь напротив младшего брата: все такого же крупного и накаченного, ростом с Амадо. Азор всегда выглядел старше своего возраста. Его пальцы успели покрыться татуировками за последние два месяца, что мы не виделись. На одном запястье рядом с металлом наручника темно-коричневые деревянные шарики: обвивают как браслет, но потом замечаю свисающую часть с небольшим крестиком на конце. Четки. В тот раз их, по-моему, не было. Азор выглядит опрятно, несмотря на залегшие круги под глазами, осунувшееся лицо и отросшую щетину. Быстро визуально проверяю, нет ли каких-то синяков или ран, потому что знаю, что мое внимание его взбесит.