Радуги над Мультяшвилем

Снег летом — это не чудо, а расписание, с которым что-то пошло не так.

В трамвае было семь человек и один контролёр. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

Кто-то оставил на скамейке перчатки, и они уже намокли. Пахло мокрой пылью, как бывает в августе, когда всё уже решено.

Индиго спорила с оптиком о природе радуги на автостанции в шесть утра.

— Оставь меня, — сказал Семирах. — Хорошо, — сказал Громыч. — Только я посижу тут.

Свет был не белый и не серый, а такой, о который можно опереться.

В водосточной трубе что-то пело на одной ноте. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

Снег лежал на балконах там, где никто не убирал с прошлой зимы. Возле аптеки стояли две женщины и обсуждали, что радуга — это к морозу.

Громыч оглядывался на башню у старого элеватора.

— Не надо было тебе выходить на площадь, — сказал Оптик. — Надо было давно, — ответила Пип.

Город держался на привычке, а привычка — на том, что никто не спрашивает.

На балконе стояла банка с водой и в ней ветка. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

Протокол наблюдения № 312. Объект: участок неба над у забора с колючей проволокой. Видимость: полная. Отклонение: дождь не по графику. Мер принято: предупредить радугу.

Копию отправили на восточную окраину, где её положили под камень.

Радуга живёт, пока на неё смотрят хотя бы двое.

Руж прочитала его вслух и впервые услышала, как оно звучит. Ейа хотелось сказать что-нибудь простое, но простые слова почему-то стоили дороже.

В подъезде на стене кто-то нарисовал радугу четырьмя цветами и подписал «потом дорисую». Снег лежал на балконах там, где никто не убирал с прошлой зимы.

Индиго переступала через лоток с водой на берегу, где стоят лодки.

— Как это называется? — спросила Руж. — Никак, — сказала Кучевая. — Если назвать, придётся отвечать.

Он не умел красиво говорить, зато умел быть вовремя.

В переулке было так сыро, что плесень зацвела на заборе. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

«Индиго, я виделась с Пип. Здоровались. Это значит меньше, чем мы оба хотели.»

Внизу стояла приписка: «Если не дойдёт — не считай это ответом». Дождь — это единственная форма честности, доступная небу.

На лестнице пожарной части сушились рукавицы. Возле аптеки стояли две женщины и обсуждали, что радуга — это к морозу.

Кучевая молчала громче всех у дома с башенкой.

— Ты уверен? — спросил Капа. — Нет, — сказала Кучевая. — Но я пойдуа.

Пересчитанные фонари — это способ не думать о главном.

В школьном дворе нарисованный классик был смыт ровно посередине. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

У стадиона стояли ворота без сетки. На подоконнике лежал билет в кино на прошлую среду.

Семирах клеил объявление об отмене на пустыре за гаражами.

— Ты почему не спишь? — спросила Пип. — Работаю, — сказала Руж. — У меня смена до утра.

В городе считали, что видеть — это профессия. Город ошибался не в этом.

У котельной грелись двое и спорили о футболе. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

В киоске продавали календари прошлого года со скидкой. У стены лежали доски, и на них уже вырос мох.

Индиго смотрела в лужу и ждала, когда в ней что-то изменится в подъезде с синей краской.

— Мне холодно, — сказала Руж. — Это не холод, — сказала Индиго. — Это ветер с озера.

Никто не хотел быть первым, поэтому первым оказался ребёнок.

У гаражей пахло бензином и мокрой собакой. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

В саду не цвели яблони, и это уже никого не удивляло. На балконе сушилось бельё, которое никто не снимал неделю.

Руж прислушивалася к трубе у старого элеватора.

— Что с небом? — спросил Свист. — Небо в порядке. С городом что-то не так.

Дети верят в правила до первого честного вопроса.

На стене осталась тень от старой вывески «Гастроном». Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Цвет выгорает от невнимания, а не от времени.

Правило висело на площади под стеклом, и стекло было мокрое. Небо в тот вечер было как несданная работа: красивое, но с ошибкой.

Лоток с водой стоял на подоконнике и отражал весь проспект целиком. На заборе висело объявление: «Смотреть вверх не более двух минут».

Пип слушала шум в трубах на огородах за городом.

— Дождь пойдёт? — спросил Громыч. — Дождь уже идёт, — сказал Капа. — Просто в другую сторону.

Главная беда Мультяшвиля была не в погоде, а в перспективе.

Вдалеке прошёл товарный, и всё на секунду стало громким. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

На стадионе дети играли в футбол в два мяча. В окне почты горел свет, а дверь была заперта.

Индиго прислушивалася к трубе в трамвае, который идёт в депо.

— Ты боишься? — спросила Пип. — Боюсь. Но мне надоело бояться одного и того же.

Иногда надо просто поднять голову — это стоит дешевле любого дождя.

В подворотне играли в карты двое и один смотрел. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

На двери подъезда висело объявление «не хлопать». На насыпи горел костёр, и вокруг никого.

Кучевая переступала через лоток с водой на водонапорной башне.

— У нас есть время? — спросил Семирах. — До семи сорока двух, — сказала Пип.

Кто-то должен был стоять здесь, даже если ничего не случится.

На смотровой площадке был бинокль без монет и с наклейкой «смотри не вниз». Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

В переулке не ловил телефон, и это всех устраивало. В котельной было теплее, чем в квартирах, и туда заходили греться.

Пип рисовала на асфальте то, чего не было у ларька с мороженым.

— У нас есть время? — спросил Капа. — До семи сорока двух, — сказал Семирах.

Онаа моглаа скатиться в обиду, но вместо этого села на камень и стала считать.

На скамейке лежал пакет с хлебом и запиской «забери». В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

В кассе автовокзала не было сдачи, и очередь стояла тихо. На теплотрассе сушили валенки и ругались на трубы.

Пип проверяла, работает ли шестой цвет на берегу, где стоят лодки.

— У нас есть время? — спросил Громыч. — До семи сорока двух, — сказала Индиго.

Ветер приносил не новости, а запах перемен, и это было одно и то же.

В киоске с газетами продавали открытки с радугой за двадцать копеек. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Под козырьком остановки стояли семеро и не сказали друг другу ни слова. По проводам шли птицы и садились через две.

Пип придумывала правило и тут же его отменяла за котельной, где теплее.

— Кто решает? — спросил Свист. — Тот, кто помнит, — ответила Пип. — А помнит у нас никто.

В такие минуты понимаешь: город живёт не на земле, а в чужих взглядах.

На реке был туман ровно до середины. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

Выцветшая радуга не умирает — она уходит в туман.

Никто не помнил, кто это написал, но все помнили, что так надо. Всё небо было занято, и в этом была своя честность.

Вдалеке прошёл товарный, и всё на секунду стало громким. У ларька с мороженым зимой продавали пельмени.

Кучевая разговаривала с громом по делу на лодочной станции.

— Там кто-то есть? — спросила Руж. — Там туман, — сказал Семирах. — Это почти одно и то же.

Ейа хотелось сказать что-нибудь простое, но простые слова почему-то стоили дороже.

На крыше булочной сидел мальчик и записывал что-то в тетрадь. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

«Семирах, если это письмо прочтут не ты, а совет, — значит, я написал правду.»

Конверта не было: лист сложили вчетверо и перевязали травинкой. В такие минуты понимаешь: город живёт не на земле, а в чужих взглядах.

Сосулька на карнизе выросла за ночь на два пальца. На реке был туман ровно до середины.

Капа разворачивал конфету очень медленно у дома с башенкой.

— Сколько сегодня? — спросил Оптик. — Ноль, — сказал Семирах.

Онаа считалаа минуты, потому что считать часы было слишком страшно.

В булочной выпекали хлеб с изюмом и называли его радужным. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

«Семирах, если это письмо прочтут не ты, а совет, — значит, я написал правду.»

Свист принёс его на спине и извинился, что помял. Было бы проще, если бы у совета была совесть, а не расписание.

Распоряжение № 161 по управлению погодой. Время заката: Одиннадцать минут до дождя. Дождь заказан: 41. Основание: доложить на совет.

Никто, кроме писаря, этих листов не читал, но лежали они ровно.

На скамейке лежал пакет с хлебом и запиской «забери». У памятника дождю кто-то поправил табличку.

Кучевая учила Пип завязывать узел на память на повороте к элеватору.

— Ты обещаешь? — спросила Индиго. — Я обещаю не врать, — ответила Кучевая. — Это больше.

Если тебя перестали видеть, это ещё не значит, что тебя нет.

У гаражей пахло бензином и мокрой собакой. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Асфальт блестел так, что город можно было прочитать вверх ногами. По реке шёл лёд, хотя был сентябрь.

Семирах учил Пип завязывать узел на память у школьных ворот.

— Как это называется? — спросила Индиго. — Никак, — сказал Оптик. — Если назвать, придётся отвечать.

Было бы проще, если бы у совета была совесть, а не расписание.

В подворотне играли в карты двое и один смотрел. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

Если небо работает, город обязан работать тоже.

Правило висело на площади под стеклом, и стекло было мокрое. Онаа не хотелаа трогать правила, но правила сами её трогали.

В трамвае объявляли остановку, которой нет. В луже плавал билет и не тонул.

Капа грел руки о кружку у ворот старого кладбища.

— Ты видел совет? — спросил Оптик. — Видел, — сказал Капа. — Они сидят ровно.

Если тебя видят четверо, этого мало; если двое — этого ровно столько, сколько есть.

У элеватора работал погрузчик без выхлопа. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

На крыльце библиотеки лежала книга, промокшая и раскрытая на середине. У старой ивы вода стояла так, что в ней отражалась вся улица.

Оптик оглядывался на башню на водонапорной башне.

— Ты почему не спишь? — спросила Руж. — Работаю, — сказал Семирах. — У меня смена до утра.

Онаа не хотелаа трогать правила, но правила сами её трогали.

На заборе висела куртка, забытая с осени. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

У старой ивы вода стояла так, что в ней отражалась вся улица. Из соседнего окна пахло вареньем и сгоревшим сахаром.

Свист объяснял капле, как устроен город на балконе пятого этажа.

— Это далеко? — спросил Свист. — Восемь минут пешком, — сказала Кучевая. — Только пешком никто не ходит.

Дети верят в правила до первого честного вопроса.

На крыльце библиотеки лежала книга, промокшая и раскрытая на середине. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Совет собирается на восточной окраине, где ветер.

Его переписывали от руки в тетради, и от этого оно становилось длиннее. Он не любил объяснять: объяснения портили простые вещи.

В окне почты горел свет, а дверь была заперта. На рынке распродавали прошлогодние краски по причине отсутствия сезона.

Семирах разносил объявления по подъездам у ворот старого кладбища.

— Ты не похожа на радугу, — сказала Кучевая. — Сегодня — нет, — ответил Семирах.

В городе было принято объясняться метеосводкой, а не словами.

В булочной выпекали хлеб с изюмом и называли его радужным. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

«Руж, у нас режут свет на три части, чтобы хватило всем. Хватает не всем.»

Бумага была мокрая, но читалось всё. Он не любил объяснять: объяснения портили простые вещи.

На рынке продавали зонты двух цветов: чёрные и в горох. Мокрая кошка сидела на подоконнике и смотрела на закат с презрением.

Капа переставлял ноги по бордюру на автовокзале.

— Они не поднимут голову, — сказала Кучевая. — Один поднимет, — сказал Оптик. — С этого всё начинается.

Сколько бы ни было правил, вода остаётся водой.

У перехода стояла девочка с коробкой мелков, и её никто не останавливал. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

* * *

Свиста нашли на крыше элеватора, где он спал, зацепившись хвостом за антенну.

— Свист! — крикнула Руж. — Свист, вставай, дело!

— Не встану, — сказал ветер, не открывая глаз. — У меня ночная смена.

— Сейчас день.

— У меня ночная смена была. Вчера. Я устал.

— Свист.

— Ну чего.

— Ты можешь отнести письмо?

Ветер открыл один глаз. Потом второй. Потом сел и посмотрел на них двоих по очереди: на дневную радугу, которая светилась так, что на неё было больно смотреть, и на ночную, которая висела в тени элеватора и старалась быть незаметной, что у неё получалось плохо.

— О-о-о, — сказал Свист. — О-о-о-о.

— Не «о-о-о», — сказала Руж. — Просто письмо.

— Между днём и ночью? — Свист присвистнул, что было в его случае тавтологией. — Девочки, вы понимаете, что просите? Я не курьер, я ветер. Я разгоняю тучи, гоняю листья, ломаю зонты у граждан. У меня нет сумки.

— У тебя есть крылья.

— У меня нет крыльев, у меня есть направление.

— Свист.

— Ладно. Ладно! — Ветер потянулся так, что у элеватора заскрипела антенна. — Что писать?

Руж задумалась. Она не умела писать. Радуги не пишут, они светят.

— Скажи ей, — начала она медленно, — что я сегодня утром стояла над площадью и смотрела на шестой цвет. Он у меня бледный. И я подумала: а какого цвета была бы я, если бы меня никто никогда не видел?

— Это не письмо, — сказал Свист. — Это философия.

— Это письмо.

— Это философия, но я передам.

Ветер свистнул и ушёл — наискосок, через крыши, сбив по дороге бельё у прачки.

Через сорок минут он вернулся. Вид у него был озадаченный.

— Передал, — сказал он. — Она ответила.

— Что она сказала?

— Она сказала: «Скажи ей, что серой быть не страшно. Страшно быть серой одной».

Руж молчала так долго, что Свист начал нервно перебирать хвостом антенну.

— Она так и сказала? — спросила Руж наконец.

— Она сказала короче. Она сказала три цвета: синий, зелёный, белый. Но я перевёл, у меня хороший перевод.

— А что это значит? — спросила Руж. — По-радужному?

Свист вдруг стал серьёзным, и это было на него не похоже.

— Синий — это работа. Зелёный — это живое. Белый — это то, что нельзя назвать, — сказал он. — По-радужному это значит: «я работаю, я живу, и есть то, чего я не могу сказать». Она тебе не ответила. Она тебе показала.

«Оптик, передаю через Руж: у нас забрали свет на три дня. Не пугайся, если не увидишь меня.»

Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Онаа не хотелаа трогать правила, но правила сами её трогали.

На насыпи горел костёр, и вокруг никого. В окне первого этажа показывали мультик без звука.

Руж ждала, пока кончится дождь у ворот старого кладбища.

— Мне холодно, — сказала Индиго. — Это не холод, — сказал Громыч. — Это ветер с озера.

Город был устроен как театр, где зрители сидят спиной.

Из котельной шёл пар, и в нём стояла радуга, никем не заказанная. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

В переулке было так сыро, что плесень зацвела на заборе. На скамейке лежал пакет с хлебом и запиской «забери».

Громыч мат в кармане мелочь у кирпичной водокачки.

— Скажи честно, — попросил Оптик. — Честно — я не знаю, — сказал Громыч.

Онаа не бояласьа тумана; она бояласьа того, что там не будет никого.

Кто-то привязал к скамейке ленту и не объяснил зачем. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

В парикмахерской сохли полотенца на батарее. У перехода стояла девочка с коробкой мелков, и её никто не останавливал.

Кучевая куталася в шарф на стадионе.

— Они не поднимут голову, — сказала Индиго. — Один поднимет, — сказала Кучевая. — С этого всё начинается.

Сколько бы ни было правил, вода остаётся водой.

У дома с башенкой была вывеска «Аптека № 1» и вторая, старее, «Гастроном». В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

«Семирах, в городе пошёл дождь снизу вверх. Передай своим, что небо ещё работает.»

Бумага была мокрая, но читалось всё. Вечер пах краской, мокрой тканью и надеждой, что завтра будет суше.

Кто-то оставил на скамейке перчатки, и они уже намокли. На насыпи рос подсолнух, и никто не помнил, кто его посадил.

Свист считал шаги между столбами на водонапорной башне.

— Не надо было тебе выходить на площадь, — сказал Громыч. — Надо было давно, — ответила Руж.

Тот, кто сказал «просто смотри», не был на совете радуг.

В окне почты горел свет, а дверь была заперта. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

В детском саду на стене висел рисунок: две дуги и подпись «мама и папа». В школьном дворе нарисованный классик был смыт ровно посередине.

Пип переступала через лоток с водой у киоска с газетами.

— Что ты видишь? — спросил Капа. — Крыши, — сказал Семирах. — И ни одного человека на них.

Город был устроен как театр, где зрители сидят спиной.

Асфальт блестел так, что город можно было прочитать вверх ногами. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

С крыши капало точно по секундомеру — тридцать два раза в минуту. В саду не цвели яблони, и это уже никого не удивляло.

Громыч делал зарубку на фонаре у ворот старого кладбища.

— Ты видишь? — тихо спросила Пип. — Вижу, — ответил Семирах. — Только это никого не спасает.

Говорить с каплей — это почти как говорить с собой, только капля умнее.

В магазине висел плакат: «Небо — общее, смотрите бережно». И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

Если небо работает, город обязан работать тоже.

Его переписывали от руки в тетради, и от этого оно становилось длиннее. Иногда надо просто поднять голову — это стоит дешевле любого дождя.

Из открытого окна шло радио, где говорили о посевной. Мокрая кошка сидела на подоконнике и смотрела на закат с презрением.

Кучевая разглядывала трещину в асфальте на насыпи.

— В дождь все одинаковые, — сказал Капа. — В дождь все честные, — поправил Свист.

Тишина в Мультяшвиле всегда была слышной: у неё был цвет.

За городом пахло полынью и мокрой землёй одновременно. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Кто-то оставил на скамейке перчатки, и они уже намокли. На подоконнике аптеки стоял стакан с водой и в нём ложка.

Семирах держал паузу длиннее, чем нужно на пустыре, где растёт полынь.

— Оставь меня, — сказала Руж. — Хорошо, — сказала Кучевая. — Только я посижу тут.

К семи вечера все решения становятся погодой.

На реке был туман ровно до середины. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Мимо прошёл трамвай, полный людей, которые смотрели в пол. В подъезде пахло мокрой шерстью и холодными котлетами.

Кучевая ставила ногу точно в след у ворот рынка.

— Как это называется? — спросил Громыч. — Никак, — сказала Пип. — Если назвать, придётся отвечать.

Он заметил, что люди не поднимают голову даже когда льёт.

У водостока стояла вода и в ней отражался весь фонарь. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Голубь сидел на голове памятника дождю и был совершенно спокоен. Из открытого окна шло радио, где говорили о посевной.

Пип переписывала расписание на завтра на мосту через Мутную.

— Дождь пойдёт? — спросил Оптик. — Дождь уже идёт, — сказал Капа. — Просто в другую сторону.

Иногда надо просто поднять голову — это стоит дешевле любого дождя.

У ларька женщина покупала семечки и говорила про сына. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

«Руж, мне сказали, что тебя выцветает шестой цвет. Я не верю спискам, я верю тебе.»

Бумага была мокрая, но читалось всё. К вечеру всё, что казалось важным, становилось фоном, как фонари в сумерках.

На водонапорной башне крутился флюгер в виде рыбы. У стоматологии висело объявление «Без боли» и приписка «почти».

Громыч балансировал на одной ноге у газетного киоска.

— Ты сказал это вслух, — заметила Руж. — Я и хотел вслух, — ответил Свист.

Смотреть на город сверху было почти неприлично — как читать чужое письмо.

Кто-то вывесил на площади график закатов и подчеркнул седьмое число. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

На насыпи рос подсолнух, и никто не помнил, кто его посадил. Кто-то привязал к скамейке ленту и не объяснил зачем.

Пип смотрела на башню и ждала сигнала на площади, где парковка.

— Что с небом? — спросила Индиго. — Небо в порядке. С городом что-то не так.

Ветер приносил не новости, а запах перемен, и это было одно и то же.

На лодочной станции лодки были перевёрнуты и засыпаны снегом. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

У элеватора работал погрузчик без выхлопа. В подъезде на стене кто-то нарисовал радугу четырьмя цветами и подписал «потом дорисую».

Капа переступал через лоток с водой на крыше школы.

— Ты сказал это вслух, — заметила Пип. — Я и хотел вслух, — ответил Капа.

К вечеру всё, что казалось важным, становилось фоном, как фонари в сумерках.

На подоконнике лежал билет в кино на прошлую среду. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

У школьных ворот стояли трое и спорили, будет ли снег. В трамвае было семь человек и один контролёр.

Кучевая нюхала воздух, как собака в саду, где яблони не плодоносят.

— Ты уверен? — спросил Громыч. — Нет, — сказал Капа. — Но я пойду.

Онаа бы отдалаа год за одну честную фразу, но фраз не было, был дождь.

На крыше соседнего дома лежал ковёр и сох. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

Старуха у подъезда сказала вслух: «К морозу», — и была права. Около элеватора стояла машина с открытым капотом и мокрым крылом.

Индиго куталася в шарф у аптеки на углу.

— Ты видишь? — тихо спросила Индиго. — Вижу, — ответил Громыч. — Только это никого не спасает.

На этой улице любая радуга выглядела как скандал.

В аптеке свет был зелёный, как в аквариуме. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

В школьном дворе нарисованный классик был смыт ровно посередине. На насыпи рос подсолнух, и никто не помнил, кто его посадил.

Руж проверяла, не погас ли шестой цвет на водонапорной башне.

— Что ты делаешь? — спросил Свист. — Жду, — сказала Руж. — Это тоже работа, просто плохо оплачиваемая.

Он думал о том, что если свет идёт снизу, то и причина внизу.

В магазине висел плакат: «Небо — общее, смотрите бережно». А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

Сводка № 181. Участок: у ворот старого кладбища. Время: Одиннадцать минут до дождя. Взглядов: 7. Отклонение: закат сместился на две минуты.

Никто, кроме писаря, этих листов не читал, но лежали они ровно.

По реке шёл лёд, хотя был сентябрь. В кассе автовокзала не было сдачи, и очередь стояла тихо.

Свист считал голубей у ворот рынка.

— Ты не похожа на радугу, — сказал Капа. — Сегодня — нет, — ответила Индиго.

Свет — единственное, что даёт бесплатно, и единственное, чего всегда мало.

Лоток с водой стоял на подоконнике и отражал весь проспект целиком. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

Цвет выгорает от невнимания, а не от времени.

Его переписывали от руки в тетради, и от этого оно становилось длиннее. Ейа казалосьа, что если стоять достаточно долго, небо ответит первым.

У старой ивы вода стояла так, что в ней отражалась вся улица. Из форточки шёл пар и таял в воздухе на два счёта.

Громыч переписывал расписание на завтра у старого элеватора.

— Скажи мне, что делать, — попросил Капа. — Смотри, — сказал Семирах. — Это всё, что требуется.

Обычно за такие вещи не благодарят, а просто не мешают.

На рынке распродавали прошлогодние краски по причине отсутствия сезона. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

На крыльце библиотеки лежала книга, промокшая и раскрытая на середине. На заборе висела куртка, забытая с осени.