Радуги над Мультяшвилем

Почему «долго»?

Она хотела сказать «здравствуй». Или «ты чего не спишь». Или «ты красивая». Но все эти слова были цветные, а она не знала, каким цветом говорит с дневной радугой, и поэтому сказала единственное, что было точным: она ждала этой встречи долго. Дольше, чем существует радуга. Всю жизнь, которая у неё была.

— Ты странно выглядишь, — сказала туча. Тучи говорят редко, но метко. — Ты светишься.

— Я не свечусь, — сказала Индиго. — Я синяя.

— Ты светишься, — повторила туча. — Ночью так не бывает.

Ночью так действительно не бывает: ночные радуги не светятся, они отражают. Они как луна — свет чужой, ночь своя. А Индиго в то утро светилась, будто внутри у неё включили фонарик.

На камне посреди реки сидела цапля и не двигалась. У водостока стояла вода и в ней отражался весь фонарь.

Кучевая настраивала фонарь на смотровой площадке.

— Дождь пойдёт? — спросила Индиго. — Дождь уже идёт, — сказала Пип. — Просто в другую сторону.

Небо в тот вечер было как несданная работа: красивое, но с ошибкой.

По реке шёл лёд, хотя был сентябрь. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

В подъезде на стене кто-то нарисовал радугу четырьмя цветами и подписал «потом дорисую». В луже отражалась вывеска, и она была правильной.

Кучевая ставила ногу точно в след у ларька с мороженым.

— Ты видел совет? — спросил Оптик. — Видел, — сказал Капа. — Они сидят ровно.

К семи вечера все решения становятся погодой.

В окне второго этажа горела лампа под голубым абажуром. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

На смотровой площадке был бинокль без монет и с наклейкой «смотри не вниз». На камне посреди реки сидела цапля и не двигалась.

Индиго ставила ногу точно в след у забора с колючей проволокой.

— В дождь все одинаковые, — сказал Громыч. — В дождь все честные, — поправила Пип.

Иногда надо просто поднять голову — это стоит дешевле любого дождя.

У стены лежали доски, и на них уже вырос мох. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

У памятника дождю лежал букет, которого там не было вчера. На крыльце библиотеки лежала книга, промокшая и раскрытая на середине.

Оптик настраивал фонарь у ворот рынка.

— Ты не похожа на радугу, — сказал Оптик. — Сегодня — нет, — ответила Индиго.

Дождь — это единственная форма честности, доступная небу.

На рынке распродавали прошлогодние краски по причине отсутствия сезона. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

Пацан на велосипеде объехал лужу и всё равно попал в неё. Фонарь мигал в ритме, который никто не настраивал.

Семирах щурился на закат у водостока.

— Скажи мне, что делать, — попросила Пип. — Смотри, — сказал Семирах. — Это всё, что требуется.

К вечеру всё, что казалось важным, становилось фоном, как фонари в сумерках.

На перекрёстке стоял регулировщик и не двигался. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Радуга живёт, пока на неё смотрят хотя бы двое.

Капа прочитал его вслух и впервые услышал, как оно звучит. Он думал о том, что если свет идёт снизу, то и причина внизу.

Сводка № 119. Участок: на лестнице пожарной части. Время: Четыре часа до темноты. Взглядов: 2. Отклонение: туман в низине.

Бумага была важнее события: событие забывали, номер оставался.

Если небо работает, город обязан работать тоже.

Никто не помнил, кто это написал, но все помнили, что так надо. Онаа моглаа скатиться в обиду, но вместо этого села на камень и стала считать.

Вдалеке прошёл товарный, и всё на секунду стало громким. На стадионе дети играли в футбол в два мяча.

Индиго спорила с оптиком о природе радуги у водостока.

— Оно того стоит? — спросила Пип. — Не знаю, — ответил Семирах. — Но я ещё не всё сделал.

Погода в Мультяшвиле была единственным жанром, в котором все разбирались.

На перекрёстке стоял регулировщик и не двигался. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

«Семирах, у нас всё тихо: дождь, чай, чужие шаги за стеной. Тихо — это не значит хорошо.»

Внизу стояла приписка: «Если не дойдёт — не считай это ответом». Сколько бы ни было правил, вода остаётся водой.

Из котельной шёл пар, и в нём стояла радуга, никем не заказанная. В луже отражалась вывеска, и она была правильной.

Кучевая держала паузу длиннее, чем нужно на крыше булочной.

— Там кто-то есть? — спросил Семирах. — Там туман, — сказал Капа. — Это почти одно и то же.

Мелки были дешёвые, а правда — не очень.

В киоске продавали календари прошлого года со скидкой. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

«Индиго, если это письмо прочтут не ты, а совет, — значит, я написала правду.»

Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. До семи сорока двух можно было не решать ничего вообще.

«Руж, если ты не ответишь, я не обижусь. Я только перестану считать дни по-другому.»

Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Всё было бы просто, если бы у неба был администратор.

У старой ивы вода стояла так, что в ней отражалась вся улица. У водостока стояла вода и в ней отражался весь фонарь.

Руж смотрела на башню и ждала сигнала на мосту через Мутную.

— Не надо было тебе выходить на площадь, — сказал Оптик. — Надо было давно, — ответил Семирах.

Онаа не бояласьа тумана; она бояласьа того, что там не будет никого.

Кто-то привязал к скамейке ленту и не объяснил зачем. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

В подвале капало в таз, и таз был полон. Водокачка стояла без воды с прошлой осени.

Индиго делала вид, что читаета афишу на автостанции в шесть утра.

— У нас есть время? — спросила Пип. — До семи сорока двух, — сказал Оптик.

Ейа хотелось сказать что-нибудь простое, но простые слова почему-то стоили дороже.

В детском саду на стене висел рисунок: две дуги и подпись «мама и папа». Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Акт осмотра № 25. Шестой цвет: бледнеет. Состояние: шестой цвет бледнее. Вывод: не требуется.

Такую бумагу подшивали в общую папку, и в папке становилось на лист больше.

В трамвае объявляли остановку, которой нет. В школьном дворе нарисованный классик был смыт ровно посередине.

Пип молчала громче всех на автовокзале.

— В дождь все одинаковые, — сказал Свист. — В дождь все честные, — поправил Громыч.

Кто-то в этом городе всегда смотрит вверх — и это меняет погоду.

В котельной было теплее, чем в квартирах, и туда заходили греться. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

«Руж, я не прошу прощения. Я прошу, чтобы ты посмотрела сама.»

Свист принёс его на спине и извинился, что помял. Совесть у города была в виде девочки с мелками.

В парикмахерской говорили о том, что очередь — это форма протеста. В магазине висел плакат: «Небо — общее, смотрите бережно».

Кучевая приносила чай в двух стаканах на балконе пятого этажа.

— Это приказ? — спросила Руж. — Это погода, — ответил Свист. — С приказами у нас плохо.

Свет — единственное, что даёт бесплатно, и единственное, чего всегда мало.

У переезда шлагбаум поднимался медленно, будто нехотя. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

Совет собирается на восточной окраине, где ветер.

Правило было коротким, поэтому его легко было исполнять неправильно. Если тебя видят четверо, этого мало; если двое — этого ровно столько, сколько есть.

На стене осталась тень от старой вывески «Гастроном». У рынка стоял грузовик с надписью «овощи-фрукты» и пустым кузовом.

Свист ждал, пока кончится дождь у ларька с мороженым.

— Не надо было тебе выходить на площадь, — сказал Громыч. — Надо было давно, — ответила Индиго.

Никто не верит в радугу, пока не промокнет до нитки.

На смотровой площадке был бинокль без монет и с наклейкой «смотри не вниз». Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

В школьном окне горели все лампы, хотя был день. У школьных ворот стояли трое и спорили, будет ли снег.

Свист делал вид, что читает афишу на смотровой площадке.

— Ты не похожа на радугу, — сказал Громыч. — Сегодня — нет, — ответила Индиго.

Вечер пах краской, мокрой тканью и надеждой, что завтра будет суше.

За городом пахло полынью и мокрой землёй одновременно. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

В магазине висел плакат: «Небо — общее, смотрите бережно». Вдалеке прошёл товарный, и всё на секунду стало громким.

Громыч щурился на закат в переулке, где не ловит телефон.

— Почему именно сегодня? — спросила Руж. — Потому что завтра будет дождь, — сказал Свист.

Тот, кто сказал «просто смотри», не был на совете радуг.

На пустыре росла полынь выше человека. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

В школьном коридоре пахло мелом и мокрыми куртками. В саду не цвели яблони, и это уже никого не удивляло.

Оптик пересчитывал фонари на огородах за городом.

— Не надо было тебе выходить на площадь, — сказал Свист. — Надо было давно, — ответил Семирах.

Каждый раз, когда город молчит, ему кажется, что он думает.

На насыпи рос подсолнух, и никто не помнил, кто его посадил. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

«Индиго, я не прошу прощения. Я прошу, чтобы ты посмотрела сама.»

Бумага была мокрая, но читалось всё. Главная беда Мультяшвиля была не в погоде, а в перспективе.

«Руж, я не прошу прощения. Я прошу, чтобы ты посмотрела сама.»

Ответа не последовало, и это тоже был ответ. Вода принимает форму, а свет — мнение, и в этом вся разница.

Из котельной шёл пар, и в нём стояла радуга, никем не заказанная. У переезда шлагбаум опустили вручную, потому что мотор мёрз.

Пип дышала на ладони у трансформаторной будки.

— Ты сказал это вслух, — заметила Пип. — Я и хотела вслух, — ответила Кучевая.

К вечеру всё, что казалось важным, становилось фоном, как фонари в сумерках.

У памятника дождю лежал букет, которого там не было вчера. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Распоряжение № 172 по управлению погодой. Время заката: Семь сорок две. Дождь заказан: 1. Основание: доложить на совет.

Такую бумагу подшивали в общую папку, и в папке становилось на лист больше.

На смотровой площадке был бинокль без монет и с наклейкой «смотри не вниз». В окне первого этажа показывали мультик без звука.

Свист смотрел наверх на площади у старой ивы.

— Мне холодно, — сказала Пип. — Это не холод, — сказал Семирах. — Это ветер с озера.

Иногда достаточно одного человека, который не отвёл глаза.

У старой ивы вода стояла так, что в ней отражалась вся улица. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

На двери подъезда висело объявление «не хлопать». В саду не плодоносили яблони, зато цвела сирень.

Индиго смотрела на башню и ждала сигнала на балконе пятого этажа.

— Ты уверен? — спросил Семирах. — Нет, — сказала Пип. — Но я пойдуа.

Небо в тот вечер было как несданная работа: красивое, но с ошибкой.

В магазине висел плакат: «Небо — общее, смотрите бережно». В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

На крыльце библиотеки лежала книга, промокшая и раскрытая на середине. У дома с башенкой была вывеска «Аптека № 1» и вторая, старее, «Гастроном».

Кучевая спорила с оптиком о природе радуги на пустыре за гаражами.

— В дождь все одинаковые, — сказала Руж. — В дождь все честные, — поправила Кучевая.

Город держался на привычке, а привычка — на том, что никто не спрашивает.

На подоконнике лежал билет в кино на прошлую среду. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

На камне посреди реки сидела цапля и не двигалась. В трамвае было семь человек и один контролёр.

Кучевая разносила объявления по подъездам на мосту через Мутную.

— Кто дал тебе это право? — спросил Громыч. — Никто, — сказала Пип. — Я сама взяла.

Если тебя перестали видеть, это ещё не значит, что тебя нет.

На балконе стояла банка с водой и в ней ветка. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

Расписание закатов, неделя 140. Начало: Одиннадцать минут до дождя. Продолжительность: 2 минут. Примечание: доложить на совет.

Такую бумагу подшивали в общую папку, и в папке становилось на лист больше.

В переулке не ловил телефон, и это всех устраивало. На заборе висело объявление: «Смотреть вверх не более двух минут».

Семирах смотрел в лужу и ждал, когда в ней что-то изменится на камне посреди реки.

— Не надо, — сказал Капа. — Поздно, — сказала Руж. — Я уже начала.

Всё это было похоже на разговор двух людей, которые не умеют ссориться.

На смотровой площадке был бинокль без монет и с наклейкой «смотри не вниз». А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

«Руж, если ты поднимешь голову в семь сорок две, ты увидишь то, о чём я молчала два года.»

Бумага была мокрая, но читалось всё. Самые важные вещи в Мультяшвиле происходят в восьми минутах от фонаря.

У ларька женщина покупала семечки и говорила про сына. На крыше булочной сидел мальчик и записывал что-то в тетрадь.

Оптик переставлял ноги по бордюру у железнодорожного переезда.

— Кто дал тебе это право? — спросила Индиго. — Никто, — сказал Свист. — Я сам взял.

Он знал одно: если молчать слишком долго, молчание становится ответом.

Кто-то мелом написал на асфальте «7:42» и обвёл. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

Из соседнего окна пахло вареньем и сгоревшим сахаром. У памятника дождю кто-то поправил табличку.

Оптик ставил ногу точно в след над озером.

— Ты видишь? — тихо спросила Пип. — Вижу, — ответила Индиго. — Только это никого не спасает.

Было бы проще, если бы у совета была совесть, а не расписание.

Из котельной шёл пар, и в нём стояла радуга, никем не заказанная. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

Голубь сидел на голове памятника дождю и был совершенно спокоен. На крыльце стояли сапоги и в них была вода.

Оптик разглядывал трещину в асфальте в школьном дворе.

— Оно того стоит? — спросила Индиго. — Не знаю, — ответила Пип. — Но я ещё не всё сделала.

Онаа не собираласьа побеждать: она собираласьа не исчезнуть.

Кто-то привязал к скамейке ленту и не объяснил зачем. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

«Семирах, у нас всё тихо: дождь, чай, чужие шаги за стеной. Тихо — это не значит хорошо.»

Свист принёс его на спине и извинился, что помял. Всё, что было важно, держалось на одном гвозде и двух фонарях.

В окне почты горел свет, а дверь была заперта. У переезда шлагбаум поднимался медленно, будто нехотя.

Оптик считал окна в доме напротив на крыльце библиотеки.

— Ты сказал это вслух, — заметила Руж. — Я и хотел вслух, — ответил Семирах.

К семи вечера все решения становятся погодой.

На подоконнике лежал билет в кино на прошлую среду. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

«Индиго, у нас всё тихо: дождь, чай, чужие шаги за стеной. Тихо — это не значит хорошо.»

Конверта не было: лист сложили вчетверо и перевязали травинкой. Всё, что было важно, держалось на одном гвозде и двух фонарях.

Мокрая кошка сидела на подоконнике и смотрела на закат с презрением. На перекрёстке стоял регулировщик и не двигался.

Семирах молчал громче всех в палисаднике.

— Ты боишься? — спросила Кучевая. — Боюсь. Но мне надоело бояться одного и того же.

Тот, кто не смотрит вверх, всё равно живёт под небом.

За городом пахло полынью и мокрой землёй одновременно. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

«Руж, в городе говорят, что радуга — к морозу. Не верь, это пишут те, кто не смотрел.»

Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Он подумал, что мост нужен не для перехода, а для доказательства.

Расписание закатов, неделя 198. Начало: Семь сорок две. Продолжительность: 11 минут. Примечание: доложить на совет.

Бумага была важнее события: событие забывали, номер оставался.

* * *

Вечером она пришла на то же место. Не потому, что решила, а потому, что ноги сами.

Радуга в башню не влюбляется, но маршрут у неё один на всю жизнь: если радуга родилась над озером, она будет ходить над озером, пока её не развеет. Индиго попробовала пойти на север, к элеватору, где было пусто и спокойно. Пробыла там час, посмотрела на весы для зерна и вернулась.

— Привет, — сказала Руж.

Она была на башне, и она улыбалась так, будто всю ночь репетировала улыбку и наконец рискнула.

Индиго не умела улыбаться. У неё получилось что-то среднее между «нет» и «спасибо».

— Ты кто? — спросила Руж снова.

— Индиго, — сказала ночная радуга. — Я ночная.

— Я знаю. Я видела.

— Ты не должна была видеть. Мы не показываемся.

— А я не должна была не спать. Но не спится.

Они стояли друг напротив друга: одна на башне, другая над озером, между ними — двести метров тёмного воздуха, запах мокрой травы и фонарь, который мигал.

— Почему ты говоришь вполголоса? — спросила Руж.

— Потому что ночью громко не надо. Ночью все спят. Если ты заговоришь громко, ты разбудишь человека, и он испугается, и больше не поднимет голову. Однажды я так испугала старушку. Она шла с кефиром и уронила кефир. Я до сих пор помню, как он разлился.

Руж засмеялась — громко, на весь пустырь.

— Тише! — сказала Индиго.

— Ой. Прости. Я дневная, у меня громко по умолчанию.

Они замолчали. Молчание у них получилось очень хорошее, какое бывает только между теми, кто ещё не знает, о чём говорить, но уже не хочет уходить.

— Слушай, — сказала наконец Руж. — А ты можешь прийти днём?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не из света. Я из отражения. Днём солнце перебивает меня, и я исчезаю. Это не запрет, это физика.

— А я не могу прийти ночью. Ночью нет солнца, а без солнца я не держусь. Я оседаю. Как сахар в чае.

— Значит, мы не можем, — сказала Индиго.

Она сказала это ровно, как говорят «дождь идёт» или «магазин закрыт». Она всю жизнь говорила ровно, потому что ровный голос не выдаёт, когда тебе больно.

Руж посмотрела на неё долго.

— Не можем, — согласилась она. — Но давай не будем решать это сегодня. Сегодня мы можем. Сейчас. Вон та туча.

Индиго оглянулась. Туча действительно стояла.

И они провисели до четырёх утра, разговаривая о пустяках: о том, что товарный поезд в час ночи всегда стучит на одном и том же стыке, о том, что в булочной Бублика лучшие в городе булки с маком, о том, что радуги не умеют плавать, но очень хотят.

Когда восток стал серым, Индиго сказала:

— Уходи. Сейчас взойдёт.

— Угу, — сказала Руж.

Она не двинулась.

— Руж.

— Угу.

— Уходи, тебе говорят.

— Я не хочу.

— Тебя развеет, — сказала Индиго, и голос у неё впервые за всю жизнь дрогнул. — Понимаешь? Свет войдёт в тебя вместе с другим светом, и ты станешь не радугой, а белым пятном. Тебя не будет. Пожалуйста.

И Руж ушла — не потому, что испугалась, а потому, что в первый раз в жизни кто-то сказал ей «пожалуйста» не из вежливости.

Глава 3. Как разговаривают радуги

Радуги разговаривают не словами, а порядком цветов. Это как порядок слов в предложении: можно сказать «я тебя люблю» и можно сказать «люблю тебя я», и это будет уже другое.

У радуг есть семь базовых сигналов.

Первый — весь спектр сверху вниз, медленно. Это «здравствуй, я здесь, посмотри на меня, если есть время».

Второй — красный по краям, зелёный в середине. Это «мне тревожно».

Третий — полосой, тонко, быстро. Это «иди сюда».

Четвёртый — два цвета, которые рядом не стоят: оранжевый и фиолетовый. Это «я не знаю, как это сказать».

Пятый — вспышка белого по всей дуге. Это «прости».

Шестой — очень медленное гашение, цвет за цветом, от красного к голубому. Это самое тяжёлое: это «я устал быть».

А седьмой сигнал — его придумали не радуги, а люди: радуга, которая стоит на месте слишком долго и ничего не говорит, называется «та, что ждёт».

Руж выучила седьмой сигнал случайно. Она стояла над пустырём и ничего не говорила, и её никто не видел, кроме Индиго, потому что было три часа ночи и все спали.

— Ты чего? — спросила Индиго.

— Я думаю.

— О чём?

— О том, что мы разговариваем раз в сутки по два часа, если есть туча. И всё.

Индиго помолчала.

— Есть почта, — сказала она.

— Какая почта?

— Ветер. Свист. Он летает и днём, и ночью. Он может носить.

— А разве он носит?

— Он носит газеты, — сказала Индиго. — И один раз носил шляпу. Шляпа улетела в реку. Но он старался.

«Оптик, передаю через Семирах: у нас забрали свет на три дня. Не пугайся, если не увидишь меня.»

Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Смотреть на город сверху было почти неприлично — как читать чужое письмо.

«Индиго, если ты не ответишь, я не обижусь. Я только перестану считать дни по-другому.»

Конверта не было: лист сложили вчетверо и перевязали травинкой. Дети верят в правила до первого честного вопроса.

На насыпи горел костёр, и вокруг никого. У гаражей пахло бензином и мокрой собакой.

Громыч мерил шагами расстояние до ивы в саду, где яблони не плодоносят.

— Ты обещаешь? — спросил Капа. — Я обещаю не врать, — ответил Громыч. — Это больше.

Тишина в Мультяшвиле всегда была слышной: у неё был цвет.

На подоконнике лежал билет в кино на прошлую среду. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

На крыше гаража стоял рубероид и блестел, как вода. На заборе висело объявление: «Смотреть вверх не более двух минут».

Кучевая держала паузу длиннее, чем нужно на огородах за городом.

— Оно того стоит? — спросил Семирах. — Не знаю, — ответил Громыч. — Но я ещё не всё сделал.

Совесть у города была в виде девочки с мелками.

У гаражей пахло бензином и мокрой собакой. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

На скамейке лежал пакет с хлебом и запиской «забери». На столбе объявлений кто-то сорвал половину афиши.

Индиго жала руки сама себе на водонапорной башне.

— Ты боишься? — спросила Кучевая. — Боюсь. Но мне надоело бояться одного и того же.

Это была ошибка, но ошибка правильного человека.

У ларька с мороженым зимой продавали пельмени. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

Расписание закатов, неделя 109. Начало: Семь сорок пять. Продолжительность: 3 минут. Примечание: доложить на совет.

Никто, кроме писаря, этих листов не читал, но лежали они ровно.

У ларька женщина покупала семечки и говорила про сына. Кто-то вывесил на площади график закатов и подчеркнул седьмое число.

Кучевая считала капли на карнизе на автобусной остановке.

— Там кто-то есть? — спросила Руж. — Там туман, — сказала Кучевая. — Это почти одно и то же.

Говорить с каплей — это почти как говорить с собой, только капля умнее.

У трансформаторной будки гудело так, что закладывало уши. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

В трубе за стеной гудело, как гудит большая вода далеко. В подвале капало в таз, и таз был полон.

Капа оглядывался на башню у пивного ларька.

— Оставь меня, — сказал Громыч. — Хорошо, — сказала Руж. — Только я посижу тут.

Если тебя видят четверо, этого мало; если двое — этого ровно столько, сколько есть.

По проводам шли птицы и садились через две. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

На водонапорной башне крутился флюгер в виде рыбы. В окне второго этажа горела лампа под голубым абажуром.

Руж проверяла, не погас ли шестой цвет на рынке, где торгуют редисом.

— Ты почему не спишь? — спросил Свист. — Работаю, — сказал Семирах. — У меня смена до утра.

Он не умел красиво говорить, зато умел быть вовремя.

Сосулька на карнизе выросла за ночь на два пальца. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

Кто-то нарисовал мелом стрелку, и она указывала не туда. У водокачки стояла очередь из трёх человек и ведра.

Капа слушал, как в трубе перекатывается вода у киоска с газетами.

— Это далеко? — спросила Руж. — Восемь минут пешком, — сказал Громыч. — Только пешком никто не ходит.