Радуги над Мультяшвилем

Свист оглядывался на башню у водостока.

— Ты уверена? — спросила Пип. — Нет, — сказал Семирах. — Но я пойду.

В такие минуты понимаешь: город живёт не на земле, а в чужих взглядах.

На автостанции объявление о рейсе «отменено» висело третий год. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

На рынке взвешивали редис и разговаривали о несправедливости. У стены лежали доски, и на них уже вырос мох.

Оптик смотрел наверх на повороте к элеватору.

— Не надо было тебе выходить на площадь, — сказал Оптик. — Надо было давно, — ответил Свист.

Онаа умела держать паузу, поэтому с ней было тихо и не пусто.

В саду не цвели яблони, и это уже никого не удивляло. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

У водостока стояла вода и в ней отражался весь фонарь. В киоске с газетами продавали открытки с радугой за двадцать копеек.

Кучевая считала голубей у газетного киоска.

— Ты видишь? — тихо спросила Кучевая. — Вижу, — ответила Руж. — Только это никого не спасает.

Онаа моглаа скатиться в обиду, но вместо этого села на камень и стала считать.

На насыпи горел костёр, и вокруг никого. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

Мимо прошёл трамвай, полный людей, которые смотрели в пол. У фонаря стояла скамейка, повёрнутая к западу, — как раньше.

Капа смотрел на часы и не верил им в трамвае, который идёт в депо.

— Ты видишь? — тихо спросила Кучевая. — Вижу, — ответил Громыч. — Только это никого не спасает.

Вода принимает форму, а свет — мнение, и в этом вся разница.

В школьном окне горели все лампы, хотя был день. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

«Оптик, если ты не ответишь, я не обижусь. Я только перестану считать дни по-другому.»

Внизу стояла приписка: «Если не дойдёт — не считай это ответом». Совесть у города была в виде девочки с мелками.

Выцветшая радуга не умирает — она уходит в туман.

Правило было коротким, поэтому его легко было исполнять неправильно. Ни дождь, ни хозяин не обязаны объяснять, почему так вышло.

В киоске продавали календари прошлого года со скидкой. В котельной было теплее, чем в квартирах, и туда заходили греться.

Капа держал бумагу так, чтобы не намокла в саду, где яблони не плодоносят.

— Как это называется? — спросила Кучевая. — Никак, — сказал Капа. — Если назвать, придётся отвечать.

Он думал о том, что если свет идёт снизу, то и причина внизу.

Мимо прошёл почтальон с пустой сумкой и сказал «дождливо». А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

В переулке было так сыро, что плесень зацвела на заборе. На столбе объявлений кто-то сорвал половину афиши.

Оптик ждал, пока кончится дождь в очереди в аптеку.

— Не надо было тебе выходить на площадь, — сказал Свист. — Надо было давно, — ответил Оптик.

Онаа не бояласьа тумана; она бояласьа того, что там не будет никого.

Кто-то мелом написал на асфальте «7:42» и обвёл. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

Сводка № 333. Участок: у старого элеватора. Время: Семь тридцать. Взглядов: 180. Отклонение: минус один цвет.

Такую бумагу подшивали в общую папку, и в папке становилось на лист больше.

У стены лежали доски, и на них уже вырос мох. В трамвае было семь человек и один контролёр.

Свист оглядывался на башню у аптеки на углу.

— В дождь все одинаковые, — сказал Семирах. — В дождь все честные, — поправила Руж.

В такие минуты понимаешь: город живёт не на земле, а в чужих взглядах.

На теплотрассе сушили валенки и ругались на трубы. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

У гаражей пахло бензином и мокрой собакой. В переулке было так сыро, что плесень зацвела на заборе.

Свист делал вид, что читает афишу на мосту через Мутную.

— Кто дал тебе это право? — спросила Руж. — Никто, — сказал Громыч. — Я сам взял.

Совесть у города была в виде девочки с мелками.

По проводам шли птицы и садились через две. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

«Пип, у нас всё тихо: дождь, чай, чужие шаги за стеной. Тихо — это не значит хорошо.»

Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Всё было бы просто, если бы у неба был администратор.

На скамейке лежал пакет с хлебом и запиской «забери». В окне первого этажа показывали мультик без звука.

Капа переписывал расписание на завтра у забора с колючей проволокой.

— Что с небом? — спросил Свист. — Небо в порядке. С городом что-то не так.

Иногда надо просто поднять голову — это стоит дешевле любого дождя.

Пацан на велосипеде объехал лужу и всё равно попал в неё. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Сосулька на карнизе выросла за ночь на два пальца. На лодочной станции лодки были перевёрнуты и засыпаны снегом.

Кучевая смотрела наверх под козырьком остановки.

— Это далеко? — спросила Руж. — Восемь минут пешком, — сказала Пип. — Только пешком никто не ходит.

Дождь в этом городе был не погодой, а расписанием, которое все знали наизусть.

У переезда шлагбаум поднимался медленно, будто нехотя. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

Предписание № 329. Запретить ночное стояние над на огородах за городом до Восемь ноль восемь. Исполнитель: совет.

Такую бумагу подшивали в общую папку, и в папке становилось на лист больше.

Сводка № 80. Участок: на огородах за городом. Время: Одиннадцать минут до дождя. Взглядов: 0. Отклонение: минус один цвет.

Бумага была важнее события: событие забывали, номер оставался.

«Пип, у нас режут свет на три части, чтобы хватило всем. Хватает не всем.»

Свист принёс его на спине и извинился, что помял. Сколько бы ни было правил, вода остаётся водой.

Снег лежал на балконах там, где никто не убирал с прошлой зимы. У фонаря стояла скамейка, повёрнутая к западу, — как раньше.

Оптик разносил объявления по подъездам у пивного ларька.

— Что с небом? — спросил Громыч. — Небо в порядке. С городом что-то не так.

Кто-то должен был стоять здесь, даже если ничего не случится.

У ларька с мороженым зимой продавали пельмени. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Кто-то вывесил на площади график закатов и подчеркнул седьмое число. Водокачка стояла без воды с прошлой осени.

Руж настраивала фонарь у восточной окраины.

— Как это называется? — спросил Громыч. — Никак, — сказал Капа. — Если назвать, придётся отвечать.

Онаа моглаа скатиться в обиду, но вместо этого села на камень и стала считать.

На столбе объявлений кто-то сорвал половину афиши. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

* * *

Так у них появилась почта.

Письма Свист носил в цвете: он залетал в дугу, набирал на себя немного света и летел. Беда была в том, что свет по дороге выцветал. Дневное письмо, долетевшее до ночи, приходило бледным; ночное, долетевшее до дня, приходило почти прозрачным.

— Ты потерял половину, — говорила Руж.

— Я не потерял, — обижался Свист. — Я пронёс. Просто оно по дороге подтаяло. Как мороженое.

— Письма не тают.

— Твои тают. Ты такая яркая, что от тебя ничего не доносится целиком. Вот, смотри, что осталось: «Я т-б- л-бл»... дальше не разберу.

— «Я тебя люблю»?

— Или «я тебя объела». Не знаю. Я честный ветер, я не выдумываю.

Тогда они придумали другое. Руж писала письмо коротко — три цвета, не больше. Индиго отвечала тремя. Так, чтобы хватало на дорогу.

Три цвета в день. Это немного — три цвета в день на человека, которого любишь.

Но если считать по цветам, у Руж было семь, и она тратила три, и у неё оставалось четыре на работу, на город, на булочки и на себя. Индиго было легче: у неё было всего четыре, но её никто не видел, и ей не надо было тратить на других.

— Ты знаешь, что самое смешное? — сказала как-то Руж. — Что мы живём в одном городе. Мы висим над одними и теми же крышами. Между нами двести метров. И нам нужен ветер, чтобы сказать «привет».

— Да, — сказала Индиго.

— И знаешь, что ещё? Мне это нравится. Понимаешь? Должно быть ужасно, но мне нравится. Каждое утро я просыпаюсь и думаю: а вдруг сегодня будет туча?

Индиго посмотрела на неё.

— А я думаю, — сказала она, — а вдруг сегодня днём будет дождь и луна взойдёт раньше.

— Так не бывает.

— Нет. Но я думаю.

Глава 4. Тётушка Кучевая

Тётушка Кучевая жила на высоте двух километров и знала всё.

Это было не преувеличение и не лесть: кучевые облака действительно знают всё, потому что они большие, медленные и всё видят сверху. Единственный их недостаток — они никуда не спешат. Если спросить кучевое облако «который час», оно сначала расскажет, как образовалось.

Руж поднялась к ней в среду. Подниматься было тяжело: радуга не летает, радуга тянется, а тянуться на два километра — это как идти по лестнице, у которой нет перил.

— Тётушка Кучевая! — крикнула она, добравшись.

— Ммм, — сказало облако.

— Тётушка Кучевая, у меня вопрос.

— Ммм.

— Тётушка!

— Я тебя вижу, Руж. Дай мне минуту, я вспоминаю, где я.

Облако шевельнулось, и с него посыпалась мелкая морось.

— Ах да, — сказало оно. — Я над Мультяшвилем. Я тут с прошлого вторника. Ты выросла.

— Я не расту. Я радуга.

— Все растут, — сказало облако. — Даже радуги. Просто у вас это называется «выцветать».

Руж уселась на край облака — мягко, как на перину.

— Тётушка, — сказала она. — Скажи мне честно. Радуга может встретиться с радугой из другого света?

Облако долго молчало. Оно умело молчать так, что молчание становилось отдельным веществом.

— Ты про Индиго, — сказало оно наконец.

— Откуда ты...

— Я всё вижу сверху. Я видела, как ты в понедельник не спала. Я видела, как ветер таскал между вами свет. И я видела, — облако вздохнуло, и от вздоха внизу, на площади, у кого-то улетела шляпа, — как ты в четверг утром была на два цвета бледнее.

— Я не...

— Руж.

— Что.

— Ты выцветаешь, — сказало облако. — С той ночи, как увидела её, ты теряешь по полцвета в неделю. Ты этого не чувствуешь, потому что влюблённые вообще ничего не чувствуют, кроме себя. Но я вижу сверху. По твоей дуге пошла неровность, как по старому мосту.

Руж посмотрела на свой левый край. Там действительно было что-то не то: красный цвет заканчивался не так резко, как раньше, а размывался, будто его стёрли пальцем.

— Почему? — спросила она тихо.

— Потому что ты тратишь свет, а не собираешь, — сказало облако. — Радуга живёт, когда на неё смотрят. Ты весь день стоишь на площади, и на тебя смотрят сотни глаз, и ты набираешь свет. А потом ты ночью уходишь на пустырь и говоришь с той, которую никто не видит, и вы обе светите друг на друга, и от этого вы не набираете, а отдаёте. Ночью нет зрителей. Ночью вы просто два огня в темноте, и вы светите друг на друга, и это прекрасно, и это вас убивает.

— Значит, надо меньше...

— Не смей, — сказало облако резко, и внизу, на площади, у кого-то захлопнулось окно. — Слышишь? Не смей. Я живу в небе четыреста лет. Я видела, как радуги жили по правилам и умирали серыми в полном одиночестве, при огромном количестве зрителей. Это не жизнь. Это трансляция.

Руж молчала.

— Есть три вещи, которые ты должна знать, — сказало облако. — Первое: радуга не может коснуться земли, не потеряв цвет. Это не наказание, это свойство. Второе: радуга живёт, пока на неё смотрят хотя бы двое. Не сотни, заметь. Двое. Третье... — облако запнулось. — Третье я скажу тебе позже.

— Почему позже?

— Потому что третье — это ответ, а ответы нельзя давать раньше вопроса. Ты ещё не спросила.

В кассе автовокзала не было сдачи, и очередь стояла тихо. В школьном окне горели все лампы, хотя был день.

Свист ждал, пока кончится дождь на стадионе.

— Это приказ? — спросил Семирах. — Это погода, — ответил Громыч. — С приказами у нас плохо.

В городе, где всегда пахнет мокрым камнем, проще молчать, чем объяснять.

В парикмахерской говорили о том, что очередь — это форма протеста. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

В школьном дворе нарисованный классик был смыт ровно посередине. На насыпи рос подсолнух, и никто не помнил, кто его посадил.

Оптик рисовал на асфальте то, чего не было у старого элеватора.

— Оно того стоит? — спросила Пип. — Не знаю, — ответила Руж. — Но я ещё не всё сделала.

На этой улице любая радуга выглядела как скандал.

У гаражей стояла машина с открытым багажником и мокрым одеялом. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

Цвет выгорает от невнимания, а не от времени.

Правило было коротким, поэтому его легко было исполнять неправильно. Он думал о том, что если свет идёт снизу, то и причина внизу.

Радуга, стоящая слишком долго, называется «та, что ждёт».

Никто не помнил, кто это написал, но все помнили, что так надо. До семи сорока двух можно было не решать ничего вообще.

На рынке продавали зонты двух цветов: чёрные и в горох. На крыльце стояли сапоги и в них была вода.

Семирах прислушивался к трубе на насыпи у теплотрассы.

— Ты обещаешь? — спросила Кучевая. — Я обещаю не врать, — ответил Капа. — Это больше.

Ни дождь, ни хозяин не обязаны объяснять, почему так вышло.

У гаражей пахло бензином и мокрой собакой. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Расписание закатов, неделя 188. Начало: Восемь ноль восемь. Продолжительность: 3 минут. Примечание: предупредить радугу.

Никто, кроме писаря, этих листов не читал, но лежали они ровно.

«Пип, сегодня я стояла у фонаря сорок минут. Это не рекорд, но раньше у меня было меньше.»

Свист принёс его на спине и извинился, что помял. Каждый раз, когда город молчит, ему кажется, что он думает.

На насыпи горел костёр, и вокруг никого. В палисаднике сирень цвела не по сезону и упрямо.

Кучевая клеила объявление об отмене в переулке, где не ловит телефон.

— Кто решает? — спросила Индиго. — Тот, кто помнит, — ответил Оптик. — А помнит у нас никто.

Радуга не может уйти тихо: она уходит с шумом красок.

В подъезде на стене кто-то нарисовал радугу четырьмя цветами и подписал «потом дорисую». Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

Сводка № 253. Участок: на автостанции в шесть утра. Время: Семь сорок пять. Взглядов: 7. Отклонение: взглядов меньше нормы.

Копию отправили на восточную окраину, где её положили под камень.

Снег лежал на балконах там, где никто не убирал с прошлой зимы. В саду не плодоносили яблони, зато цвела сирень.

Руж проверяла облака на просвет на площади у старой ивы.

— Там кто-то есть? — спросил Громыч. — Там туман, — сказал Капа. — Это почти одно и то же.

Цвет в этом городе принадлежал не тому, кто его имеет, а тому, кто смотрит.

Около элеватора стояла машина с открытым капотом и мокрым крылом. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

На проводе висела капля и не падала. У памятника дождю лежал букет, которого там не было вчера.

Капа нюхал воздух, как собака у железной дороги.

— Оно того стоит? — спросил Семирах. — Не знаю, — ответил Громыч. — Но я ещё не всё сделал.

Кто-то должен был стоять здесь, даже если ничего не случится.

У гаражей стояла машина с открытым багажником и мокрым одеялом. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

На лестнице пожарной части сушились рукавицы. На проводе висела капля и не падала.

Свист переписывал расписание на завтра над озером.

— Это далеко? — спросила Руж. — Восемь минут пешком, — сказала Кучевая. — Только пешком никто не ходит.

Онаа считалаа минуты, потому что считать часы было слишком страшно.

На реке был туман ровно до середины. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.

Из соседнего окна пахло вареньем и сгоревшим сахаром. Кто-то оставил на скамейке перчатки, и они уже намокли.

Индиго перевязывала шнурок, чтобы потянуть время на балконе, где сушат бельё.

— Что ты видишь? — спросил Семирах. — Крыши, — сказала Индиго. — И ни одного человека на них.

Никто не верит в радугу, пока не промокнет до нитки.

У котельной грелись двое и спорили о футболе. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

Птицы летели низко, чего в это время года не бывает. В луже отражалась вывеска, и она была правильной.

Пип балансировала на одной ноге на мосту через Мутную.

— Дождь пойдёт? — спросила Кучевая. — Дождь уже идёт, — сказал Громыч. — Просто в другую сторону.

Говорить с каплей — это почти как говорить с собой, только капля умнее.

Кто-то оставил на скамейке перчатки, и они уже намокли. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.

Учёт взглядов, день 87. Зафиксировано: 11 взглядов и туман в низине. Примечание: предупредить радугу.

Такую бумагу подшивали в общую папку, и в папке становилось на лист больше.

На рынке продавали зонты двух цветов: чёрные и в горох. В школьном окне горели все лампы, хотя был день.

Оптик переписывал расписание на завтра у кирпичной трубы котельной.

— Не надо, — сказала Пип. — Поздно, — сказал Громыч. — Я уже начал.

Цвет — это не краска, а согласие того, кто смотрит.

В переулке не ловил телефон, и это всех устраивало. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.

«Оптик, если ты поднимешь голову в семь сорок две, ты увидишь то, о чём я молчал два года.»

Свист принёс его на спине и извинился, что помял. Если тебя видят четверо, этого мало; если двое — этого ровно столько, сколько есть.

В парикмахерской говорили о том, что очередь — это форма протеста. За городом пахло полынью и мокрой землёй одновременно.

Оптик разглядывал трещину в асфальте на площади, где парковка.

— Скажи честно, — попросил Семирах. — Честно — я не знаю, — сказала Руж.

Каждый раз, когда город молчит, ему кажется, что он думает.

У котельной грелись двое и спорили о футболе. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

«Руж, я не прошу прощения. Я прошу, чтобы ты посмотрела сама.»

Ответа не последовало, и это тоже был ответ. Ошибка была не в правиле, а в том, что его никто не перечитывал.

Предписание № 102. Запретить ночное стояние над на площади, где парковка до Семь тридцать. Исполнитель: совет.

Копию отправили на восточную окраину, где её положили под камень.

Из форточки шёл пар и таял в воздухе на два счёта. Из котельной шёл пар, и в нём стояла радуга, никем не заказанная.

Свист оглядывался на башню у стоматологии.

— Это приказ? — спросил Капа. — Это погода, — ответила Индиго. — С приказами у нас плохо.

Небо в тот вечер было как несданная работа: красивое, но с ошибкой.

На скамейке лежал пакет с хлебом и запиской «забери». А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

«Индиго, я не прошу прощения. Я прошу, чтобы ты посмотрела сама.»

Конверта не было: лист сложили вчетверо и перевязали травинкой. Ейа хотелось сказать что-нибудь простое, но простые слова почему-то стоили дороже.

На смотровой площадке был бинокль без монет и с наклейкой «смотри не вниз». Между домами был проход, где ветер менял направление без объяснений.

Кучевая переписывала расписание на завтра у кирпичной трубы котельной.

— Ты уверена? — спросила Руж. — Нет, — сказала Индиго. — Но я пойдуа.

Каждый раз, когда город молчит, ему кажется, что он думает.

Мокрая кошка сидела на подоконнике и смотрела на закат с презрением. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.

На лестнице пожарной части сушились рукавицы. В луже отражалась вывеска, и она была правильной.

Кучевая смотрела в лужу и ждала, когда в ней что-то изменится у трансформаторной будки.

— Что ты видишь? — спросил Капа. — Крыши, — сказала Индиго. — И ни одного человека на них.

Никто не верит в радугу, пока не промокнет до нитки.

Вдалеке прошёл товарный, и всё на секунду стало громким. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

У стены лежали доски, и на них уже вырос мох. На рынке распродавали прошлогодние краски по причине отсутствия сезона.

Индиго спорила с оптиком о природе радуги у ларька с мороженым.

— В дождь все одинаковые, — сказала Руж. — В дождь все честные, — поправил Громыч.

Тот, кто сказал «просто смотри», не был на совете радуг.

Водокачка стояла без воды с прошлой осени. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.

Выцветшая радуга не умирает — она уходит в туман.

Его переписывали от руки в тетради, и от этого оно становилось длиннее. Это была ошибка, но ошибка правильного человека.

«Оптик, в городе пошёл дождь снизу вверх. Передай своим, что небо ещё работает.»

Внизу стояла приписка: «Если не дойдёт — не считай это ответом». Цвет в этом городе принадлежал не тому, кто его имеет, а тому, кто смотрит.

«Оптик, если ты не ответишь, я не обижусь. Я только перестану считать дни по-другому.»

Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Правила в этом городе писаны для тех, кто их не читает.

Между домами был проход, где ветер менял направление без объяснений. В окне почты горел свет, а дверь была заперта.

Пип проверяла облака на просвет на огородах за городом.

— Что с небом? — спросила Пип. — Небо в порядке. С городом что-то не так.

Онаа не хотелаа трогать правила, но правила сами её трогали.

У переезда шлагбаум поднимался медленно, будто нехотя. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.

В палисаднике сирень цвела не по сезону и упрямо. У ворот кладбища стояла скамейка, повёрнутая к городу.

Свист рисовал на асфальте то, чего не было у железной дороги.

— Не надо, — сказала Руж. — Поздно, — сказала Пип. — Я уже начала.

Ничего не происходило, и это было лучшей новостью за неделю.

Кто-то вывесил на площади график закатов и подчеркнул седьмое число. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.