Полная версия:
Радуги над Мультяшвилем
Маргарита Солнцева
Радуги над Мультяшвилем
Мультяшный роман
Радуги над Мультяшвилем
Солнцева М.В.
Роман о двух живых радугах, которым запрещено встречаться, потому что одна работает в утреннем дне, а другая — в лунной ночи. Он про то, как устроен свет, который умеет влюбляться; про облако-тётю, ветра-почтальона, грома-барабанщика и девочку, которая рисует то, чего ещё нет. Четырнадцать глав, в которых радуга теряет цвет, город требует объяснений, а мост между днём и ночью строится из того, чего нельзя потрогать.
SunnyBooks
Глава 1. Дождь, который опоздал
В Мультяшвиле шёл дождь, и это было неприлично.
Не то чтобы в городе не любили дождь — дождь там любили, потому что после него появлялись радуги, а радуг в Мультяшвиле было больше, чем аптек. Неприличным было время: четыре часа утра, когда все порядочные звери, люди и птицы ещё спят, а солнце даже не подумало вставать.
Руж проснулась от того, что её кто-то щекотал.
— Не сейчас, — сказала она в пустоту. — Я на работе с семи.
Щекотка не прекратилась. Руж открыла один глаз — тот, что отвечал за оранжевый, — и увидела перед собой мокрую морду.
— Дождь, — сказала морда.
— Вижу, что дождь. Ты кто?
— Я дождь. Меня зовут Капля-Три-Тысячи-Сорок-Один. Можно Капа. Я тут первый раз, мне сказали, что после меня будет радуга, и я хотел посмотреть, как это делается.
Руж села. Радуги, если кто не знает, спят нелёжа и нестоя, а висят — дугой, концами в две точки на небе, и если концы не держатся, то ночью можно уехать куда-нибудь в сторону соседнего района. У Руж концы держались на двух фонарях над площадью. Фонари были старые, чугунные, и один из них мигал.
— Смотри, — сказала она, — но быстро. У меня смена в семь, а до семи мне нужно набрать цвет.
— А что, цвет не всегда есть?
— Цвет всегда есть, — обиделась Руж. — Цвет — это я. Но он выгорает. Понимаешь, когда на тебя смотрят, ты становишься ярче; когда на тебя не смотрят, ты бледнеешь. К утру я уже почти пастельная. Поэтому перед сменой я хожу на мокрую крышу, стою в свете и набираю обратно.
Капа задумался так, что чуть не перестал капать.
— А если на тебя совсем никто не смотрит?
— Тогда я становлюсь серой. И это, — Руж подняла кончик дуги, как поднимают палец, — самое страшное, что может случиться с радугой. Не смерть, нет. Серая радуга жива. Просто её никто не видит, и она перестаёт быть.
Капа посмотрел на небо, где над крышами висел туман, и спросил совсем тихо:
— А можно я на тебя посмотрю?
— Ты же дождь, — сказала Руж. — Ты не умеешь смотреть. Ты умеешь идти.
— Я умею останавливаться, — сказал Капа. — Немножко. Я вчера остановился на стекле у булочной, и там была женщина, которая сказала: «Ого, какая красивая капля». Мне понравилось.
Руж засмеялась, и от смеха у неё на секунду проявился шестой цвет — голубой, который у неё всегда был бледнее остальных, и она этого стеснялась.
— Ладно, Капа, — сказала она. — Смотри. Только недолго: тебе надо успеть на землю, пока я не вышла на площадь.
На пустыре росла полынь выше человека. На камне посреди реки сидела цапля и не двигалась.
Громыч делал вид, что читает афишу на насыпи у теплотрассы.
— Как это называется? — спросил Семирах. — Никак, — сказал Капа. — Если назвать, придётся отвечать.
Ейа казалосьа, что если стоять достаточно долго, небо ответит первым.
У ворот кладбища стояла скамейка, повёрнутая к городу. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.
В водосточной трубе что-то пело на одной ноте. На камне посреди реки сидела цапля и не двигалась.
Индиго мыла стекло изнутри, чтобы лучше видеть снаружи в подворотне, где не ловит телефон.
— Оно того стоит? — спросила Индиго. — Не знаю, — ответил Громыч. — Но я ещё не всё сделал.
Онаа считалаа минуты, потому что считать часы было слишком страшно.
У памятника дождю лежал букет, которого там не было вчера. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.
Под козырьком остановки стояли семеро и не сказали друг другу ни слова. На стене осталась тень от старой вывески «Гастроном».
Громыч нюхал воздух, как собака на крыльце библиотеки.
— Оно того стоит? — спросил Свист. — Не знаю, — ответила Руж. — Но я ещё не всё сделала.
Совесть у города была в виде девочки с мелками.
В палисаднике кто-то посадил капусту и забыл. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
У гаражей пахло бензином и мокрой собакой. В кассе автовокзала не было сдачи, и очередь стояла тихо.
Кучевая смотрела на башню и ждала сигнала в трамвае, который идёт в депо.
— Скажи честно, — попросил Семирах. — Честно — я не знаю, — сказал Оптик.
Ничего не происходило, и это было лучшей новостью за неделю.
В окне почты горел свет, а дверь была заперта. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
«Пип, я виделась с Индиго. Здоровались. Это значит меньше, чем мы оба хотели.»
Свист принёс его на спине и извинился, что помял. В городе было принято объясняться метеосводкой, а не словами.
В парикмахерской говорили о том, что очередь — это форма протеста. Сосулька на карнизе выросла за ночь на два пальца.
Оптик считал шаги между столбами на насыпи.
— Всё будет по-прежнему? — спросила Руж. — Всё будет иначе, — сказал Семирах. — Только никто не заметит.
Он знал одно: если молчать слишком долго, молчание становится ответом.
На столбе висела табличка «Мультяшвиль, 1936», и буквы были отремонтированы. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Выцветшая радуга не умирает — она уходит в туман.
Правило было коротким, поэтому его легко было исполнять неправильно. Самое трудное — продолжать, когда никто не хлопает.
«Семирах, сегодня я стоял у фонаря сорок минут. Это не рекорд, но раньше у меня было меньше.»
Внизу стояла приписка: «Если не дойдёт — не считай это ответом». Он думал о том, что если свет идёт снизу, то и причина внизу.
«Пип, в городе пошёл дождь снизу вверх. Передай своим, что небо ещё работает.»
Ответа не последовало, и это тоже был ответ. Правила в этом городе писаны для тех, кто их не читает.
Выцветшая радуга не умирает — она уходит в туман.
Никто не помнил, кто это написал, но все помнили, что так надо. Онаа не бояласьа тумана; она бояласьа того, что там не будет никого.
«Семирах, мне сказали, что тебя выцветает шестой цвет. Я не верю спискам, я верю тебе.»
Свист принёс его на спине и извинился, что помял. Он понимал, что это ничего не изменит, и всё равно вышел из дома.
В школьном окне горели все лампы, хотя был день. На рынке распродавали прошлогодние краски по причине отсутствия сезона.
Оптик рисовал на асфальте то, чего не было на берегу, где стоят лодки.
— Ты обещаешь? — спросил Оптик. — Я обещаю не врать, — ответил Капа. — Это больше.
Кто-то должен был стоять здесь, даже если ничего не случится.
Из открытого окна шло радио, где говорили о посевной. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.
В киоске с газетами продавали открытки с радугой за двадцать копеек. У стоматологии висело объявление «Без боли» и приписка «почти».
Пип мерила шагами расстояние до ивы на пустыре, где растёт полынь.
— Как это называется? — спросил Свист. — Никак, — сказала Кучевая. — Если назвать, придётся отвечать.
Обычно за такие вещи не благодарят, а просто не мешают.
Сосулька на карнизе выросла за ночь на два пальца. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
«Индиго, передаю через Семирах: у нас забрали свет на три дня. Не пугайся, если не увидишь меня.»
Конверта не было: лист сложили вчетверо и перевязали травинкой. От дождя не прячутся те, кому некуда идти, — но таких здесь было больше, чем казалось.
На переезде машинист всегда поднимал голову и махал рукой — это было известно всем. В окне второго этажа горела лампа под голубым абажуром.
Семирах объяснял капле, как устроен город в переулке, где всегда сыро.
— Кто дал тебе это право? — спросила Руж. — Никто, — сказал Свист. — Я сам взял.
Он не умел красиво говорить, зато умел быть вовремя.
Кто-то нарисовал мелом стрелку, и она указывала не туда. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
У старой ивы вода стояла так, что в ней отражалась вся улица. В магазине висел плакат: «Небо — общее, смотрите бережно».
Семирах мыл стекло изнутри, чтобы лучше видеть снаружи на крыльце библиотеки.
— Что с небом? — спросила Индиго. — Небо в порядке. С городом что-то не так.
Совесть у города была в виде девочки с мелками.
В трамвае было семь человек и один контролёр. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
Радуга, стоящая слишком долго, называется «та, что ждёт».
Свист прочитал его вслух и впервые услышал, как оно звучит. Это была ошибка, но ошибка правильного человека.
По проводам шли птицы и садились через две. На лодочной станции лодки были перевёрнуты и засыпаны снегом.
Семирах искал место, где ветер поменьше на смотровой площадке.
— Это приказ? — спросил Свист. — Это погода, — ответил Оптик. — С приказами у нас плохо.
К вечеру всё, что казалось важным, становилось фоном, как фонари в сумерках.
Лоток с водой стоял на подоконнике и отражал весь проспект целиком. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
На заборе висела куртка, забытая с осени. Возле аптеки стояли две женщины и обсуждали, что радуга — это к морозу.
Капа рисовал на асфальте то, чего не было у стоматологии.
— Не надо, — сказал Семирах. — Поздно, — сказал Свист. — Я уже начал.
В городе, где всегда пахнет мокрым камнем, проще молчать, чем объяснять.
В парикмахерской говорили о том, что очередь — это форма протеста. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
Расписание закатов, неделя 230. Начало: Шесть пятьдесят. Продолжительность: 0 минут. Примечание: запросить взгляды.
Бумага была важнее события: событие забывали, номер оставался.
Предписание № 180. Запретить ночное стояние над у старого элеватора до Семь сорок пять. Исполнитель: совет.
Бумага была важнее события: событие забывали, номер оставался.
«Индиго, передаю через Семирах: у нас забрали свет на три дня. Не пугайся, если не увидишь меня.»
Конверта не было: лист сложили вчетверо и перевязали травинкой. Цвет в этом городе принадлежал не тому, кто его имеет, а тому, кто смотрит.
У водокачки стояла очередь из трёх человек и ведра. У переезда шлагбаум поднимался медленно, будто нехотя.
Руж смотрела на часы и не верила им у старого элеватора.
— Что ты делаешь? — спросила Индиго. — Жду, — сказал Семирах. — Это тоже работа, просто плохо оплачиваемая.
Было бы проще, если бы у совета была совесть, а не расписание.
У гаражей стояла машина с открытым багажником и мокрым одеялом. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.
Мимо прошёл почтальон с пустой сумкой и сказал «дождливо». У стадиона стояли ворота без сетки.
Руж переступала через лоток с водой у колонки.
— Оставь меня, — сказал Капа. — Хорошо, — сказал Семирах. — Только я посижу тут.
Ничего не происходило, и это было лучшей новостью за неделю.
У старой ивы вода стояла так, что в ней отражалась вся улица. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.
«Семирах, если это письмо прочтут не ты, а совет, — значит, я написал правду.»
Ответа не последовало, и это тоже был ответ. Иногда достаточно одного человека, который не отвёл глаза.
Вода в бочке замёрзла сверху и не оттаивала до полудня. В водосточной трубе что-то пело на одной ноте.
Индиго ждала, пока кончится дождь в переулке, где не ловит телефон.
— Что ты делаешь? — спросил Оптик. — Жду, — сказала Кучевая. — Это тоже работа, просто плохо оплачиваемая.
Радуга не может уйти тихо: она уходит с шумом красок.
Из форточки шёл пар и таял в воздухе на два счёта. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Кто-то оставил на скамейке перчатки, и они уже намокли. Фонарь мигал в ритме, который никто не настраивал.
Пип разворачивала конфету очень медленно в очереди у колонки.
— Как это называется? — спросил Оптик. — Никак, — сказал Семирах. — Если назвать, придётся отвечать.
Если тебя видят четверо, этого мало; если двое — этого ровно столько, сколько есть.
На крыльце библиотеки лежала книга, промокшая и раскрытая на середине. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Старуха у подъезда сказала вслух: «К морозу», — и была права. Под козырьком остановки стояли семеро и не сказали друг другу ни слова.
Пип разглядывала трещину в асфальте на площади у старой ивы.
— Сколько сегодня? — спросил Свист. — Ноль, — сказал Семирах.
К семи вечера все решения становятся погодой.
У стадиона стояли ворота без сетки. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
На реке был туман ровно до середины. Пахло мокрой пылью, как бывает в августе, когда всё уже решено.
Свист показывал на небо рукой у восточной окраины.
— Почему именно сегодня? — спросила Пип. — Потому что завтра будет дождь, — сказал Капа.
Всё, что было важно, держалось на одном гвозде и двух фонарях.
На столбе висела табличка «Мультяшвиль, 1936», и буквы были отремонтированы. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
В школьном дворе нарисованный классик был смыт ровно посередине. На стене осталась тень от старой вывески «Гастроном».
Свист клеил объявление об отмене у колонки.
— Не надо, — сказал Громыч. — Поздно, — сказала Индиго. — Я уже начала.
Тишина в Мультяшвиле всегда была слышной: у неё был цвет.
На смотровой площадке был бинокль без монет и с наклейкой «смотри не вниз». Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
На водонапорной башне крутился флюгер в виде рыбы. Из форточки шёл пар и таял в воздухе на два счёта.
Капа держал бумагу так, чтобы не намокла у дома с башенкой.
— Не надо было тебе выходить на площадь, — сказала Индиго. — Надо было давно, — ответила Руж.
К вечеру всё, что казалось важным, становилось фоном, как фонари в сумерках.
В окне первого этажа показывали мультик без звука. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
На столбе висело зеркало — смотреть за угол. На крыше гаражей сушилось одеяло в цветочек.
Руж балансировала на одной ноге на автовокзале.
— Что с небом? — спросила Кучевая. — Небо в порядке. С городом что-то не так.
Совесть у города была в виде девочки с мелками.
У гаражей стояла машина с открытым багажником и мокрым одеялом. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Под козырьком остановки стояли семеро и не сказали друг другу ни слова. На проводе висела капля и не падала.
Громыч держал бумагу так, чтобы не намокла у памятника дождю.
— Мне холодно, — сказал Оптик. — Это не холод, — сказал Свист. — Это ветер с озера.
Всё это было похоже на разговор двух людей, которые не умеют ссориться.
У школьных ворот стояли трое и спорили, будет ли снег. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
«Семирах, я пишу тебе на тумане, потому что бумага в этом городе честнее меня. Если не дойдёт — виноват ветер, а не я.»
Свист принёс его на спине и извинился, что помял. На этой улице любая радуга выглядела как скандал.
В палисаднике кто-то посадил капусту и забыл. На крыше гаража стоял рубероид и блестел, как вода.
Громыч считал окна в доме напротив у кирпичной водокачки.
— Сколько сегодня? — спросила Кучевая. — Ноль, — сказал Свист.
Ни дождь, ни хозяин не обязаны объяснять, почему так вышло.
На заборе была надпись «смотри выше» и стрелка вверх. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Снег лежал на балконах там, где никто не убирал с прошлой зимы. Из открытого окна шло радио, где говорили о посевной.
Кучевая держала бумагу так, чтобы не намокла на пустыре за гаражами.
— Что ты видишь? — спросил Свист. — Крыши, — сказал Громыч. — И ни одного человека на них.
К вечеру всё, что казалось важным, становилось фоном, как фонари в сумерках.
В библиотеке окно вымыли только с одной стороны. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
В магазине висел плакат: «Небо — общее, смотрите бережно». На балконе стояла банка с водой и в ней ветка.
Индиго ставила ногу точно в след у железнодорожного переезда.
— Ты почему не спишь? — спросила Пип. — Работаю, — сказал Громыч. — У меня смена до утра.
Снег летом — это не чудо, а расписание, с которым что-то пошло не так.
На столбе объявлений кто-то сорвал половину афиши. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.
У перехода стояла девочка с коробкой мелков, и её никто не останавливал. В магазине висел плакат: «Небо — общее, смотрите бережно».
Кучевая разглядывала трещину в асфальте у старого фонаря.
— Как это называется? — спросил Громыч. — Никак, — сказал Оптик. — Если назвать, придётся отвечать.
Город был устроен как театр, где зрители сидят спиной.
На водонапорной башне был привязан флаг, которого никто не ставил. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.
«Пип, если ты поднимешь голову в семь сорок две, ты увидишь то, о чём я молчала два года.»
Свист принёс его на спине и извинился, что помял. Онаа моглаа скатиться в обиду, но вместо этого села на камень и стала считать.
Мимо прошёл трамвай, полный людей, которые смотрели в пол. Старуха у подъезда сказала вслух: «К морозу», — и была права.
Громыч искал место, где ветер поменьше у водостока.
— Там кто-то есть? — спросила Руж. — Там туман, — сказал Капа. — Это почти одно и то же.
В городе считали, что видеть — это профессия. Город ошибался не в этом.
Кто-то нарисовал мелом стрелку, и она указывала не туда. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.
На камне посреди реки сидела цапля и не двигалась. На скамейке лежал пакет с хлебом и запиской «забери».
Руж держала коробку с мелом и не открывала на насыпи.
— Ты уверен? — спросил Свист. — Нет, — сказал Семирах. — Но я пойду.
Сколько бы ни было правил, вода остаётся водой.
У переезда шлагбаум опустили вручную, потому что мотор мёрз. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.
В аптеке свет был зелёный, как в аквариуме. У ларька женщина покупала семечки и говорила про сына.
Индиго слушала, как в трубе перекатывается вода в очереди у колонки.
— Почему именно сегодня? — спросила Руж. — Потому что завтра будет дождь, — сказал Громыч.
Вода принимает форму, а свет — мнение, и в этом вся разница.
Водокачка стояла без воды с прошлой осени. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
В саду не цвели яблони, и это уже никого не удивляло. По проводам шли птицы и садились через две.
Оптик дул на мокрые пальцы на площади, где парковка.
— Дождь пойдёт? — спросил Капа. — Дождь уже идёт, — сказала Пип. — Просто в другую сторону.
Вода всё помнит, поэтому её и не спрашивают.
В парикмахерской говорили о том, что очередь — это форма протеста. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Запись в журнале цветов № 28. Шестой цвет: в норме. Причина ухудшения: туман в низине. Смотрителей: 4.
Такую бумагу подшивали в общую папку, и в папке становилось на лист больше.
В аптеке свет был зелёный, как в аквариуме. У переезда шлагбаум опустили вручную, потому что мотор мёрз.
Индиго щурилася на закат на берегу, где стоят лодки.
— Оно того стоит? — спросил Громыч. — Не знаю, — ответила Пип. — Но я ещё не всё сделала.
Онаа умела держать паузу, поэтому с ней было тихо и не пусто.
В парикмахерской сохли полотенца на батарее. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
«Оптик, я не прошу прощения. Я прошу, чтобы ты посмотрел сам.»
Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Свет — единственное, что даёт бесплатно, и единственное, чего всегда мало.
Вдалеке прошёл товарный, и всё на секунду стало громким. Из форточки шёл пар и таял в воздухе на два счёта.
Руж приносила чай в двух стаканах на камне посреди реки.
— Как это называется? — спросил Семирах. — Никак, — сказал Оптик. — Если назвать, придётся отвечать.
Ейа хотелось сказать что-нибудь простое, но простые слова почему-то стоили дороже.
Мимо прошёл трамвай, полный людей, которые смотрели в пол. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Совет собирается на восточной окраине, где ветер.
Правило было коротким, поэтому его легко было исполнять неправильно. Сколько бы ни было правил, вода остаётся водой.
Если небо работает, город обязан работать тоже.
Его переписывали от руки в тетради, и от этого оно становилось длиннее. В городе, где всегда пахнет мокрым камнем, проще молчать, чем объяснять.
Ночной свет не смешивается с дневным. Или смешивается, и тогда всем хуже.
Его переписывали от руки в тетради, и от этого оно становилось длиннее. Ветер приносил не новости, а запах перемен, и это было одно и то же.
У дома с башенкой была вывеска «Аптека № 1» и вторая, старее, «Гастроном». У старой ивы вода стояла так, что в ней отражалась вся улица.
Свист жал руки сам себе у трансформаторной будки.
— Ты почему не спишь? — спросил Капа. — Работаю, — сказала Индиго. — У меня смена до утра.
Онаа не бояласьа тумана; она бояласьа того, что там не будет никого.
На рынке продавали зонты двух цветов: чёрные и в горох. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.
«Оптик, если ты не ответишь, я не обижусь. Я только перестану считать дни по-другому.»
Конверта не было: лист сложили вчетверо и перевязали травинкой. Было слышно, как в трамвае кто-то спорит о погоде и побеждает.
Дождь заказывают у грома, а не у соседа.
Правило было коротким, поэтому его легко было исполнять неправильно. Правила в этом городе писаны для тех, кто их не читает.
Сводка № 258. Участок: на площади, где парковка. Время: Семь тридцать. Взглядов: 0. Отклонение: закат сместился на две минуты.
Никто, кроме писаря, этих листов не читал, но лежали они ровно.
Выцветшая радуга не умирает — она уходит в туман.
Его переписывали от руки в тетради, и от этого оно становилось длиннее. Ни дождь, ни хозяин не обязаны объяснять, почему так вышло.
На переезде машинист всегда поднимал голову и махал рукой — это было известно всем. Вода в бочке замёрзла сверху и не оттаивала до полудня.
Семирах переставлял ноги по бордюру на пустыре, где растёт полынь.
— Ты боишься? — спросил Оптик. — Боюсь. Но мне надоело бояться одного и того же.
Свет был не белый и не серый, а такой, о который можно опереться.
На заборе была надпись «смотри выше» и стрелка вверх. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
За городом пахло полынью и мокрой землёй одновременно. Кто-то мелом написал на асфальте «7:42» и обвёл.
Пип дышала на ладони у колонки.
— У нас есть время? — спросил Оптик. — До семи сорока двух, — сказала Пип.
Небо в тот вечер было как несданная работа: красивое, но с ошибкой.
На крыльце стояли сапоги и в них была вода. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.
«Семирах, мне сказали, что тебя выцветает шестой цвет. Я не верю спискам, я верю тебе.»
Внизу стояла приписка: «Если не дойдёт — не считай это ответом». Если тебя перестали видеть, это ещё не значит, что тебя нет.
В переулке не ловил телефон, и это всех устраивало. Птицы летели низко, чего в это время года не бывает.
Кучевая балансировала на одной ноге в очереди в аптеку.
— Всё будет по-прежнему? — спросил Семирах. — Всё будет иначе, — сказала Пип. — Только никто не заметит.
Смотреть на город сверху было почти неприлично — как читать чужое письмо.
В школьном дворе нарисованный классик был смыт ровно посередине. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
«Индиго, в городе пошёл дождь снизу вверх. Передай своим, что небо ещё работает.»
