Полная версия:
Радуги над Мультяшвилем
Бумага была мокрая, но читалось всё. Вечер пах краской, мокрой тканью и надеждой, что завтра будет суше.
«Семирах, я сегодня узнал, что правила пишут на бумаге, а держатся они на людях. Бумага уже промокла.»
Ответа не последовало, и это тоже был ответ. Он думал, что радуга — это не мост, а попытка объяснить.
Цвет выгорает от невнимания, а не от времени.
Никто не помнил, кто это написал, но все помнили, что так надо. На этой улице любая радуга выглядела как скандал.
На водонапорной башне был привязан флаг, которого никто не ставил. У ларька женщина покупала семечки и говорила про сына.
Свист рисовал на асфальте то, чего не было за котельной, где теплее.
— Как это называется? — спросил Оптик. — Никак, — сказал Громыч. — Если назвать, придётся отвечать.
Ни дождь, ни хозяин не обязаны объяснять, почему так вышло.
Возле аптеки стояли две женщины и обсуждали, что радуга — это к морозу. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
На крыше гаражей сушилось одеяло в цветочек. В луже плавал билет и не тонул.
Индиго мыла стекло изнутри, чтобы лучше видеть снаружи на крыше школы.
— Ты видишь? — тихо спросила Руж. — Вижу, — ответила Кучевая. — Только это никого не спасает.
Если тебя перестали видеть, это ещё не значит, что тебя нет.
На стадионе дети играли в футбол в два мяча. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.
У гаражей пахло бензином и мокрой собакой. На пустыре росла полынь выше человека.
Кучевая говорила с ветром по делу за котельной, где теплее.
— Не надо, — сказал Громыч. — Поздно, — сказал Капа. — Я уже начал.
Ейа казалосьа, что если стоять достаточно долго, небо ответит первым.
На балконе стояла банка с водой и в ней ветка. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.
Сводка № 69. Участок: в переулке, где не ловит телефон. Время: Шесть пятьдесят. Взглядов: 11. Отклонение: нет.
Никто, кроме писаря, этих листов не читал, но лежали они ровно.
На рынке распродавали прошлогодние краски по причине отсутствия сезона. На крыльце библиотеки лежала книга, промокшая и раскрытая на середине.
Оптик разглядывал трещину в асфальте в переулке, где не ловит телефон.
— Ты обещаешь? — спросил Капа. — Я обещаю не врать, — ответил Семирах. — Это больше.
Дождь в этом городе был не погодой, а расписанием, которое все знали наизусть.
В палисаднике сирень цвела не по сезону и упрямо. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
* * *
Мультяшвиль просыпался медленно и неохотно, как просыпается город, в котором все друг друга знают и никто никуда не торопится.
Первым всегда вставал булочник Бублик — не потому, что был трудолюбив, а потому, что его печь не умела спать и начинала гудеть в пять. За булочником вставала цапля-дворник Клава, которая мыла площадь так, будто на ней лежала вина города. За цаплей — дети. Дети в Мультяшвиле вставали раньше всех взрослых, потому что у детей была причина: если ты встал первым, ты первый увидел, какая сегодня радуга.
В семь ноль-ноль Руж вышла на площадь.
Она вышла, как выходят на сцену: сначала один конец, потом второй, потом вся дуга, выгнутая так, что оба конца касались фонарей, а макушка — вывески «ОЧКИ ОПТИКА. РЕМОНТ. ВСЁ ДЛЯ ЗРЕНИЯ».
И площадь сказала: «О-о-о».
Руж любила это «о-о-о». Оно было честное. В нём не было вежливости, как в «здравствуйте», и не было зависти, как в «ну надо же». В нём было ровно то, что было: люди поднимали головы и становились на секунду лучше, чем были.
— Доброе утро, — сказала Руж, потому что радуги говорят вслух, но только в те минуты, когда их видят. — Сегодня я с оранжевым акцентом. Смотрите на оранжевый.
— Смотрим! — крикнул кто-то из детей.
— Не все, — сказала Руж. — Вон тот дядя в шляпе смотрит в телефон.
Дядя в шляпе поднял голову и покраснел.
Так проходило утро. Руж стояла над площадью, светилась, слушала «о-о-о» и потихоньку уставала — потому что быть красивым на глазах у всех работа не тяжёлая, но долгая. К одиннадцати солнце поднялось слишком высоко, дождь кончился, и площадь стала обычной площадью: с лужами, голубями и забытым зонтом.
Руж сложилась, как складывают складной метр, и ушла спать на водонапорную башню.
А вечером пошёл дождь снова.
Не тот, утренний, аккуратный, а другой — тёплый, крупный, шумный, какой бывает в конце августа, когда небо решает выяснить отношения с землёй. Он шёл до десяти, потом до одиннадцати, потом до полуночи, и Руж, которая так и не уснула из-за шума, вылезла на башню и села на край.
Город внизу блестел. В лужах плавали фонари. Пахло мокрым камнем и булочками, которые Бублик, судя по запаху, пёк вторую партию, хотя давно должен был спать.
И тогда Руж подняла голову.
Над городом, там, где кончались крыши и начиналось небо, висела радуга.
Только она была не такая. Не дневная — не пёстрая, не наглая, не «смотрите на оранжевый». Она была тихая и глубокая, как вода в колодце. Четыре цвета: синий, фиолетовый, зелёный и один — почти белый, лунный. Она висела низко, касаясь края тучи, и её свет не кричал, а будто говорил вполголоса.
Руж смотрела минуту. Потом вторую.
Потом поняла, что не дышит, и это была не метафора: радуги дышат светом, и если свет перестаёт входить, значит, что-то внутри перехватило.
— Ты кто? — спросила она.
Ночная радуга не ответила. Она медленно повернула дугу — так поворачивают голову, чтобы посмотреть, — и её лунный цвет прошёл по крышам, по лужам, по лицу Руж.
А потом ночная радуга сказала одно слово. Тихо, так тихо, что его услышала бы только радуга, стоящая в двухстах метрах:
— Долго.
И исчезла, потому что туча ушла, а без тучи ночная радуга не держится.
Руж просидела на башне до трёх. Утром она вышла на площадь бледная, с потерянным шестым цветом и с новой, очень неудобной мыслью.
— Ты чего? — спросил Капа, который всё ещё висел на фонаре и не хотел падать.
— Ничего, — сказала Руж. — Просто я, кажется, влюбилась в то, чего не бывает в моё время суток.
Глава 2. Ночная радуга
Радуги не пишут дневников, потому что у них нет карманов.
Поэтому Индиго запоминала всё в цвете. Это несложно, если ты состоишь из цвета: каждое событие она складывала в оттенок и держала в дуге, как держат в шкафу вещи по сезонам.
Синий — работа. Фиолетовый — одиночество. Зелёный — всё живое, что попадалось на пути: камыш, лягушка, мокрая кошка на заборе, мальчик, который не спал и смотрел в окно. И белый, лунный, — то, что нельзя назвать.
Белый у неё был самый старый. Он появился в ту ночь, когда Индиго родилась: туман, полная луна, дождь, который никто не заказывал. Радуги рождаются из совпадения, и если совпадение редкое, то и радуга редкая. Дневных радуг в Мультяшвиле было двадцать две. Ночных — одна.
Индиго.
Её видели редко. Ночью люди смотрят вниз: под ноги, в телефон, в тарелку. Ночью вообще мало кто поднимает голову, потому что ночью небо — это просто тёмное место между фонарями. Индиго привыкла быть тёмным местом между фонарями. Она висела над озером, над пустырём, над железной дорогой, где в час ночи проходил товарный поезд, и машинист всегда поднимал голову — единственный человек в городе, кто это делал.
— Привет, — говорил он в окно. — Опять ты.
— Опять я, — говорила Индиго, если рядом была туча.
В ту ночь, когда она увидела Руж, туча была. И туча была не простая: она стояла над водонапорной башней, как будто специально, а на башне сидела радуга.
Индиго впервые в жизни увидела радугу, которая не спала ночью.
Она знала, как выглядят дневные: она видела их издалека, днём, когда сама была невидима — радуги не видят друг друга, если находятся в противоположном свете, но Индиго умела смотреть на день сквозь тонкий край тучи, как смотрят через мутное стекло. Дневные радуги были шумные. Они вспыхивали, переливались, поворачивались к солнцу и говорили комплименты городу. Индиго их не любила и не завидовала — до этой ночи.
А тут на башне сидела одна из них, и она не вспыхивала. Она смотрела вверх, в ночь, и её шестой цвет — голубой — был бледнее остальных, и от этого вся она казалась чуть надломленной, как скрипка, которую давно не настраивали.
Индиго хотела уйти. Ночная радуга должна исчезать до того, как её заметят: это правило, это не обсуждается, это как «не разговаривать с незнакомыми» у детей.
Вместо этого она повернула дугу.
— Ты кто? — спросила дневная.
Индиго молчала. Слова у неё были, но они лежали глубоко, под четырьмя цветами, и доставать их было долго.
Потом она сказала:
— Долго.
И ушла, потому что туча ушла, а без тучи не держится.
На скамейке лежал пакет с хлебом и запиской «забери». У стены лежали доски, и на них уже вырос мох.
Громыч разговаривал с громом по делу на западном плёсе.
— Что ты делаешь? — спросил Семирах. — Жду, — сказала Пип. — Это тоже работа, просто плохо оплачиваемая.
Погода в Мультяшвиле была единственным жанром, в котором все разбирались.
На стене осталась тень от старой вывески «Гастроном». Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.
У гаражей пахло бензином и мокрой собакой. У ларька женщина покупала семечки и говорила про сына.
Кучевая держала бумагу так, чтобы не намокла в трамвае, который идёт в депо.
— Скажи мне, что делать, — попросил Капа. — Смотри, — сказал Оптик. — Это всё, что требуется.
Дождь в этом городе был не погодой, а расписанием, которое все знали наизусть.
За городом пахло полынью и мокрой землёй одновременно. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Запись в журнале цветов № 49. Шестой цвет: пропал целиком. Причина ухудшения: взглядов меньше нормы. Смотрителей: 22.
Копию отправили на восточную окраину, где её положили под камень.
«Оптик, я виделсь с Индиго. Здоровались. Это значит меньше, чем мы оба хотели.»
Свист принёс его на спине и извинился, что помял. Всё это было похоже на разговор двух людей, которые не умеют ссориться.
Пацан на велосипеде объехал лужу и всё равно попал в неё. За городом пахло полынью и мокрой землёй одновременно.
Семирах проверял, работает ли шестой цвет у трансформаторной будки.
— Не надо, — сказал Капа. — Поздно, — сказал Громыч. — Я уже начал.
Тот, кто сказал «просто смотри», не был на совете радуг.
Между домами был проход, где ветер менял направление без объяснений. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
Радуга, стоящая слишком долго, называется «та, что ждёт».
Никто не помнил, кто это написал, но все помнили, что так надо. Небо в тот вечер было как несданная работа: красивое, но с ошибкой.
У водостока стояла вода и в ней отражался весь фонарь. У рынка стоял грузовик с надписью «овощи-фрукты» и пустым кузовом.
Громыч учил Пип завязывать узел на память у аптеки на углу.
— Как это называется? — спросила Руж. — Никак, — сказал Свист. — Если назвать, придётся отвечать.
Онаа не бояласьа тумана; она бояласьа того, что там не будет никого.
На лодочной станции лодки были перевёрнуты и засыпаны снегом. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
Между домами был проход, где ветер менял направление без объяснений. Вдалеке прошёл товарный, и всё на секунду стало громким.
Семирах разносил объявления по подъездам у кирпичной трубы котельной.
— Не надо было тебе выходить на площадь, — сказала Руж. — Надо было давно, — ответила Пип.
Ейа хотелось сказать что-нибудь простое, но простые слова почему-то стоили дороже.
В булочной выпекали хлеб с изюмом и называли его радужным. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.
Запись в журнале цветов № 134. Шестой цвет: бледнеет. Причина ухудшения: дождь не по графику. Смотрителей: 1.
Копию отправили на восточную окраину, где её положили под камень.
У кинотеатра висела афиша фильма, которого уже не показывали. На смотровой площадке был бинокль без монет и с наклейкой «смотри не вниз».
Громыч смотрел в лужу и ждал, когда в ней что-то изменится у школьных ворот.
— Ты сказал это вслух, — заметила Кучевая. — Я и хотел вслух, — ответил Оптик.
Обычно за такие вещи не благодарят, а просто не мешают.
Возле аптеки стояли две женщины и обсуждали, что радуга — это к морозу. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.
На столбе висело зеркало — смотреть за угол. В школьном коридоре пахло мелом и мокрыми куртками.
Семирах разворачивал конфету очень медленно у пивного ларька.
— В дождь все одинаковые, — сказал Свист. — В дождь все честные, — поправил Громыч.
Капля знала больше, потому что была маленькой и всё замечала.
Между домами был проход, где ветер менял направление без объяснений. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
Запись в журнале цветов № 132. Шестой цвет: бледнеет. Причина ухудшения: минус один цвет. Смотрителей: 1.
Никто, кроме писаря, этих листов не читал, но лежали они ровно.
На столбе висело зеркало — смотреть за угол. У дома с башенкой была вывеска «Аптека № 1» и вторая, старее, «Гастроном».
Капа дул на мокрые пальцы на площади, где парковка.
— Ты не похожа на радугу, — сказала Кучевая. — Сегодня — нет, — ответил Капа.
Он давно понял: в радужном деле побеждает не цвет, а выдержка.
На стене осталась тень от старой вывески «Гастроном». Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
Вдалеке прошёл товарный, и всё на секунду стало громким. У водостока стояла вода и в ней отражался весь фонарь.
Капа молчал так, что было слышно счёт на западном плёсе.
— Мне холодно, — сказала Кучевая. — Это не холод, — сказала Индиго. — Это ветер с озера.
Тишина в Мультяшвиле всегда была слышной: у неё был цвет.
На лестнице пожарной части сушились рукавицы. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Мокрая кошка сидела на подоконнике и смотрела на закат с презрением. На подоконнике аптеки стоял стакан с водой и в нём ложка.
Пип перевязывала шнурок, чтобы потянуть время у дома с башенкой.
— Скажи мне, что делать, — попросил Капа. — Смотри, — сказал Семирах. — Это всё, что требуется.
Погода в Мультяшвиле была единственным жанром, в котором все разбирались.
У переезда шлагбаум поднимался медленно, будто нехотя. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
На переезде машинист всегда поднимал голову и махал рукой — это было известно всем. В переулке не ловил телефон, и это всех устраивало.
Руж считала капли на карнизе у кирпичной трубы котельной.
— Ты сказал это вслух, — заметил Семирах. — Я и хотел вслух, — ответил Свист.
Ошибка была не в правиле, а в том, что его никто не перечитывал.
У колонки набирали воду, и вода шла с воздухом, рывками. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.
Выцветшая радуга не умирает — она уходит в туман.
Индиго прочитала его вслух и впервые услышала, как оно звучит. Смотреть на город сверху было почти неприлично — как читать чужое письмо.
У школьных ворот стояли трое и спорили, будет ли снег. На автостанции объявление о рейсе «отменено» висело третий год.
Громыч разносил объявления по подъездам у водостока.
— Ты почему не спишь? — спросила Индиго. — Работаю, — сказал Свист. — У меня смена до утра.
Кто-то должен был стоять здесь, даже если ничего не случится.
У ларька с мороженым зимой продавали пельмени. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
На лестнице пожарной части сушились рукавицы. В трамвае объявляли остановку, которой нет.
Кучевая жала руки сама себе у пивного ларька.
— Ты видишь? — тихо спросила Пип. — Вижу, — ответил Громыч. — Только это никого не спасает.
Говорить с каплей — это почти как говорить с собой, только капля умнее.
В окне первого этажа показывали мультик без звука. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
«Семирах, если ты поднимешь голову в семь сорок две, ты увидишь то, о чём я молчал два года.»
Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Всё было бы просто, если бы у неба был администратор.
Распоряжение № 221 по управлению погодой. Время заката: Шесть пятьдесят. Дождь заказан: 11. Основание: запросить взгляды.
Никто, кроме писаря, этих листов не читал, но лежали они ровно.
На переезде машинист всегда поднимал голову и махал рукой — это было известно всем. Пацан на велосипеде объехал лужу и всё равно попал в неё.
Капа пересчитывал тех, кто поднял голову на балконе пятого этажа.
— Там кто-то есть? — спросила Кучевая. — Там туман, — сказал Громыч. — Это почти одно и то же.
Каждый раз, когда город молчит, ему кажется, что он думает.
У стены лежали доски, и на них уже вырос мох. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.
Снег лежал на балконах там, где никто не убирал с прошлой зимы. В библиотеке окно вымыли только с одной стороны.
Оптик перевязывал шнурок, чтобы потянуть время на лодочной станции.
— Оно того стоит? — спросил Свист. — Не знаю, — ответила Руж. — Но я ещё не всё сделала.
Всё, что здесь происходило, происходило между двумя взглядами.
На столбе висела табличка «Мультяшвиль, 1936», и буквы были отремонтированы. И это было единственное событие за сутки, которое можно назвать настоящим.
На стене осталась тень от старой вывески «Гастроном». Кто-то нарисовал мелом стрелку, и она указывала не туда.
Оптик считал капли на карнизе у водостока.
— Там кто-то есть? — спросил Семирах. — Там туман, — сказал Громыч. — Это почти одно и то же.
От дождя не прячутся те, кому некуда идти, — но таких здесь было больше, чем казалось.
На насыпи рос подсолнух, и никто не помнил, кто его посадил. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
В трубе за стеной гудело, как гудит большая вода далеко. В детском саду на стене висел рисунок: две дуги и подпись «мама и папа».
Индиго балансировала на одной ноге на автостанции в шесть утра.
— Оставь меня, — сказала Индиго. — Хорошо, — сказал Свист. — Только я посижу тут.
Ейа хотелось сказать что-нибудь простое, но простые слова почему-то стоили дороже.
Сосулька на карнизе выросла за ночь на два пальца. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
Выцветшая радуга не умирает — она уходит в туман.
Кучевая прочитала его вслух и впервые услышала, как оно звучит. Онаа бы отдалаа год за одну честную фразу, но фраз не было, был дождь.
На насыпи рос подсолнух, и никто не помнил, кто его посадил. В палисаднике кто-то посадил капусту и забыл.
Громыч считал капли на карнизе под козырьком остановки.
— Всё будет по-прежнему? — спросил Свист. — Всё будет иначе, — сказала Пип. — Только никто не заметит.
Он заметил, что люди не поднимают голову даже когда льёт.
Асфальт блестел так, что город можно было прочитать вверх ногами. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
У стены лежали доски, и на них уже вырос мох. В саду не плодоносили яблони, зато цвела сирень.
Оптик молчал громче всех в переулке, где не ловит телефон.
— Дождь пойдёт? — спросил Семирах. — Дождь уже идёт, — сказала Индиго. — Просто в другую сторону.
Цвет в этом городе принадлежал не тому, кто его имеет, а тому, кто смотрит.
На пустыре росла полынь выше человека. Потом об этом никто не вспоминал, кроме грома, который запоминает всё.
«Оптик, я пишу тебе на тумане, потому что бумага в этом городе честнее меня. Если не дойдёт — виноват ветер, а не я.»
Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Ни дождь, ни хозяин не обязаны объяснять, почему так вышло.
На крыльце стояли сапоги и в них была вода. Асфальт блестел так, что город можно было прочитать вверх ногами.
Свист держал коробку с мелом и не открывал на мосту через Мутную.
— Дождь пойдёт? — спросила Индиго. — Дождь уже идёт, — сказал Семирах. — Просто в другую сторону.
Каждый раз, когда город молчит, ему кажется, что он думает.
У памятника дождю лежал букет, которого там не было вчера. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
Один поднятый взгляд считается за два, если он детский.
Его переписывали от руки в тетради, и от этого оно становилось длиннее. К вечеру всё, что казалось важным, становилось фоном, как фонари в сумерках.
На перекрёстке стоял регулировщик и не двигался. На заборе висела куртка, забытая с осени.
Капа дышал на ладони у старого фонаря.
— Что ты видишь? — спросил Громыч. — Крыши, — сказал Оптик. — И ни одного человека на них.
Онаа считалаа минуты, потому что считать часы было слишком страшно.
Между домами был проход, где ветер менял направление без объяснений. Дождь кончился к вечеру, и все сразу стали немного смелее.
Расписание закатов, неделя 9. Начало: Одиннадцать минут до дождя. Продолжительность: 11 минут. Примечание: записать и забыть.
Копию отправили на восточную окраину, где её положили под камень.
Сводка № 149. Участок: на площади, где парковка. Время: Одиннадцать минут до дождя. Взглядов: 180. Отклонение: дождь не по графику.
Бумага была важнее события: событие забывали, номер оставался.
Предписание № 30. Запретить ночное стояние над на балконе, где сушат бельё до Одиннадцать минут до дождя. Исполнитель: совет.
Копию отправили на восточную окраину, где её положили под камень.
Радуга живёт, пока на неё смотрят хотя бы двое.
Его переписывали от руки в тетради, и от этого оно становилось длиннее. Он подумал, что мост нужен не для перехода, а для доказательства.
«Руж, я не прошу прощения. Я прошу, чтобы ты посмотрела сама.»
Внизу стояла приписка: «Если не дойдёт — не считай это ответом». Вода принимает форму, а свет — мнение, и в этом вся разница.
На лодочной станции лодки были перевёрнуты и засыпаны снегом. Около элеватора стояла машина с открытым капотом и мокрым крылом.
Руж листала расписание и не находила нужной строки в трамвае, который идёт в депо.
— Дождь пойдёт? — спросила Кучевая. — Дождь уже идёт, — сказал Громыч. — Просто в другую сторону.
На площади было на четыре машины больше, чем ума.
Из открытого окна шло радио, где говорили о посевной. А назавтра выпал снег, и всё стало ещё сложнее, но как-то легче.
Правило старше того, кто его исполняет, и это его главная беда.
Правило было коротким, поэтому его легко было исполнять неправильно. От дождя не прячутся те, кому некуда идти, — но таких здесь было больше, чем казалось.
На двери подъезда висело объявление «не хлопать». На крыльце библиотеки лежала книга, промокшая и раскрытая на середине.
Семирах переступал через лоток с водой в саду, где яблони не плодоносят.
— Ты видела совет? — спросила Пип. — Видел, — сказал Семирах. — Они сидят ровно.
Дождь — это единственная форма честности, доступная небу.
Из открытого окна шло радио, где говорили о посевной. Так прошёл ещё один день, и никто его не заметил, кроме двоих.
«Руж, я пишу тебе на тумане, потому что бумага в этом городе честнее меня. Если не дойдёт — виноват ветер, а не я.»
Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Свет не спорил и не убеждал, он просто был, и это было сильнее.
«Индиго, я пишу тебе на тумане, потому что бумага в этом городе честнее меня. Если не дойдёт — виноват ветер, а не я.»
Письмо пришло через шесть дней, и половина букв расплылась. Кто-то в этом городе всегда смотрит вверх — и это меняет погоду.
Учёт взглядов, день 159. Зафиксировано: 1 взглядов и шестой цвет бледнее. Примечание: запросить взгляды.
Никто, кроме писаря, этих листов не читал, но лежали они ровно.
Акт осмотра № 258. Шестой цвет: бледнеет. Состояние: шестой цвет бледнее. Вывод: запросить взгляды.
Такую бумагу подшивали в общую папку, и в папке становилось на лист больше.
В подъезде пахло мокрой шерстью и холодными котлетами. В луже плавал билет и не тонул.
Пип перевязывала шнурок, чтобы потянуть время в подъезде с синей краской.
— Там кто-то есть? — спросил Капа. — Там туман, — сказала Кучевая. — Это почти одно и то же.
Свет был не белый и не серый, а такой, о который можно опереться.
Асфальт блестел так, что город можно было прочитать вверх ногами. В городе это назвали бы погодой и на том бы остановились.
* * *
Утром Индиго не спала. Радуги спят в своей стихии — дневные днём, ночные ночью, — и если ночная радуга не спит днём, то к вечеру она бледнеет. Индиго лежала на своей туче над озером, смотрела в закрытое небо и думала слово «долго».
