Аптека на углу

Даша записала и это.

Уже в дверях она обернулась:

— Скажите, а в девяносто восьмом у вас тоже было пятеро?

— В девяносто восьмом у меня было шесть, — сказал Виталий Егорович. — Шесть, в ноябре, за три недели, и все шестеро — из одного дома, того, что с лифтом не работает. Тогда у меня, между прочим, книгу забрали на неделю, и это единственный раз за двадцать лет, когда у меня кто-то что-то спрашивал, кроме родни. Вернули потом без единого слова. Вот и весь детектив, как ты его называешь.

Утром Даша не пошла в поликлинику и не пошла к Христофорову: она пошла в свой подвал и пересчитала.

В надписи, сделанной на верхней пачке, стояло: «Христофоров И. И., 1140–1160». Двадцать один номер. Двадцать один бланк, вынутый из одной книжки, и это не рецепты для пяти человек, а рецепты для двадцати одного: разница, которую в аптеке не видят, потому что в аптеке видят только то, что принесли.

Пять из них она держала в руках. Один — тот, что с её отчимом, — лежал отдельно. Пятнадцать гуляли где-то в городе.

Она поднялась в зал, открыла компьютер и стала смотреть, по каким рецептам им приносили заказы в прошлом и позапрошлом году. Касса хранила всё: дату, номер чека, наименование. Не хранила она только одного — номера бланка, потому что в аптеке номер бланка не вводят.

И тогда Даша сделала то, до чего додумалась бы неделю назад и чего не сделала бы никогда, если бы не печка: она позвонила в районную поликлинику и спросила, как у них учитываются бланки строгой отчётности.

Ей ответили то, что она и ждала: книжки бланков хранятся у старшей медсестры, выдаются врачам под запись в журнале, корешки остаются в книжке, а книжка после использования сдаётся в регистратуру.

— А можно узнать по номерам, кому выдавали? — спросила она.

— Можно, — сказали ей. — Только это не телефонный разговор, приходите.

Она пришла в обед и просидела в регистратуре два часа, разглядывая журнал выдачи.

Книжка с номерами 1101–1180 была выдана в ноябре прошлого года врачу Христофорову И. И. под подпись. Двадцать девятого ноября он сдал её обратно — точнее, её сдала санитарка Зоя Дмитриевна, которая за ним ходила, и напротив сдачи стояла подпись: «З. Д. Кузьмичёва».

В книжке не хватало двадцати одного корешка. В журнале это отмечено не было.

Даша поехала к Христофорову.

Он жил на Первомайской, в доме со старым палисадом, и в доме было тепло и очень чисто. Зоя Дмитриевна, женщина лет шестидесяти, в халате и в шерстяных носках, впустила её без удивления, будто к ней ходили каждый день, и провела в комнату, где на кровати лежал Иван Ильич Христофоров.

Он лежал на спине, повёрнутый к окну. У него работала левая рука и глаза; он смотрел на Дашу долго и внимательно, и в этом взгляде не было ни мысли, ни привета — он просто смотрел, как смотрят на предметы.

— Он всё понимает, — сказала Зоя Дмитриевна. — Только сказать не может. И если что-то не так, он сердится: начинает в стену стучать.

Даша присела у кровати и достала из сумки пять рецептов.

Она не показывала их старику — она просто держала их в руках, чтобы Зоя Дмитриевна увидела зелёную сетку, и увидела сразу, и поняла, что ей не отвертеться.

— Скажите, — спросила Даша, — эти бланки он подписывал?

Зоя Дмитриевна стояла, держа в руках полотенце, и смотрела не на рецепты, а на Дашу.

— Ты, — сказала она, — Дашка, что ли? Из аптеки на углу.

— Из аптеки.

— Так вот, — сказала санитарка, — я тебе скажу, как было, но ты меня потом не трогай. Бланки ему носил не я. Я их только сдавала: собрала, что в кабинете лежало, и увезла, как велели. Носил их твой отец. Твой, — повторила она, потому что Даша дёрнулась. — Аркадий. Он приезжал раз в месяц, забирал пачку и привозил в конверте бумажки, чтобы Иван Ильич подписывал. Иван Ильич в то время уже плохо видел, и он подписывал всё, что ему подкладывали, потому что ему говорили: «это ваши больные».

Даша сидела на стуле, и в комнате было слышно, как за окном где-то очень далеко, за домами, идёт электричка.

— А потом он перестал подписывать, — сказала Зоя Дмитриевна. — В ноябре. Мы тогда к нему приехали, врача ждали, и он уже вот такой лежал. А бланки к тому времени все разошлись.

— Все двадцать один?

— Все двадцать один, — сказала санитарка. — Шесть он подписал, когда ещё подписывал. А остальные дописывали уже сами.

В этом месте Даша вынула из сумки лупу — обычную аптечную лупу, которой они проверяли накладные, — и посмотрела на все пять рецептов по очереди.

Почерк был один и тот же. Одна рука, один наклон, одно перо.

И в каждом рецепте, в самой середине, стояла лишняя запятая: не после слова, а внутри него, между двумя согласными, — так, как её может поставить только тот, кто переписывает чужой текст, а не тот, кто пишет сам.

Лишняя запятая была и в рецепте, выписанном на Тихонова.

Клавдия Ивановна Игнатьева жила на втором этаже дома с балясинами на балконах, в квартире, где в зале на стене была нарисована роза — её рисовал муж в восьмидесятые, — и где Обойный клей держался только потому, что обои были не обои, а краска по штукатурке.

Даша поднималась туда за тонометром.

В аптеке на углу было три тонометра, и два из них всегда ходили по рукам: их давали старикам «на время», потому что аппарат — вещь дорогая, а давление — вещь ежедневная. Записывали это в отдельную тетрадь, где вместо расписки стоял крестик: кто не умел подписаться, ставил крестик, и это в аптеке считалось нормальной бумагой.

За Клавдией Ивановной тонометр числился с ноября.

Дверь открыла девушка лет двадцати четырёх, в бежевой, не здешней куртке, с телефоном в руке.

— Вы из поликлиники? — спросила она.

— Я из аптеки. За тонометром.

Девушка посмотрела на неё внимательнее и отступила в сторону.

— Проходите. Оля.

— Королёва. Даша.

— Я знаю, кто вы, — сказала Оля. — Бабушка вас называла «наша девочка». Она у вас в ноябре была, и вы ей дали таблетки в долг, и она потом месяц ходила, потому что стыдно было. Она мне это по телефону рассказывала два раза.

В квартире пахло так, как пахнет там, где месяц не открывают форточку: пылью, сухим и чем-то ещё, что Даша определила сразу, потому что нюх у неё был рабочий: застарелый запах валерианового настоя.

Роза на стене была на месте. Она была написана жёсткой рукой, из тех, кто не умеет писать красками, и потому держалась на стене как нарисованный цветок в учебнике ботаники: стебель, два листа, пять лепестков, всё правильно и ничего похожего.

— Я приехала на девятый день, — сказала Оля. — Думала — на неделю. Сижу второй месяц.

— А кто же вас... — Даша запнулась, — хорон...

— Пособие. Выражение такое: пособие на погребение. — Оля вынула из шкафа папку с бумагами, и Даша увидела, что у неё в папке всё на месте: скоросшиватель, вкладыши с файлами, разделитель с надписью от руки, — потому что не бывает человека, который приезжает на похороны бабушки с папкой, а потом уезжает, не разобрав папку. — Я работаю в МФЦ. Я эту процедуру знаю лучше, чем свою жизнь. Мне позвонили из собеса на второй день, потому что в собесе есть база и потому что я у них в базе как родственница, и сказали: не надо никуда ходить, приедет человек, всё оформит, подпишите тут и тут.

— И приехал?

— Приехал человек, — сказала Оля равнодушно. — Женщина, лет пятидесяти, я не разглядела. Она была в дождевике и в капюшоне, и я тогда решила, что она ехала с кладбища, потому что в тот день дождило. Она мне разложила бумаги на столе и показала пальцем, где подписать, и сказала, что сама всё отнесёт, потому что ей всё равно туда ехать. Я подписала не читая, потому что у меня в тот день было: девять звонков, крышка, памятник и тётя Люда, которая в очереди на кладбище стояла и всё время хотела чаю.

— Что было за бумаги?

— Заявление, — сказала Оля, — доверенность на оформление и согласие. Три бумаги. Я, дура, даже не спросила фамилию: там же внизу подпись, и паспорт она показывала не мне, а как-то так, вбок.

— Подпись помните?

— Нет. — Оля посмотрела на Дашу. — Я работаю в МФЦ, я вижу по сто подписей в день. Это как лица в метро.

Даша достала свою тетрадь.

— Оля, я буду спрашивать неприятные вещи. Можно?

— Спрашивайте. Мне, по-хорошему, только этого и надо, чтобы кто-нибудь спрашивал. Я тут две недели сижу и понимаю, что бабушка умерла как-то... — она поискала слово и не нашла, — ...без бумаг.

— Как она умерла?

— Двадцатого января, ночью, дома. Соседка утром пошла за хлебом, стучала, потом вызвала. Врач написал: «сердечная недостаточность, дома, до приезда скорой». У неё в кармане халата лежал листок: столбик чисел и слово «четыре».

— Это вы нашли?

— Это тот дядька из ритуалки на бумагу переписал, когда одевал. — Оля поморщилась. — Он такой, ему нравится разговаривать.

— А кто ей колол?

— Капли я привезла, — сказала Оля. — Точнее, не я. Бабушка говорила, что к ней заходит женщина, внучка Галя.

Даша подняла глаза.

— Внучка?

— Да. — Оля усмехнулась. — Я сначала думала — бабушка путает. Она меня иногда называла Олей, а иногда Олькой, и разницы между мной и мной она уже не чувствовала, знаете, как это бывает. Но «Внучка Галя» — это она говорила точно и всегда одинаково: приходит и приносит. У неё в тетрадке, где она всё записывала, Галя стоит три раза.

— Где тетрадка?

— Здесь. — Оля пошла на кухню и вернулась с тонкой школьной тетрадкой в клетку, на которой в верхнем правом углу было написано «Игнатьева 3 кл.». — Её мама, то есть бабушкина дочь, то есть моя мать, заставляла писать: кто пришёл, что принёс, сколько денег. Чтобы было потом чем отвечать, если что-то пропадёт. У нас в семье так: сначала бумага, потом человек.

Даша открыла тетрадку.

Записи были как у всех стариков, которые учились в три класса и потом всю жизнь работали руками: буквы с наклоном, цифры ровные, потому что цифры пишут по счёту, а буквы — по памяти.

«4 янв. Гриша-слесарь, вода горячая 2 ч.» «6 янв. Ольга приед.» «9 янв. Внучка Галя, капли, 500 р., хлеб, и продухты» «12 янв. Внучка Галя, ставила уколы, 200 р.» «13 янв. Соседка Валя. Огурцы.» «15 янв. Внучка Галя, ставила уколы, больше ничего не принесла» «18 янв. Валя. Болит голова».

Даша прочитала всё это дважды и на третий раз почувствовала, как у неё в затылке, справа, начинает тянуть, знакомо и тошно, — и сразу посмотрела на окно: за окном стоял серый, ровный, с утра пошедший дождь.

— Она уколы ставила, — сказала Даша.

— Ставила, — согласилась Оля. — Бабушка вообще-то ходила в поликлинику, у нас два раза в год приходят на дом, но она говорила, что эта лучше: пришла, уколола и ушла, а в поликлинику надо записываться за месяц.

— Как она выглядела?

— Я её видела один раз, в дверях, из кухни. Не разглядела лица, там капюшон был и мокро было на всём. Могу сказать только странное, — Оля задумалась. — Она не разулась. У нас внизу в подъезде грязи по колено, все снимают сапоги, потому что полы деревянные, а она не сняла, просто вытерла и пошла. Так делают не гости, так делают те, кто приходит по работе и на пять минут.

— Ещё?

— Ещё сумку держала на весу, — сказала Оля, и показала, как: рука согнута, локоть прижат. — Так я ношу фотографии, когда мне надо донести их без заломов. И пахло от неё, — Оля вдруг поморщилась, — не духами и не больницей, а как у нас в процедурном пахнет: спиртом и нашатырём, и ещё чем-то, что я не знаю, как назвать. Мне это было противно, потому что бабушка запах спирта не выносила.

— А дышала она как?

Оля удивилась вопросу и опять задумалась.

— Знаете, — сказала она наконец, — она дышала так, как будто считала. Носом, ровно, и на выдохе чуть задерживалась. Как будто внутри у неё шло число.

Даша записала это в тетрадь слово в слово, а потом задала последний, главный вопрос:

— Клавдия Ивановна сама её в квартиру пускала? Ей было за кого взяться?

— Она её называла внучкой, — повторила Оля. — То есть за неё взяться было нечем: у бабушки одна внучка, и это я.

Потом Оля отдала ей и тетрадку, и тонометр, и даже предложила забрать валерианку из кухонного шкафчика, потому что забирать из чужой квартиры лекарства — это, кажется, было единственное, что Даша делала там как аптека.

— Бабушкина бумажка с зелёной сеткой у меня ушла, — сказала она в дверях, будто вспомнив. — Рецепт. Он лежал в кухонном столе, под скатертью. Та женщина, которая оформляла пособие, при мне его взяла и сказала, что отнесёт в поликлинику: чтобы карту закрыли и чтобы нам потом не ходить.

— И вы отдали.

— Я отдала. — Оля смотрела ей в лицо спокойно, без вины. — Я, по-вашему, должна была подумать, что бумажка с давлением — это улика? Даша, у нас в стране, чтобы бумажка стала уликой, надо, чтобы человек сначала умер, а потом уже нашёлся тот, кто её читает.

Даша спустилась по лестнице, где на первом этаже был магазин «Птица», и там, из дверей, пахло курицей и опилками, и пошла домой, держа под курткой тонометр, а в сумке — школьную тетрадку в клетку на двенадцать листов.

Она не знала ещё ни про 1998 год, ни про то, что записи в клетку — это то же самое, что её собственная тетрадь отпуска, и что вся эта история в городе держалась ровно на одном: кто-то должен был за кого-то писать.

Поликлиника помещалась в бывшем райкоме — здание с широкой лестницей и колоннами по фасаду, из-за которых весь город называл его «белым домом», хотя белым он был только в мае.

Внутри пахло хлоркой и мокрыми бахилами. Бахилы продавали в гардеробе, голубые, по пять рублей, и объявление об этом было написано от руки, с двумя ошибками, которые Даша всякий раз читала, поднимаясь по лестнице: «бахилы обязательны, у кого нет — преобрести в гардеробе».

Старшую медицинскую сестру звали Тамара Ильинична, и она сидела не в кабинете, а в нише за регистратурой, между двумя шкафами, где лежали папки, бланки и препараты строгой отчётности, которые в этой поликлинике почему-то называли «важные бумажки».

Даша вошла к ней с той же нехитрой уловкой, с какой в такие места входят все: она принесла сверку.

— Тамара Ильинична, здравствуйте. Аптека на углу, Королёва. Нам надо сойтись по льготным рецептам за сентябрь — ноябрь: у нас по книжке двадцать один бланк, и мы должны понимать, по каким назначениям.

— Должны, — согласилась Тамара Ильинична и без всякого интереса вынула из шкафа сшитую тетрадь в коленкоровой обложке. — Только сойтись у нас не получится, потому что у нас считается количество, а не назначения. Назначения — это карта, а карту тебе никто не даст, потому что карта — это врачебная тайна, и за неё меня с работы снимут быстрее, чем за недостачу бланков.

— Покажите хотя бы количество.

— Количество — пожалуйста. — Она открыла журнал на середине и развернула его к Даше, и Даша увидела те самые графы, которые помнила по училищу: дата, номер с какого, номер по какой, количество, кому выдано, подпись получателя.

Двадцать один бланк

Журнал учёта бланков строгой отчётности был в этой поликлинике единственной бумагой, которую заполняли без сокращений, потому что за бланки спрашивали сверху, а за людей — нет.

Даша нашла строку почти сразу, потому что номер был знаком ей наизусть, как телефон.

Третье сентября: с 1140 по 1160, двадцать один бланк. Получила: Кузьмичёва З. Д.

— Это санитарка, — сказала Тамара Ильинична, даже не заглядывая. — Зоя Дмитриевна, из физиотерапии. Она за бланками ходит, она же их и сдаёт: у неё доступ, потому что у неё нет ни диплома, ни должности, а значит, ей можно доверять.

— Почему ей можно доверять?

— Потому что она не может выписать ни одного рецепта, — сказала Тамара Ильинична. — Бланк — это бумага. Кто её заполняет, тот и есть врач. Санитарка бланк может только донести.

Даша смотрела на строку и думала о том, что донести — это в аккурат то, что в этой истории делают все: носят бумажки от одного человека к другому и не считают это делом.

— А испорченные у вас есть?

— Есть. — Тамара Ильинична перелистнула две страницы вперёд. — У нас испорченный бланк — это событие. Мы его не выбрасываем, мы его подкалываем и пишем: испорчен, погашен, подпись.

В графе «испорчено и погашено» за те месяцы стояло три номера: 1145, 1151, 1157.

— Почему испорчены?

— Потому что человек — не машина. — Тамара Ильинична пожала плечами. — У нас за год двести с лишним испорченных. Врач пишет, рука дрогнула, он берёт новый. Или пациент помер, пока рецепт писали, — это тоже бывает, и это тоже «испорчен».

Даша переписала себе три номера и строку про Кузьмичёву, а потом спросила то, что в таких разговорах спрашивают наугад, вслепую, надеясь, что человек проговорится:

— А если бланк заполнен не тем, кто в нём написан?

— Это не ко мне, — сказала Тамара Ильинична ровно, как по инструкции. — Это к врачу, который подписал. И это, Королёва, называется не «заполнен не тем», а «подделка», и это уже не наша епархия, это епархия милиции, а милиция у нас, ты знаешь, где.

— Знаю.

— Вот и хорошо, что знаешь. — Тамара Ильинична задвинула журнал в шкаф и посмотрела на неё в упор, впервые за весь разговор по-человечески. — Погоди-ка. Королёва... Это ты в аптеке на углу работаешь? Танина дочка?

— Я.

— А. — Она помолчала. — Мать у тебя была аккуратная. Я тебе так скажу: у нас в районе тридцать аптек, и в двадцать из них в тетради пишут, а в десяти не пишут вообще ничего. Твоя мать писала так, что её тетради потом сверяли как ведомость.

— Сверяли? Кто?

— Да кто угодно, кто потом деньги считает. — Тамара Ильинична махнула рукой. — У нас тут каждые пять лет комиссия, и комиссия, между прочим, всегда просит не карты, а журналы. Потому что журнал — это документ, а карта — это история болезни, и попробуй её прочти, там почерк у половины врачей как у студента.

Даша уже застёгивала сумку, когда Тамара Ильинична сказала ей в спину:

— А ты у нас, я вижу, на учёте.

Даша обернулась.

— На каком учёте?

— Да не пугайся ты. — Тамара Ильинична улыбнулась одними губами. — В двадцать первом году я тебе справку для училища подписывала. Мне тогда врач сказал: у неё отметка невролога. У тебя в карте «мигрень с аурой» написано, и не надо на меня так смотреть, я в журнал смотрю, а не в душу. Я к тому, что у нас тут про всех всё написано, и если ты в этом городе что-нибудь скажешь, то это не ты скажешь, а про тебя потом напишут.

Физиотерапия была на первом этаже, за углом, и Зоя Дмитриевна Кузьмичёва мыла там пол, потому что в одиннадцать у неё кончался приём, а в половине двенадцатого должна была прийти комиссия из области.

Ей было пятьдесят пять. Она была в синем халате поверх вязаного жилета, и у неё на поясе висела связка ключей от всех кабинетов этажа — то, что в поликлинике называют «полный доступ».

— Королёва? — сказала она, не прекращая мыть. — За тонометром пришла? Он за Игнатьевой числился, я знаю, я вам тетрадку сама приносила.

— Зоя Дмитриевна, вы получали бланки третьего сентября. Двадцать один, с тысяча сто сорокового по тысяча сто шестидесятый.

Швабра остановилась.

— Я бланки ношу, — сказала Зоя Дмитриевна. — Я их ношу с девяносто восьмого года, я их получаю под подпись и сдаю под подпись, и это единственное, что я в этой поликлинике делаю чисто, потому что за них сажают.

— Их заполняет врач.

— Их подписывает врач. — Зоя Дмитриевна прислонила швабру к батарее. — А заполняет тот, у кого руки свободны. Ты что, правда думаешь, что Христофоров Иван Иванович в свои восемьдесят шесть лет вставал ночью и писал вам рецепты?

— Он же не восемьдесят шесть, ему... — Даша запнулась, потому что посчитать оказалось нечего: она не знала, сколько лет врачу Христофорову, и поняла это впервые за шесть лет работы.

— Ему семьдесят девять, — сказала Зоя Дмитриевна. — Это последний год, когда он ещё подписывает. У него рука не своя. Он подписывает всё, что ему положат под левую руку, потому что левая у него ничего не чувствует, а правая держит ручку.

— Кто ему кладёт?

— Кто ходит. — Зоя Дмитриевна подняла швабру и опять начала мыть, сдвигаясь к окну, и от неё шёл запах спирта и хлорки, и Даша стояла и держала в руке тетрадь и слышала, как в коридоре кто-то стучит молоточком по лбу и говорит: «выдохните, не напрягайтесь».

— Я туда не хожу, — сказала Зоя Дмитриевна в спину. — У Христофорова бывают те, у кого ноги ходят. У меня ноги.

Даша шла к выходу и в дверях гардероба всё-таки спросила у неё последнее, потому что так спрашивают в провинциальном городе: не то, что надо знать, а то, о чём знают все.

— Зоя Дмитриевна, а кто из поликлиники ходит по домам с уколами?

— Из поликлиники никто, — сказала Зоя Дмитриевна. — Из поликлиники у нас на дома ходят по звонку, и записывают в журнал, и у них за это оклад. А уколы по домам у нас с восемьдесят девятого ходит одна, и она делает это сама, потому что ей бабки платят рублями, а она их кормит. Ты её знаешь. Она у вас в аптеке за бумажками стоит чаще, чем у нас в процедурном.

Дом номер девять по Советской был построен в семьдесят девятом, и лифт в нём не работал никогда, потому что его не доделали при сдаче: шахта есть, кабина есть, а пусковой не подписали.

К двери кабины была приварена железная полоса, к полосе — замок, а в шахте, если открыть решётку со двора, лежала картошка: две семьи ссыпали туда урожай, потому что в шахте не сыро и мыши туда не ходят.

Дом был пятиэтажный, в пять подъездов, и в нём жило сто восемьдесят четыре человека, что для их квартала означало: полтора.

Даша пришла туда в понедельник, с утра, с двумя делами: к Заславской — померить давление, к Палий — принести капли, которые та заказывала ещё в четверг.

И с третьим делом, про которое не говорила даже себе.

Старшей по дому была Надежда Власьевна Кулик, семьдесят один год, женщина, у которой на поясе висели ключи от подвала, от чердака и от щитка, а в руках — амбарная тетрадь в дерматиновом переплёте, купленная, судя по цене на обороте, в восемьдесят седьмом году.

Надежда Власьевна сидела на лавочке у первого подъезда, потому что с восьми до десяти она «держала дом»: смотрела, кто идёт с сумками, кто с собакой, кто пьяный, и говорила об этом вслух всем, кто готов слушать.

— Аптечная? — сказала она вместо здравствуйте. — К Заславской? Она у нас с утра не ест, у неё давление и она от еды отказывается, но ты ей скажи: не поешь — не поедешь.

— Скажу. — Даша села на лавочку. — Надежда Власьевна, у вас тетрадь по дому?

— А как же. — Старуха открыла переплёт с гордостью, с какой не показывают ни документы, ни грамоты, потому что грамоты дают всем, а тетрадь по дому бывает у одной. — Вот подъезд первый: квартиры, кто живёт, кто одинокий, у кого телефон, у кого собака. Вот второй. Вот я писала, кто умер, у меня за тридцать лет все написаны, я никого не забыла, у меня вот здесь в уголке год стоит.

Тетрадь была устроена разумно, и Даша, которая за свои двадцать один год видела много тетрадей, поняла это сразу: слева — фамилии, справа — то, что о человеке надо знать, чтобы не потерять его из виду.

Против каждой фамилии в графе «одинокие» стояла буква «о». Против умерших — буква «в», и у неё было своё значение: «выбыл».

— А это что? — Даша показала на шесть букв «в», стоящих на пяти листах подряд, между записями за девяносто восьмой и за девяносто девятый год.

Надежда Власьевна посмотрела на страницу и вдруг стала серьёзной, как становятся серьёзными люди, у которых в голове всё повернулось на своё место, и место это — нехорошее.

— Это девяносто восьмой, — сказала она. — Шесть человек, за три недели, в одном доме. Ты, девка, слышала про такое?

— Слышала.

— Все спрашивают и никто не верит. — Она перевернула лист своими крепкими, с коротко подстриженными ногтями пальцами. — Бабенко Полина Львовна, второй этаж, у неё ещё сестра в Миассе живёт. Дедов Степан Фёдорович, первый, у него сын в армии был тогда, а теперь в Тюмени, звонит на Пасху. Кулик — это родня мужа, Клавдия Кулик, четвёртый подъезд, первый этаж. Мазова Нина, третий подъезд. Ильина Тамара, третий подъезд, кв. шесть — она мне двоюродная. И Терентьев Иван Пахомович, он у нас в войну был на флоте, у него медали в коробке из-под конфет.

— Все шестеро в одном подъезде?

— В двух, но на первых этажах. — Надежда Власьевна посмотрела на Дашу в упор. — Ты умная, я вижу, что ты умная, ты вот на что посмотри: у нас в доме лежачих тогда было девять, и умерли именно те, которые на первых этажах. Потому что на первые этажи ходят. На пятый не ходят, у нас лифт не работает.

Даша вынула свою тетрадь.

— Надежда Власьевна, а кто к ним ходил?

— Ходила женщина. — Старуха сложила руки на тетради. — Молодая, лет тридцати, в плаще сером, с сумкой. Я её пускала в подъезд двадцать раз и ни разу не спросила фамилию, и ты меня за это не суди, потому что тогда у нас в подъезде не было ни одного здорового человека, а она ставила уколы и по ночам прибегала.