Аптека на углу

— Я, — сказала Наташа Ляпина. — Я оформляю. Двадцать лет оформляю, потому что когда человек умирает один, то бумаги оформляет тот, кто его обмыл, а обмываю его я. Я подписываю заявления вместо родни, которую не найти, и в собесе меня знают и не задают вопросов, потому что если бы я этого не делала, у нас бы в собесе лежало тридцать непогребённых.

Даша сидела и держала в руках чашку, которая стала холодной.

— А почему справки оформлены как от соцработника?

— Потому что мою должность так пишут в бланке, — сказала Наташа. — У них в форме нет графы «медсестра процедурного кабинета, которая бегает по домам». У них есть графа «социальный работник». Я двадцать лет стою в этой графе, и это в собесе никого, кроме тебя, не смущает.

Она встала и пошла на кухню, и там зашумела вода, и Даша осталась одна в зале, с сумкой на столе, с открытой тетрадью на сто сорок фамилий и с чувством, от которого ей потом было хуже всего: она сидела в квартире единственного человека в этом городе, который делал хоть что-нибудь, и держала в руках доказательство того, что этот человек делал.

Наташа вернулась с чайником и налила ей ещё, и сказала спокойно, будто они говорили о погоде:

— Пей. И слушай: рецепты я ношу. Двадцать лет ношу, тридцать фамилий, иногда двадцать. Ты их отпускаешь, я колю, старики живут. Если ты сейчас пойдёшь и напишешь на меня куда надо, то ты ничего не докажешь, потому что я не подделала ни одной буквы, а бумажки после похорон уходят в собес и живут там годами, а я останусь и буду ходить. А если ты пойдёшь и закроешь аптеку, то у нас в квартале через неделю исчезнет корвалол и я не знаю, что тогда будет.

Даша встала и взяла свою сумку.

— Я вас не сдаю, — сказала она. — Я ищу завод.

— Завод, — сказала Наташа, и это вышло у неё без злобы, с усталой, тёмной, окончательной тоской. — Ты ищи. Завод в области. У нас тут не завод, у нас тут аптека на углу и четыре бабки, и мы тут все виноваты ровно настолько, насколько виновата бумага.

На третьем этаже Даша разошлась с мальчиком лет двенадцати, у которого в руках было два пакета: в одном молоко и хлеб, в другом картошка из шахты.

— Тёте Наташе? — спросил он, потому что в этом подъезде так спрашивали всех, кто поднимался выше третьего.

— Ей.

— Она велела Тимофееву отнести, — мальчик кивнул вверх. — Он на пятом. Я за рубль ношу.

Даша вышла на улицу, где пахло дымом и оттепелью, и подумала, что в этом городе, если начать считать, кто кому что носит, то считать придётся до конца, а конца тут нет.

Через мост Даша шла пешком и на середине его остановилась, не потому что засмотрелась на реку — река в марте была цвета мокрого асфальта и никакого удовольствия не доставляла, — а потому что в правом глазу, сбоку, начало расти дрожащее пятно.

Пятно было не чёрное, а светящееся, как будто она смотрела на мир сквозь край стакана с водой. Оно росло, изгибалось, у него были зубчатые края, и оно двигалось: в таких случаях у людей бывает полчаса, и Даша эти полчаса знала наизусть.

Она села на лавку у автобусной остановки, где всегда сидели двое с работы и один с бутылкой, закрыла глаз рукой, посчитала до двухсот, потом открыла и посмотрела на дерево.

Дерево было как дерево. Асфальт под ногами был на месте. Но по левой стороне всё, что было дальше десяти шагов, сделалось маленьким и отодвинулось, как отодвигается в театре декорация, когда задник уезжает вместе с домами.

Она вынула из сумки блистер и отломила от одной таблетки половину.

Таблетки были покупные, не наши, и стоили столько, сколько стоит в этом городе половина продуктовой недели одинокого человека, поэтому Даша пила их не по три штуки, как пишут в инструкции, а по половине, и в тетради у неё против каждого приступа стояло в скобках: «пол».

Она подождала на лавке минут двадцать, пока задник вернётся на место. Потом встала и пошла дальше, на Старо-Заводскую, потому что бумага важнее глаз: за пятно в глазу никто не отвечает, а за рецепт отвечают рукой.

Клара Фёдоровна Панкратова жила на Старо-Заводской в доме с палисадом, в котором уже второй год торчали сухие стебли от подсолнухов — она оставляла их на зиму для свиристелей, и свиристели прилетали, и она про это рассказывала каждому, кто приходил.

Восемьдесят четыре года. Тридцать лет в поликлинике: сначала фельдшером на участке, потом старшей медсестрой — то есть человеком, у которого под ключом лежали бланки.

Даша принесла чай в пакетиках и зефир, потому что в аптеке на углу все знают, с чем к старикам ходят: не с коньяком и не с апельсинами, а с чаем, который у них кончился.

— Пришла, — сказала Клара Фёдоровна, отпирая. — Ну и хорошо. Я думала, ты придёшь раньше.

— Почему раньше?

— Потому что в феврале в зале у вас умерло двое, а ты человек с тетрадкой. — Она поставила чайник и села напротив, положив руки на стол, как кладут их люди, привыкшие держать руки поверх бумаг. — Спрашивай.

— Про девяносто восьмой, — сказала Даша.

Клара Фёдоровна кивнула, будто ждала именно этого, и стала рассказывать так, как рассказывают то, что тридцать лет лежало непрочитанным.

— В девяносто восьмом в городе умерло шесть человек, — сказала она. — Не за год. За три недели, в ноябре. Все шестеро — из одного дома, того, что на Советской, где лифт не работает с самого начала, потому что его не доделали. Дед, две бабки, ещё дед, ещё бабка и женщина, которая была младше всех и у которой я, между прочим, роды принимала. Я это помню точно, потому что я тогда впервые в жизни села и выписала их всех на лист.

— Почему на лист?

— Потому что у них у всех была одна и та же история: давление, укол, стало хуже, к утру нет человека. — Клара Фёдоровна посмотрела на неё. — Тебе доказывать не надо, ты фармацевт. Я тебе скажу как есть: у нас тогда сложилось впечатление. Слово «впечатление» я помню, потому что я его потом в акте написала и мне за это слово сделали замечание.

— Кто сделал?

— Неважно кто. Заведующая сказала: пиши «по факту», не пиши «впечатление». По факту было шесть смертей в пожилом возрасте в ноябре, и по факту у нас в ноябре всегда смертность выше, потому что давление и гололёд. Всё сходилось. Всё всегда сходится.

— А что не сходилось?

— Дом, — сказала Клара Фёдоровна. — Дом не сходился. Шесть человек из одного подъезда — это не давление и не гололёд, это маршрут. Я тогда села и подумала: если бы я была не я, а следователь, я бы пошла и спросила: кто в этом доме ходил по квартирам с сумкой.

— И спросили?

— Меня спросить не могли, потому что я не следователь. — Клара Фёдоровна отпила чаю. — Я пошла в горздравотдел, в областном городе, в кабинет, где сидел молодой человек с усами, и я ему сказала то же, что тебе. Знаешь, что он мне ответил? Он сказал: «Клара Фёдоровна, у нас тут не Чикаго. И если каждый фельдшер будет писать по акту на каждую смерть старика от давления, у нас бумага кончится, а бумагу нам выдают по разнарядке».

— А ваша аптека?

— А при чём тут аптека, деточка? — Клара Фёдоровна усмехнулась. — Аптека — это последний, кто видел бумажку. Аптека в этой истории виновата ровно так же, как бухгалтерия в истории с недостачей: то есть первая, кого сажают, и последняя, кого спрашивают.

Даша вынула тетрадь.

— Клара Фёдоровна, а мама?

— Таня, — сказала Клара Фёдоровна, и Даша услышала, как это имя в этой комнате звучит иначе, чем в её собственной голове: не «мама», а «Таня», молодая, с большими руками, в халате, который в аптеке всегда был один и тот же. — Таню я знала сто лет. Она пришла в аптеку после училища и осталась, и у неё был самый аккуратный почерк в районе, что для фармацевта, между прочим, главное, потому что рецепт — это разборчивость.

— Что она делала в девяносто восьмом?

— Она приходила ко мне. — Клара Фёдоровна поставила чашку так, что она стукнула о блюдце. — Три раза. В статистику, где лежат справки о смерти, потому что оттуда идёт ведомость на лекарства по льготе, и по этой ведомости видно, кто умер с лекарством, а кто без. Она мне говорила: «Клара Фёдоровна, дайте посмотреть». Я говорила: «Не положено». Тогда она села вот за этот стол и сказала: «Тогда я вам продиктую, а вы подпишете, что я переписала правильно» — и переписала. Шесть фамилий, шесть дат, шесть диагнозов. Своим мелким почерком, с нажимом, знаешь, как она писала: с нажимом так, что бумага продавливалась.

Даша почувствовала, как у неё в горле стало сухо.

— И?

— И потом она пошла в аптеку и написала акт, — сказала Клара Фёдоровна. — На партию. Я своими глазами видела этот акт: два листа, от руки, в трёх местах подпись. Акт у неё не приняли, потому что не было ни одной претензии от потребителя: жаловаться надо было, пока живой, а мёртвый не жалуется, у нас про это даже врачи так говорят.

— А что с ней было потом?

— Ничего. — Клара Фёдоровна пожала плечами. — Хозяин сменился, аптеку взял твой отчим, она осталась вторым человеком, потому что лучше её никто бы не вёл тетрадь, у неё тетрадь была, как протокол. Просто с тех пор она мне два года говорила одно и то же: «Клара Фёдоровна, у нас в городе всё сходится, а я не верю». И потом перестала.

— Почему перестала?

— Потому что у неё началась жизнь, — сказала Клара Фёдоровна. — У людей сначала жизнь, а потом убеждения, а не наоборот.

Даша молчала, а потом спросила то, зачем пришла на самом деле, и тот вопрос, который она никому никогда не задавала целиком.

— Клара Фёдоровна, вы знали, что мама видела мир не так, как все?

Старуха посмотрела на неё долго.

— Ты это по себе спрашиваешь, — сказала она. — Не притворяйся.

— По себе тоже.

— Знала. — Клара Фёдоровна вынула платок и вытерла уголок глаза, и по этому движению было видно, что она делает так не из-за слёз, а из привычки, которой пятьдесят лет. — В аптеке зимой всегда горит верхний свет, четыре лампы, и я тебе скажу точно: во всей аптеке верхний свет просила гасить одна женщина за тридцать лет. Таня. Она никогда не жаловалась, она просто говорила: «Клара Фёдоровна, сегодня не надо верхнего, мне неудобно». А один раз, я помню как сейчас, она пришла ко мне и сказала: «Люди в зале делаются как из картона и далеко, и я не понимаю, что мне об этом думать».

— Что вы ей ответили?

— Я ответила то, что я и сейчас скажу: «Таня, иди к врачу, но не к нашему». Потому что наш невролог в ту пору был человек с одним диагнозом на всех: у него у всех был хондроз.

— А как она с этим жила? — спросила Даша шёпотом.

И Клара Фёдоровна ответила то, из-за чего Даша потом три ночи не спала.

— А вот как: она приходила и говорила — «пойдёмте посмотрим вместе». — Старуха произнесла это без нажима, спокойно, потому что для неё это была ежедневная практика, а не прозрение. — У неё было правило: если она видела, что кто-то дал ей не то или сказал не то, она не верила ни себе, ни ему, а шла к другому человеку и просила проверить. Сначала ко мне. Потом, когда я ушла, к своей напарнице. Она говорила: «Я не доверяю своему глазу, но я доверяю руке».

— Руке?

— Руке, которая запишет. — Клара Фёдоровна подняла свою сухую руку и пошевелила пальцами. — Вот этой. Ты знаешь, что делает фармацевт, у которого в глазу пятно? Он идёт и весит. Потому что сто граммов — это сто граммов даже тогда, когда мир уехал вдаль.

Даша ушла от неё в четвёртом часу, попросив напоследок рассказать про поликлинический процедурный кабинет девяносто восьмого года.

— Процедурный был один, — сказала Клара Фёдоровна. — На весь квартал, между регистратурой и флюорографией, и там стояло четыре кушетки и одна колба с водой. На дом ходила одна: молоденькая, потому что старшие на дома не ходили, старшие говорили «у меня ноги». Наташка.

— Какая Наташка?

— Ляпина. — Клара Фёдоровна посмотрела на неё. — Наташка Ляпина, я её сама в восемьдесят девятом принимала на работу, она пришла после курсов, маленькая такая, в белом халате с чужого плеча. Я её и в процедурный поставила, поэтому она и сейчас-то у вас.

Даша стояла уже в дверях, с сумкой на плече.

— А отчество у неё?

— Григорьевна, — сказала Клара Фёдоровна. — Наталья Григорьевна. Ты что, за шесть лет не знала, как её зовут?

Даша вышла на улицу.

На Старо-Заводской пахло дымом, потому что дымили почти все печи, и в этом дыму, ровном и общем, как дождь, она стояла и держала в руке тетрадь с записью, которую сделала час назад: «Ляпина Н. Г., соцработник, собес».

Участковый пункт помещался в первом этаже дома на Советской, в комнате, где до девяносто шестого года была колясочная: дверь с улицы, стол, два стула, сейф, фикус и на стене — график приёма, написанный от руки и уже дважды исправленный.

Сорокин принял её в четверг, после обеда, потому что до обеда у него был обход.

Он выслушал её до конца, не перебивая, и Даша оценила это как работу: она сама так слушала людей, которые приходили к ней с рецептом, написанным не тем лекарством.

Она выложила на стол всё, что у неё было, в том порядке, в котором сама это выстраивала:

тетрадь отпуска с пятью записями и пятью датами;

тетрадь приступов, где эти же даты стояли во втором столбце;

переписанные от руки номера справок собеса со слов похоронного агента;

строку из журнала учёта бланков и три номера испорченных бланков;

упаковку от ампул и ампулу из банки Заславской.

Ампулу Сорокин взял в руки и повертел, как вертят в руках вещь, которую видели сто раз и никогда не читали.

— «Эуфиллин», — сказал он. — Это что?

— Это от давления, — сказала Даша. — И от астмы. И от отёков. Это в каждой аптеке. Это у нас по льготе.

— Дальше.

— В аптеке по этой серии двадцать шесть ампул. Восемь ушли в феврале по акту оказания помощи. Остальные в подвале. У одной лежачей я нашла банку с ампулами этой же серии, и упаковку, и телефон аптеки, написанный в её тетради чужой рукой.

Сорокин отложил ампулу и сел ровно.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь ты послушаешь меня. Я тебе не буду говорить «осень, Даша», потому что мы не первый раз с тобой разговариваем за твою жизнь и ты мне не первый год не чужая. Я тебе скажу, как оно есть по бумаге. Пять человек умерли. У всех пяти есть справка о смерти, и в каждой справке написано: диагноз такой-то, смерть дома, до приезда. Это не моя бумага, это бумага врача. Ты говоришь: рецепт один и тот же. Я не могу проверить, один он или не один, потому что рецепт аптека у себя не хранит, аптека его сдаёт. Ты говоришь: пять справок собеса. Справки настоящие, в собесе не спорят. Ты говоришь: женщина. Ну, женщина.

— У меня номера поддельные.

— У тебя три номера, которые написаны «испорчено», — сказал Сорокин. — Три. И что? У меня в году двести испорченных талонов на кровь. Ты принесла мне три номера и просишь, чтобы я по ним возбудил дело.

Даша молчала.

— Вот ты сейчас подумала: я ленивый, — сказал он. — Все так думают, это нормально, я и сам бы так думал. Я тебе объясню, почему я не могу. Чтобы возбудить, мне нужен повод. Повод бывает двух видов: заявление от потерпевшего — а у меня нет ни одного, у пятерых родня приехала на похороны, подписала бумаги на пособие и уехала, — или признаки преступления, а признаки — это когда видно, что человек умер не своей смертью. А теперь скажи мне честно: по какому из пяти ты видишь, что не своей?

— Они все умерли после укола.

— Откуда ты знаешь?

— У них у всех был курс. У Пантелеева в кармане листок со столбиком чисел и слово «четыре». У Игнатьевой в тетрадке: «ставила уколы». У Заславской в банке ампулы.

— Хорошо, — сказал Сорокин. — Хорошо. Что делает укол? Укол лечит. Укол лечит давление. Бабка восемьдесят два года, у неё давление двести, ей ставят укол от давления, ей становится лучше, потом её не становится. Кто виноват?

— Тот, кто ставил.

— Докажи, что не от давления. — Он развёл руками. — Мне нужен эксперт. Эксперт стоит денег и времени, экспертизу назначают в рамках дела, а дела нет, потому что нет трупа, который бы не согласился с диагнозом, все уже в земле и никто их не поднимает. И вот с этого места, Даша, слушай меня внимательно, потому что дальше самое главное.

Он вынул из ящика лист и ручку и начал писать своей рукой, крупно, с наклоном, шевеля губами от усилия, как пишут все люди, которые пишут редко: «Объяснение».

— Я сейчас запишу всё, что ты мне сказала, — сказал он. — Я запишу, что у нас в городе пять смертей стариков, и что по ним нет ни жалоб, ни заявлений, и что родственники претензий не имеют. Я беру с твоих слов номера справок и звоню в собес при тебе, потому что при тебе — это единственный способ, чтобы ты потом мне не говорила, что я ничего не делал.

Он снял трубку, набрал — слышно было, как в трубке долго, механически звонят, — и сказал в трубку ровным, вежливым, казённым голосом:

— Собес? Сорокин, участковый. Девчонка, посмотри-ка мне заявления на пособие на погребение за декабрь — март, там заявитель должен быть один и тот же, Ляпина Наталья Григорьевна.

В трубке что-то говорили, и Даша смотрела на его лицо. Лицо у Сорокина было усталое и умное, и в этом лице ничего не менялось.

— Так, — сказал он. — А в штате у вас она есть? Не в штате. А кто у вас в районе социальные работники? Девять. Понял. Спасибо.