Аптека на углу

Маргарита Солнцева

Аптека на углу

Провинциальный детектив

Аптека на углу

Солнцева М.В.

У пятерых умерших стариков в кармане лежал один и тот же рецепт. Даша помнит, кто его приносил — и знает за собой, что её собственные глаза врут: у неё с девяти лет приступы, когда люди и вещи меняют размер, а время течёт как сироп. Поэтому она верит не глазам, а тетради, и потому ей не верит в городе никто.

Весы не врут

Аптека на углу Базарной и Советской открывалась в восемь, и первым покупателем всегда был кто-нибудь с давлением.

Даша ставила чайник, выкладывала на прилавок «корвалол» и нитроглицерин, поднимала жалюзи и до девяти часов успевала отпустить половину смены соседних бабушек — тех, у кого кончилось, тех, у кого «доктор сказал», тех, кому надо просто поговорить. Остальное время она вела тетрадь: бабка учила её так, «чтобы не забыть, кто чем тут дышит», и в тетради было всё, чего не было в компьютере, — кто взял два блистера вместо одного, кто вернул сдачу через неделю, кто приносил рецепт в грозу, кто всегда говорит «мне как обычно».

О первом из пятерых она узнала от соседки: умер Пётр Лукьянович, у которого был диабет и который каждую субботу покупал аскорбинку, «потому что внук любит». Умер во сне, в кресле, с пультом в руке — так и сказали, и это было честно: он восемьдесят четыре года жил, и сердце у него было как у всех в его возрасте.

Через трое суток Даша нашла его рецепт у себя в тетради, заложенный на нужной странице, потому что рецепты она складывала в тетрадь вместе с записями: бумажки, квитанции, накладные.

Рецепт был обычный: капли от давления, три раза в день, сорок капель, курс шесть месяцев, врач Христофоров. Даша даже помнила день: среда, дождь, у аптеки ни одного человека, женщина в дождевике вынула бумажку из сумки и сказала: «Это Лукьяновичу, бабушка попросила, он сам сейчас не ходит».

Про женщину она тоже помнила: двадцать девять, светлые брови, дождевик серо-зелёный, фраза «он сам не ходит».

Второй был Григорий Абрамович, дворник, умер на лавочке у своего подъезда; третий — Клавдия Ивановна, у которой роза на стене умерла вместе с ней. И у каждого в сумке, в кармане, в ящике кухонного стола лежал такой же сложенный вчетверо рецепт: капли от давления три раза в день, сорок капель, шесть месяцев, подпись Христофорова.

Участковый Сорокин пришёл в аптеку на четвёртый день, то есть позже, чем Даша начала бояться.

Он был грузный, приличный, и ему было неудобно, потому что женщина за прилавком — это не то место, где положено спрашивать про смерти.

— Осень, Даша, — сказал он. — Ты же сама понимаешь: люди приходят домой, ложатся и всё. У нас в год сорок дел, и ни одного убийства, и мне это нравится.

— А рецепт?

— Рецепт там был не у всех. У одного, кажется, в аптечке. У другого — в сумке. Ну принёс ему кто-то рецепт, он и купил, потом лечился или нет — это как у всех.

— У всех пятерых — один рецепт, — сказала Даша. — Один врач, одна дозировка, курс один и тот же.

Сорокин посмотрел на неё долго.

— Ты что, мне тут статистику ведёшь? — спросил он без злобы. — Дарья, у нас один врач на весь квартал. Он что, должен каждому выписать разное?

Он ушёл. Даша заперла кассу, села на табуретку, вынула тетрадь и переписала на новый лист пять дат.

Пять дат, пять дождей, пять фамилий, одна рука.

Дождь в тот вторник начался в восемь, ровно в ту минуту, когда Даша подняла жалюзи, и к девяти в зале стало темно, как в ноябре.

Отчим велел включить верхний свет — четыре длинные лампы под потолком, из которых одна всегда горела синим, потому что он покупал их по одной, в разных магазинах, и никогда не менял ту, которая ещё светит.

Первой выросла покупательница.

Это не было страхом и не было удивлением. Это было ровно то, что случалось с Дашей два раза в месяц с тех пор, как ей исполнилось девять лет, и она давно перестала этому удивляться: женщина у прилавка, минуту назад обыкновенная женщина в пуховом платке, стала увеличиваться — медленно, как тень от лампы, и не вся сразу, а по частям: сначала голова, потом рука с кошельком, и кошелёк сделался величиной с паспортный стол.

— Дарья, милая, ты чего белая? — сказала женщина голосом, который доехал до неё как из-за закрытой двери.

— Сейчас, — сказала Даша. — Зинаида Марковна, я вам сейчас отобью чек, и вы идите, не стойте.

Она отбила чек и сдала сдачу на ощупь, но касса считала сама, а кассе в такие минуты она верила больше, чем себе. Потом дошла до подсобки, держась за прилавок, потому что пол не был ровным: он поднимался к середине, как мост.

В подсобке она легла на кушетку, на которой отчим спал в инвентаризацию, отвернулась к стене, накрыла глаза мокрым полотенцем из-под крана и стала ждать.

Потолок над ней был высокий и очень далёкий, как в вокзале. Стена сделалась шершавой и огромной, как склон. В зале говорили, и голос шёл волнами: то близко, то далеко, и между словами стояли длинные вязкие паузы, которых в жизни не бывает. Часы на руке стали чужими — она чувствовала ремешок, но не чувствовала, что это её рука.

Так прошло двадцать пять минут. Потом всё начало возвращаться: сначала часы, потом стена, потом звук, потом она сама.

Даша села на кушетке, сняла полотенце и первым делом вынула из ящика гирьку в сто граммов.

Она положила её на чашку весов и подождала, пока стрелка не встанет.

Сто и есть сто. Стрелку весов двигает железо, а не глаз, и потому весам в такие минуты можно верить.

Дальше она достала из сумки тетрадь — тонкую, синюю, в двенадцать листов, купленную в областном городе, потому что в нашем таких не держат.

Тетрадь называлась «Приступы», и никакого секрета в ней не было: в аптеке её видел каждый, кто заходил в подсобку за коробками, потому что Даша не прятала её никогда. Она вообще не прятала того, что о ней и так знали все: в городе, где на четыре тысячи человек одна аптека и одна поликлиника, ничего не скроешь, кроме, пожалуй, крупных денег.

В тетради были столбцы. Дата. Начало. Сколько длилось. Что видела. Что делала.

Четырнадцатое января: девять десять — девять сорок. Всё стало далёким и мелким, как в перевёрнутом бинокле. Стены вытянулись, у пола выросли углы. Прошло после сна.

Двадцать девятое января: половина двенадцатого, двадцать минут. Голова в размере не менялась, но комната сделалась широкой и плоской, как на фотографии. Отпустило после таблетки.

Одиннадцатое февраля: дождь, оттепель, давление упало, в зале никого. Руки стали большие и не мои. Держала в руках гирьку, чтобы проверить, что будет казаться. Казалось всё, кроме гирьки.

Аптечная проверка гирькой была её собственным изобретением, и Даша не сумела бы объяснить, откуда она взялась: кажется, от бабки, которая говорила, что в аптеке есть только две вещи, на которые можно положиться, — весы и бумага, а всё остальное, включая глаза, — расходный материал.

Бабка умерла, когда Даше было двенадцать. Бабка работала в этой аптеке тридцать четыре года, принимала товар и знала наизусть, что в какой коробке, и научила внучку единственной науке, которую считала наукой: записывать. «Ты запиши, что видела, а не что подумала, — говорила она. — Подумать ты потом можешь сколько угодно, а вот что было — это надо ловить сразу, потому что оно уходит».

До девяти лет Даша думала, что так бывает со всеми. Потом она сказала матери, что тётя в зале сделалась маленькая и поэтому дала ей деньги на два блистера, а та взяла один, — и мать не испугалась, не начала щупать ей лоб и не повезла её в больницу.

Мать сказала: «И у меня так бывает. Полежи, потом поговорим».

Это «и у меня так бывает» Даша вспоминала потом всю жизнь и не понимала до самого последнего года: мать сказала так не потому, что ей было всё равно, а потому, что она знала наперед всё, что бывает дальше, — и что дальше хуже всего не приступ, а люди.

Дальше хуже всего было то, что фармацевт, который видит вещи не в том размере, — это не фармацевт, а опасность: он отпускает лекарства и держит в руках ампулы.

В областной город Даша ездила на автобусе, два часа сорок минут, к неврологу Марьяне Игоревне, женщине в белом халате поверх свитера, которая смотрела её третий год и говорила одно и то же.

— Мигрень с аурой, — говорила Марьяна Игоревна. — Ничего у тебя не найдено, и это не находка, это норма: у тебя чистая картинка, чистая кровь, чистые сосуды, и при этом ты видишь мир, извините, в кривом зеркале. Так бывает. Один человек из ста с чем-то там имеет такое и живёт до восьмидесяти лет.

— А как это называется, — спросила Даша в первый раз, когда ей было шестнадцать.

— Мигрень с аурой, — сказала невролог, и по её лицу было видно, что она отвечает так не потому, что не знает другого слова, а потому, что другого слова в карточку не пишут.

Другое слово Даша нашла сама, ночью, в интернете, на втором году этих приступов: синдром Алисы в стране чудес, нарушение восприятия размеров, расстояний и времени, чаще всего у молодых, часто вместе с мигренью, и очень часто — у детей, у которых потом всё проходит. Название было из книжки, которую она прочитала в девять лет и не поняла, а в двенадцать перечитала и узнала всё: и увеличивающуюся голову, и комнату, которая растягивается, и то, как время течёт, как сироп, и то, как свой собственный голос делается чужим, будто говорит не ты, а кто-то в соседней комнате.

Она спросила у Марьяны Игоревны про это название ровно один раз.

— Это не диагноз, — сказала та. — Это название книжки. Ты хочешь, чтобы я тебе написала в карточку «синдром Алисы в стране чудес»? Мне за это сделают замечание, а тебе с этой бумажкой потом лечиться не будут не только у невролога, а вообще нигде. У тебя в карточке стоит: мигрень с аурой. С этим ты — человек с мигренью. С тем — человек со странностями.

Даша тогда согласилась, потому что было шестнадцать лет, и потому что у неё в самом деле было три нормальных слова в карточке, с которыми можно жить.

В двадцать один год она бы, наверное, ответила иначе: потому что человек со странностями — это, оказывается, ровно то, чем ты бываешь в глазах участкового, когда приносишь ему пять дат и одну подпись; и потому что человек с мигренью — это то, чем ты бываешь в глазах матери, которая говорит «и у меня так бывает» и достаёт из шкафа зелёную тетрадь.

Таблеток у неё было три вида: от случая — та, дорогая, плоские блистеры по три штуки, купленные в области; каждый день — магний, потому что Марьяна Игоревна была из тех, кто верит в магний, и потому что с ним в самом деле было легче; и на всякий случай — как ни называй, а всё-таки лекарство.

И было правило, самое простое: не голодать, спать, не пить вина, не сидеть в зале при мигающих лампах.

Последнее правило в аптеке на углу было невыполнимым: лампы там менял тот, кто экономил.

Тогда, во вторник, Даша дописала строчку, закрыла тетрадь и прислушалась.

За стеной шуршали весы и звенела касса. Дождь шёл ровно, длинно, без ветра, и в зале, как всегда в такую погоду, не было ни одного человека, кроме Зинаиды Марковны, которая уже ушла со своими каплями.

И Даша сделала то, что делала в такие минуты второй месяц: открыла вторую тетрадь — ту самую, бабкину, с отпуском, — и посмотрела на даты.

Пять рецептов. Пять дней.

Пятое декабря, вторая половина дня, без двух минут дождь, женщина в дождевике вынула из сумки сложенную вчетверо бумажку.

Двадцать девятое января.

Одиннадцатое февраля.

Она открыла «Приступы» и стала смотреть в первый столбец.

Двадцать девятое января — здесь. Одиннадцатое февраля — здесь. Пятое декабря — здесь, и запись в тот день была короче других, потому что Даша не стала разбираться: «15.40, десять минут, всё мелкое, отпустило ни с чего».

Она положила рядом лист из календаря, где отмечала погоду — дождь, оттепель, ветер, — и получилось так, как получалось в её жизни всегда: сошлось до дня.

Пять рецептов пришли в аптеку в те самые пять дней, когда у Даши всё делалось маленькое и далёкое, когда она отпускала по привычке, по номеру на бланке, по подписи, не вглядываясь ни в лицо, ни в карман этого дождевика.

Она сидела на кушетке с полотенцем на шее и разбирала это медленно, как разбирают рецепт, где всё написано верно, кроме одного.

Значит, женщина в дождевике приходила к ней тогда, когда Даша была не в себе.

Значит, женщина в дождевике это знала.

Даша отложила календарь, выдохнула и сказала себе то, что потом повторяла ещё три месяца, всякий раз одинаково, вслух, чтобы услышать самой:

— Ты не видела ничего. Ты видела бумагу. Бумага — вот она, и на ней стоит номер.

В аптеке хранилось то, чего не было в компьютере: рецепты.

Их складывали по месяцам в картонные ящики из-под «аскорбинки» и держали три года, потому что так велел ещё прежний хозяин, а прежний хозяин велел так, потому что три года — это срок, за который в их городе всё забывается. Даша разложила на прилавке пять бумажек и включила настольную лампу.

Рецепты были на бланках: узкие полоски с зелёной сеткой, номер типографский, номер серии. Она выписала номера и увидела то, что мог бы увидеть любой человек, у которого есть глаза и полчаса времени.

Пять рецептов были из одной книжки бланков.

Номера шли подряд — 1148, 1149, 1150, 1151, 1153, — и это значило, что бланки вынимали из одной пачки, один за другим, в одном месте и, судя по номерам, в течение короткого времени. В поликлинике бланки расходуют медленно: одна книжка уходит за год, потому что их выдают по одному на приём, а не отрывают пачками. Здесь кто-то оторвал пять листков из середины.

— Ну и что? — сказал Аркадий Петрович, её отчим, когда она показала ему номера вечером. — Христофоров старый. У него эта книжка с прошлого года лежит, он из неё всем выписывает, потому что новую ему не выдают.

— Он уже год не ведёт приём.

Аркадий Петрович — большой, медленный, с руками в потрескавшейся коже — долго молчал, глядя в стол.

— Он год не ведёт приём, — повторил он. — А бланки у него в кабинете. Кабинет у него заперт, но ключ, Даша, у санитарки, а санитарка ходит к нему домой, потому что он один и лежачий. Ты хочешь сказать, что старуха приносит нам рецепты, которые никто не выписывал?

— Я хочу сказать, что у него не могли выписать пять рецептов после инсульта. У него рука не работает.

— Так, — сказал Аркадий Петрович. — Тогда я тебе скажу вот что. Ты сейчас возьмёшь эти бумажки, положишь их обратно в ящик и забудешь. А в четверг я сам схожу в поликлинику.

Даша не пошла в поликлинику. Она пошла в аптечный подвал, где стояла печка, потому что зимой в торговом зале холодно, и где отчим держал всякую бумагу, которую не надо держать наверху: старые накладные, рекламные листовки, счета с оптовой базы.

Она спустилась туда за коробками, а нашла запах.

Дым пах не дровами: в подвале пахло жжёной бумагой, и в печке, за дверцей, ещё тлели уголки накладных. Даша открыла дверцу кочергой и вытащила то, что не успело прогореть.

Это была накладная с оптовой базы, за июнь, на сумму, от которой у неё похолодели руки, и на ней, в графе «получатель», стояла подпись её отчима. Рядом, на полу, лежали ещё три такие же пачки, приготовленные к сожжению, и на верхней, в углу, было от руки выведено: «Христофоров И.И., 1140–1160».

Она стояла с бумагой в руках, и в тёмном подвале было слышно, как наверху, в зале, хлопнула входная дверь и как отчим сказал кому-то приятным, громким голосом: «Заходите, заходите, у нас всё есть».

Вечером Даша не сказала отчиму ничего и весь вечер проработала в зале: считала кассу, переписывала заявку на препараты, два раза разложила по полкам коробки.

Она думала про номера.

Пять бланков из одной книжки, с промежутком: 1148, 1149, 1150, 1151, 1153. Между 1151 и 1153 пропущен 1152. Один бланк был вынут из пачки и куда-то делся, и это значило не то, что он потерян, а то, что его использовали, но рецепт в ящик не положили.

Ночью она спустилась в подвал ещё раз, одна, со своим ключом от чёрного хода, и перебрала в печке всё, что осталось.

Накладных было четыре пачки. Первая прогорела почти чисто: серые листы, которые рассыпались в руках. Вторая и третья сохранили угол с датами: август, июль, июнь, всегда конец месяца, всегда сумма около трёхсот тысяч, всегда подпись отчима. Четвёртую она вытащила почти целой — тесто ещё держало форму листа — и разложила на газете, подставив лампу с телефона.

Это была накладная за октябрь: препарат, от которого в аптеке не бывает очередей, но который всегда уходит, потому что его берут не по одному — его берут курсами.

В графе «получатель» стояло: «ИП Тихонов А. П.». Это был её отчим.

В графе «количество» стояло число, от которого у неё онемели пальцы: две тысячи восемьсот упаковок. В аптеке за месяц по кассе проходило девятнадцать.

Даша набрала этот препарат в поиске на телефоне и стала читать то, что обычно читают только врачи: показания, ограничения, сроки.

Потом она сделала то, от чего у неё в первый раз за три месяца появилась ясная, спокойная злость: она взяла ящик с рецептами за прошлый год, высыпала сентябрь на прилавок и стала искать среди трёхсот бумажек зелёную сетку с номером 1152.

Она нашла его почти сразу, потому что бумажка торчала из середины пачки, а не лежала в ней по порядку.

На бланке стояло выписанное Христофоровым И. И. — почерк тот же, разборчивый, с наклоном, — лекарство то же, курс тот же, дозировка та же. Дата — третье ноября прошлого года, то есть за две недели до того, как у старика случился инсульт.

В графе «фамилия пациента» стояло: Тихонов Аркадий Петрович.

Похоронное бюро называлось «Ритуал» и стояло в двух кварталах от рынка, за киоском с семечками, между парикмахерской «Локон» и приёмом стеклотары, который открывался раз в неделю.

Даша знала это место с детства и всегда проходила его быстро, глядя в сторону: в детстве она думала, что если долго смотреть на такую витрину, то кто-нибудь из родни умрёт.

Внутри, за столом, на котором лежала книга в коленкоровом переплёте, сидел Виталий Егорович Сотников, агент, мужчина шестидесяти лет в чёрном костюме, купленном, судя по всему, лет двадцать назад и надеваемом только на работу, потому что воротник у него блестел от времени ровно так же, как блестит воротник у всех, кто носит костюм двадцать лет.

— Аптечные, — сказал он, не поднимая головы. — Извиняться пришли? Не надо, я на вас не держу: люди валятся не по вашей вине.

— Я хочу спросить про похороны.

Он поднял голову.

— У вас кто? — спросил он сразу, как спрашивают у всех, кто входит и молчит.

— Никто, — сказала Даша. — У меня пятеро. За три месяца: Пётр Лукьянович, Григорий Абрамович, Клавдия Ивановна, Пантелеев Семён Ильич и Кириллова Анна Петровна.

Виталий Егорович откинулся на стуле, и стул скрипнул на весь кабинет.

— Пятеро, — сказал он. — Хорошо. Только сначала я тебе объясню, как я тут живу, а потом ты поймёшь, почему я на тебя смотрю, как на дуру. У меня в год сто двадцать. Сто двадцать человек, значит, шестьдесят гробов с музыкой и шестьдесят без, и я знаю всех по фамилиям, потому что если я их не запомню, то меня не запомнят. За три месяца пятеро в одном квартале — это не статистика, деточка. Это букет. Я такие букеты видел три раза за двадцать лет: в девяносто восьмом, когда тут всем не платили семь месяцев, в четырнадцатом, когда грипп пошёл по старикам, и вот сейчас.

Он открыл коленкоровую книгу и повёл по строкам пальцем, не торопясь, как читают счёт.

— Лукьяновский Пётр Лукьянович. Декабрь. Заказчик — Ляпина Н. Г., социальный работник. Сосновый, без музыки, машина до кладбища, участок.

— Григорий Абрамович... — он нашёл строку, — ...Салин. Декабрь. Заказчик — тот же, Ляпина.

— Январь, Клавдия Ивановна Игнатьева. Тот же заказчик.

— Февраль, Пантелеев Семён Ильич. Тот же.

— Февраль, Кириллова Анна Петровна. Тот же.

Виталий Егорович закрыл книгу, но палец оставил между страницами.

— Все пятеро — сосновый, без музыки, без венков. Один и тот же заказчик. И у всех пятерых на кладбище был один человек провожатых. Ты понимаешь, что это значит?

— Мне сказали, у них никого нет, — сказала Даша.

Один провожатый

— У них у всех была родня. Я двадцать лет на этом деле и я тебе так скажу: у нас в городе на похоронах меньше десяти человек не бывает никогда. Даже у пьяницы без документов соберётся пять, потому что сосед придёт из любопытства. А тут — один. Одна женщина в плаще до самого надгробия, и всё. Я тогда ещё подумал: богатая, одинокая старуха — это я понимаю, а пять богатых одиноких старух за три месяца — это уже самодеятельность.

— Можно посмотреть на её подпись?

— На подписи смотреть можно. — Он развернул книгу к ней. — Вот: Ляпина Н. Г., вот телефон. Телефон, деточка, я записываю тот, с которого мне звонят, а не тот, который мне диктуют, потому что мне заказчика потом искать, и если он диктовал с чужого, я по своему телефону хотя бы узнаю место.

Даша посмотрела на строчку с телефоном и перестала слышать, как за стеной в парикмахерской гудит фен.

Номер был наш: две четырнадцать — ноль восемь.

Аптека на углу Базарной и Советской — это был единственный в квартале телефон, куда разрешали звонить кому угодно, и он был написан на листке, приклеенном к стеклу изнутри: «Справочная аптека 2-14-08».

— Понравилось? — спросил Виталий Егорович, поглядев на её лицо. — Мне тоже понравилось, когда я это увидел. Я поднял прошлогоднюю книгу, я нашёл ещё троих с этим номером. Всего восемь. Восемь заказов с телефоном вашей аптеки.

— Вы говорили кому-нибудь?

— Милиции? — Он усмехнулся. — Дарья, у нас всё население — четыре тысячи человек, из них половина знает друг друга, а вторая половина друг с другом не разговаривает. Я когда-то пошёл в милицию с бумажкой. Мне участковый сказал: «Спасибо, Виталий Егорович, у нас в год сорок дел, и ни одного убийства». — Он произнёс это так точно, с той же интонацией, как Сорокин в аптеке, и Даша поняла, что Сорокин говорит это всем и всегда, и что это у него не от лени, а от хорошего, спокойного убеждения.

— Пётр Лукьянович был с диабетом, — сказала Даша. — Клавдия Ивановна — сердце. Они все были старые, у всех были свои диагнозы, если смотреть по фамилиям, то тут и смотреть нечего.

— Ты мне об этом говоришь? — спросил агент. — Я одеваю людей, а не лечу. Но я тебе скажу, что я видел, и это тебе, может, пригодится больше диагнозов. Когда одеваешь покойника, надо вынуть то, что у него в карманах, потому что не всегда родня приходит, а деньги и документы должны лежать в одном месте. Вот я и вынимаю. У Салина Григория Абрамовича в кармане пальто лежал листок: столбик чисел, а поперёк — зеркальным, что ли, почерком написано «четыре». Четыре раза в день, значит. У Игнатьевой Клавдии Ивановны в сумке лежала тетрадка школьная, двенадцать листов, в клетку, с записями: кто заходил, что принёс, сколько денег дал. У Анной Петровны Кирилловой — вот смех — лежала накладная аптечная, накладная с вашей печатью, а она, между прочим, не аптеку при жизни держала, а бухгалтером в райпо была.

— У неё в сумке была накладная?

— У неё накладная была на столе под клеёнкой, аккуратно проглаженная. Я её не забирал: не моё. Но запомнил, потому что накладная — это не то, что хранят под клеёнкой. Это то, что в папке.

Даша записала в тетрадь всё: пять дат, пять фамилий, заказчика, телефон, накладную под клеёнкой, листок с надписью «четыре».

— А ещё я тебе скажу самое главное, — сказал Виталий Егорович, вставая. — Ты ищешь женщину. Ты идёшь за женщиной, я, может, и сам бы пошёл. Только женщина в плаще — это не твоя находка: женщина в плаще — это следствие, это кто-то, кого послали или кто сам себя послал. А находка у тебя вот здесь, — он постучал пальцем по коленкоровой книге, — в графе «заказчик». Потому что заказчик приходит с документом, и по документу видно, откуда человек приехал. Ты знаешь, что она мне предъявляла? Справку из собеса на социальное пособие на погребение. Не копию, а справку с номером, деточка, с номером и с датой. Я такие справки вижу раз в год, потому что их дают не всем, а только если смерть одинокого и если заявитель-соцработник. А у меня их за три месяца пять.

Даша закрыла тетрадь.

— И вы отдали её в милицию? Справку, я имею в виду.

— Я снёс её в собес — туда, откуда её и выдают: у меня в бумагах всё либо сходится, либо не принимается. Но номер я списал. Номер справки: четыреста двенадцать, четыреста сорок три, четыреста пятьдесят восемь, четыреста восемьдесят шестая и четыреста девяносто вторая. — Он заглянул в листочек, вложенный в книгу, и продиктовал медленно, как диктуют фамилию, которую потом будут писать в акте.