Похотливая эльфийка ушкам не хозяйка

Лорен тем временем составил перечень доказательств: подлинный договор, свободный свидетель, след записи. Без одного из трёх пунктов фонд мог списать наши показания на зависть или обычную ошибку слухачки.

— Вы только посмотрите, — сказала я. — Чтобы доказать преступление, нам нужно выполнить задания в трёх локациях. У вас в мире хотя бы награды за это дают?

— Судебные издержки, — ответил он.

— Потрясающе. Просто обожаю фэнтези.

Вечером я снова вышла на крыльцо. Из соседней лавки тянуло табачным дымом, в окнах трактира горел свет, а внутри Корда ругалась на неверную сдачу. Ника из прежней жизни сказала бы: «Не связывайся, тебе за это не платят». Я попробовала услышать её, но поймала вместо этого голос гномки, зовущей меня помочь с подносами.

Я вернулась. Потому что деньги от фонда можно было бы взять, но тогда Корда лишилась бы и подвала, и права самой решать, что делать со своим трактиром. А моего согласия при этом даже не спросили.

Глава 10. Саэль поёт не за комплименты

Саэль открыла дверь локтем. В обеих руках она держала стопки нот, на плече висела сумка, а зубами она пыталась удержать ключ. Я успела забрать у неё верхнюю пачку ровно за секунду до того, как та разлетелась бы по лестнице.

— Ты вовремя, — сказала она.

— Всегда так делаю. Особенно с важными женщинами.

— Тогда возьми ещё нижнюю пачку. Важная женщина сейчас уронит половину своего заработка.

Мы поднимались на третий этаж музыкального дома. Саэль рассказала, что у неё отменили выступление. Зеркальный фонд выкупил права на зал и предложил всем артистам новые договоры: бесплатные репетиции, но исключительное право использовать записи голосов и даже отдельные произнесённые фразы.

— Я отказалась, — сказала она, задыхаясь на последней ступеньке. — Теперь меня не пускают на вечернюю сцену.

— Из-за голоса?

— Из-за того, что он мой.

Она попыталась забрать у меня папку, но я не отдала — только поставила на стол в репетиционной комнате. Тут стояли два стула, расстроенный клавир и чашка с давно остывшим чаем. Сквозь окно было видно крыши и маленький рынок внизу.

— А можно записывать людей без их согласия? — спросила я.

— Нельзя. Потому и придумали форму «добровольного дарения».

Я взяла один лист, увидела слишком знакомый знак фонда и потянулась к серьге. Та, что принадлежала Эллире, до сих пор казалась мне чужой драгоценностью, случайно оставшейся при мне.

— Лорен бы здесь повесился от количества нарушений.

— Он из тех, кто сначала составит протокол о нарушении правил самоубийства, — сухо заметила Саэль.

Я рассмеялась громче, чем следовало. Она улыбнулась, но тут же указала на опрокинутую мной пачку.

— Помоги собрать. А потом не мешай репетиции.

Я собирала ноты и читала пометки. Большинство слов не понимала: местная музыкальная грамота отличалась от привычной. Саэль объясняла, потом замолкала, когда я начинала глазеть по сторонам. Флиртовать с ней хотелось по-прежнему, но сегодня я всерьёз смотрела, сколько труда стоит за голосом, который раньше воспринимала как часть собственного развлечения.

К вечеру удалось договориться о концерте в независимом зале. Я помогла развесить афиши, постояла у входа и продала десяток билетов людям, пришедшим поглазеть на ушастую рыжую за стойкой. Конечно, потом с меня спросили отчёт и заставили пересчитать кассу, но деньги Саэль получила честно.

Перед концертом Саэль обнаружила, что верхние ноты в зале теряются. Хозяин помещения уверял, что акустика прекрасная, и предлагал «просто петь громче». Я стояла у стены и видела, как у певицы постепенно исчезает терпение.

— Если я начну кричать, — сказала она, — вы услышите меня даже на рынке. Но это не будет песня.

Хозяин растерялся. Я предложила ему поставить стул на сцене и попробовать поговорить со зрителями из дальнего ряда. Он согласился и через минуту признал, что собственный голос едва доносится до стены. Агата, которую мы позвали помочь с освещением, нашла старые заглушающие пластины под потолком. Их использовали, когда зал служил складом и хозяева не хотели слышать работу механизмов.

Мы снимали пластины вдвоём. Я держала лестницу, Агата отвинчивала крепления. Внизу Саэль репетировала один и тот же отрывок, всё лучше различая его отклик. Когда последняя пластина упала в корзину, голос наконец прозвучал свободно, и певица остановилась посреди фразы.

— Вот, — сказала она. — Теперь можно работать.

Я ожидала объятий и благодарностей. Саэль попросила принести воду и вернула нас к списку задач. Сначала я даже обиделась, а потом увидела, как тщательно она готовится к каждому выступлению. Музыка была её профессией, а не поводом собирать комплименты.

В гримёрке сидели ещё два артиста. Молодой человек нервно перекладывал струны, женщина проверяла украшения на костюме. Они спорили, стоит ли теперь принимать предложения фонда. Залы закрывались один за другим; многие музыканты соглашались на сомнительные договоры, лишь бы продолжать выступать.

— У меня дети, — сказала женщина. — Мне нужны деньги. Не могу позволить себе быть гордой.

Саэль не осудила её. Спросила, какую часть прав фонд намерен забрать, и предложила вместе прочесть договор после концерта. Это поразило меня больше, чем её выступление. Она могла вести себя холодно и упрямо, но никогда не считала, что другой человек обязан платить за её принципиальность.

На концерте я стояла у входа, проверяя билеты. Несколько зрителей пытались пройти бесплатно. Один уверял, что Саэль сама его пригласила; другой ссылался на старое знакомство с хозяином зала. Я не пропускала, пока они не предъявляли билеты, и чувствовала себя очень неприятным человеком. Потом увидела, как женщина в старом платье протягивает последние медяки, и поняла, что ей просто хочется услышать песню. Я купила ей билет из собственных денег.

— Ты разоришься, если будешь так делать, — заметила Агата.

— Знаю. Но у меня ведь не только дурные способы тратить деньги.

Саэль пела без чар. Никакой волшебный свет не заставлял людей плакать или улыбаться. В первом ряду кто-то зевнул, в последнем мужчина уснул, а пожилая женщина рядом со мной тихо вытерла слезу. Мне нравилось это несовершенство. В песне было место каждому, даже тому, кто ничего не понял.

Когда концерт закончился, Саэль вышла из-за занавеса уставшей, с растрепавшимися волосами. Я принесла воду и уже приготовила очередной комплимент. Она остановила меня жестом.

— Лучше скажи, как звучало у дальней стены.

Я честно описала, где голос проваливался, а где было особенно хорошо. Она слушала внимательно, задавала вопросы. И только потом улыбнулась:

— Спасибо. Вот это действительно полезно.

Мне стало важно понравиться Саэль не только шутками и открытым интересом. Я могла помочь сохранить её музыку. И поздняя близость после этого уже не выглядела отдельным развлечением.

После выступления мы сидели в её комнате над сценой. Она сняла туфли, вытянула ноги, поморщилась, когда я предложила второй бокал вина.

— Мне завтра рано вставать. Не хочу проснуться с голосом крикливого гуся.

— А если я скажу, что ты мне нравишься?

— Я скажу, что заметила ещё в трактире.

— И? — Я уселась на подоконник, хотя там было холодно. Зачем-то хотелось выглядеть расслабленной.

— И мне приятно. Но у меня нет времени на человека, который завтра будет ждать от меня песни у своей кровати.

Я спрыгнула на пол.

— Ты думаешь, я хочу себе домашнюю певицу?

— Не думаю. Спрашиваю, чего хочешь.

От простоты вопроса я растерялась. В Питере подобные разговоры обычно начинались словами «а мы кто друг другу?» и заканчивались обидой. Здесь можно было сказать правду.

— Хочу тебя поцеловать. Сегодня. А завтра не делать вид, что мы чем-то друг другу обязаны, кроме нормального отношения.

Саэль задержала на мне взгляд.

— Тогда перестань стоять в дверях, будто собираешься сбежать.

Я подошла. Поцелуй вышел совсем не таким, как я заранее придумала. Я задела её заколку; она рассмеялась и убрала её на стол. Мы какое-то время пытались говорить, затем перестали, решив, что утро само разберётся с расписанием. Когда она закрыла дверь, я испытала редкое спокойствие: меня хотели не за смешные реплики, и от меня не ждали очередного доказательства смелости.

Утром Саэль разбудила меня стуком чашки о блюдце.

— Чай. Сахар закончился.

— Вот так всегда. Ночь прекрасная, а утром бытовуха.

— Могу предложить высокую трагедию. У меня через полчаса репетиция, и ты сидишь на моём плаще.

Я поднялась. Мы не обсуждали вечных чувств. Саэль спросила, приду ли я на следующий концерт, и получила честный ответ: если Корда отпустит и если я не окажусь в тюрьме.

Перед уходом она показала мне счета, привезённые из отменённого зала. Среди имён свидетелей несколько раз повторялось одно и то же: Тарис Кел. Я переписала его в блокнот — слишком уж часто он встречался, чтобы считать это случайностью.

— Не нравится мне этот счёт, — сказала она. — Сначала по нему покупают мой голос, потом в документах оказывается человек, который на концертах никогда не бывал.

Я сунула бумагу в сумку. Она придержала меня за локоть.

— Ника, — сказала Саэль уже серьёзно, — не обещай принести ответы к вечеру. Ты не обязана быть полезной, чтобы я снова захотела тебя видеть.

Уши повернулись к ней сами. Иногда хотелось завязать их узлом. Иногда — поблагодарить.

Глава 11. Гранн возит не только табак

Через два дня, как и обещал Гранн, на складе пахло речной водой, мокрой верёвкой и маслом. Он уже носил ящики из телеги, когда я пришла в новой рубашке и с самодовольным выражением лица.

— Опоздала, — сказал он.

— На три минуты. Ты считал?

— Я начал разгрузку без тебя. Это тебе наказание.

— Жестоко.

Он бросил мне рабочие перчатки. Они были на два размера больше и пахли табаком. На ближайшей куче стояла таможенная пломба. Гранн объяснил, что у него задержали партию красителей для ткани: документов достаточно, но чиновник требует вторую экспертизу и плату за хранение.

— Ты же знаешь людей в городе, — сказал он. — Поможешь разобраться, покажу, где шли ящики с медальонами.

— Обычно я знакомлюсь с мужчинами за ужином.

— Обычно мне за ужином не нужно десять страниц накладных.

Мы пошли в таможню. Я собралась обаять чиновницу, но та оказалась маленькой женщиной с неподвижным лицом и очками на тонкой металлической цепочке.

— Госпожа, — начала я, опираясь на стойку, — может, мы найдём способ решить всё быстрее?

— Найдём. Заполните заявление.

— Мы можем быть взаимно полезны.

— Можете. Вы заполните заявление, а я его рассмотрю.

— Вы всегда так серьёзны?

Она посмотрела поверх очков.

— За попытку оказать давление на служащего положен штраф. Ещё одна фраза — и он будет ваш.

За спиной Гранн кашлянул, очень похоже на смех. Я заполнила заявление, заплатила пошлину за неправильную формулировку первого бланка и получила штамп. Всё происходило настолько унизительно законно, что настроение испортилось до вечера.

— Не переживай, — сказал Гранн у дверей склада. — Мне тоже когда-то показалось, что улыбка ускоряет работу таможни. Восемь лет назад. Дорогой был урок.

— Ты мог предупредить.

— Предупредил. Ты сказала, что знаешь, как разговаривать с женщинами.

Удар был нечестный, но точный. Мы разгрузили краску и вернулись к дальнему ряду ящиков. На одном темнела потёртая печать фонда. Гранн осторожно снял доску. Под обычными тканями лежали плотно уложенные серебряные диски.

— Их много, — сказал он.

Я потрогала упаковку. Одни и те же тонкие символы, одни и те же искусственные голоса. Не нужно было слушать каждый отдельно: неприятный хор уже тянулся от всей партии.

— Похоже, кому-то понадобилось очень много покорных покупателей, — произнесла я.

— Не спеши. Мой дядька носит медальон для сна. Сам попросил. До того просыпался каждую ночь от боли в спине.

— И что?

— И то, что если ты придёшь и разобьёшь его медальон, он тебе спасибо не скажет. Сначала спроси, чего сам хочет.

Я промолчала, потому что вспомнила разговор с Лореном. Неприятно, когда даже в симпатичных орках столько здравого смысла.

Мы нашли подложную накладную с адресом лечебницы Велиссы Арманд. Гранн дал мне переписать название; оригинал спрятал обратно. И правильно — если бы он отдал всё, фонд сразу понял бы, кто его выдал.

Пока мы разбирали накладные, Гранн рассказал о жизни караванщиков. Я представляла её набором весёлых приключений: дороги, костры, новые лица. Он объяснил, что основная часть путешествий состоит из грязи, усталости, плохой еды, борьбы с сыростью и бумажной работы, которую никто не хочет делать.

— Знаешь, сколько стоит сломанная ось? — спросил он.

— Две бутылки хорошего вина?

— Две недели прибыли, если сломается далеко от мастера. И ещё вопрос, дотащишь ли товар целым.

Он показал мне отметки на тележной раме. Каждая царапина означала поездку, ремонт или ошибку. На одной доске была вырезана маленькая буква, которую он объяснил как имя бывшего помощника. Тот ушёл после спора об оплате.

— Ты его обидел? — спросила я.

— Да. Думал, что он должен радоваться работе с моим караваном. Платил меньше, чем обещал. Потом он ушёл. Я ещё год искал такого же хорошего возчика.

— Исправился?

— Теперь считаю деньги раньше, чем начинаю говорить о благодарности.

Мне вспомнилась Галка из питерского бара. Сколько раз я оставалась за неё, потому что не умела прямо сказать, что моё время тоже стоит денег. Теперь смотрела на орка и понимала, почему его простые правила так нравятся мне.

За складами находился маленький двор, где работники ели за длинным столом. Гранн привёл меня туда, чтобы узнать, кто последним видел подозрительные ящики. Трое возчиков поспорили, откуда шла партия, потом один достал карту и показал маршрут. Я села рядом с ними и принялась переписывать даты, как умею: быстро, с сокращениями, добавляя стрелки и смешные пометки на полях.

— «Этот идиот опять меняет пломбы»? — прочитал Гранн через моё плечо.

— Это не для суда. Это для моей памяти.

— Для суда лучше перепиши без идиотов.

Он подал мне чистый лист и попросил указать только проверенные сведения. Я сперва разозлилась, потом вспомнила, сколько раз Лорен говорил то же самое. Похоже, магический детектив — довольно унылое занятие для тех, кто любит красивые версии событий больше скучных фактов.

Среди рабочих выделялась молодая орчанка с серебряным медальоном. Она спокойно рассказала, что носит его добровольно: после гибели матери долго не могла уснуть, а теперь спит лучше. Её отец недоверчиво наблюдал за нами, ожидая, что мы станем отговаривать дочь.

— Не собираюсь отнимать, — сказала я. — Просто хочу узнать, понимала ли она условия.

Девушка помолчала. Потом призналась, что договора толком не читала, потому что служитель фонда заверил её в полной безопасности.

— А что, там может быть что-то плохое?

По её лицу было ясно: готовое обвинение сейчас только захлопнет дверь. Мы показали подозрительную накладную и предложили перечитать договор с независимым специалистом. Она согласилась, но попросила не говорить отцу, пока сама не разберётся. Гранн поддержал её.

Когда мы уходили, я спросила его, почему он так спокойно относится к людям с медальонами, хотя сам отказался возить фонд.

— Потому что человек, которого обманули, от этого не становится глупым, — ответил он. — И потому что я не могу требовать от каждого прожить мою жизнь вместо своей.

Я записала его слова на полях. Потом подумала, что если начну собирать все здравые мысли местных мужчин, скоро придётся нанимать отдельную библиотеку. К сожалению, некоторые из них были слишком хороши, чтобы отмахнуться.

Лорен нашёл нас у ящиков. Остановился на пороге и внимательно рассмотрел вскрытую пломбу.

— Кто это сделал?

— Видите, Гранн, — сказала я, — некоторые мужчины начинают знакомство с комплимента, а другие с допроса.

— Если пломба подлинная, её разрушение даст фонду повод потребовать складскую проверку, — продолжил Лорен.

— Я всё сделаю заново, — спокойно ответил Гранн. — Пломба моя, ответственность тоже. Ника здесь только смотрела.

Раздражение кольнуло сразу: я и сама могла отвечать за себя. Но Гранн действительно был хозяином склада, а я всего лишь пришла помочь в чужое хозяйство. Лорен выслушал его, сверил номер и предложил способ зафиксировать находку, не разоряя дело.

Пока они спорили о печатях, я взяла образец обёртки. Когда вернулась, оба мужчины уже успели признать друг друга компетентными и перестали хмуриться. Как скучно. Я ожидала по меньшей мере дуэли, а получила профессиональный разговор.

На выходе Гранн предложил отвезти меня до трактира.

— Можешь ещё раз улыбнуться таможеннице, если скучно, — добавил он.

— Могу. Но тогда тебе придётся платить штраф до конца жизни.

Он рассмеялся. На одном клыке белел скол. Я спросила, откуда он. Гранн рассказал, что в детстве упал с забора, потому что пытался подсмотреть за чужими козами. Я смеялась всю дорогу, пока он не поинтересовался, готова ли я рассказать свою самую глупую историю.

На ум пришла яма в Петербурге. Я сказала только, что однажды так сильно хотела перемен, что ухитрилась упасть на них головой. Гранн не понял, но обещал выслушать подробности за ужином. Обещания в ответ я не дала. Хотелось, чтобы он позвал сам.

Глава 12. Благотворительность со вкусом сахара

Я явилась в лечебницу Зеркального фонда с корзиной булочек и лицом примерной доброволицы. Корда помогла испечь их утром и три раза велела не пропустить момент, когда тесто поднимется. Я пропустила дважды, но третья партия получилась на удивление красивой.

В лечебнице пахло мылом, сухими травами и свежим хлебом. У входа сидели дети с перебинтованными руками, пожилые люди, рабочие с ушибами. Милая женщина в голубом переднике распределяла их по комнатам. Она устала так, что едва держалась на ногах.

Я собиралась прийти, устроить скандал, разоблачить мерзавцев и получить моральное удовлетворение. Реальность выдала мне воду, полотенца и просьбу донести чистое бельё в дальнее крыло.

— Вот вы зачем к нам и пришли, да? — спросила медсестра.

— Ну… вообще-то у меня были вопросы.

— Вопросы потом. У нас трое пациентов не ели с утра.

Я понесла бельё. Потом резала хлеб. Потом держала руку девочке, которой перевязывали колено. Устроить в помещении бардак было бы самым лёгким делом; люди и так трудились на пределе, только чтобы сохранить видимость порядка.

В середине дня я познакомилась с Мирой Вейр. Она стояла у стола лекарств и помогала старому мужчине разбирать записанные назначения. У неё были тёмные волосы, почти как у Лорена, и такая же привычка приподнимать подбородок перед возражением.

— Вы родственница договорника? — спросила я.

— Если вы про Лорена, то сестра. И сразу предупреждаю: здесь не место для его кампании против фонда.

— Я пришла с булочками.

— Тогда поставьте их сюда. Пациентам приятно, когда их помнят.

Она говорила резко, но с больными была терпеливой. Одной женщине трижды объяснила, что лекарство надо принимать после еды, другому принесла тёплое одеяло. На шее у Миры висел медальон фонда. От него исходила та самая неприятная ровная нота.

— Он помогает? — спросила я, кивнув на серебряный кружок.

Мира коснулась его.

— Я перестала просыпаться с приступами ужаса. Раньше иногда не могла выйти из дома. Теперь могу работать. Если мой брат хочет забрать это у меня, скажите ему, чтобы попробовал сам провести хоть одну ночь в моём состоянии.

Я не нашла удачной остроты. Да и не нужно было. Я видела перед собой женщину, которая искренне верила: медальон сделал её жизнь возможной.

— Я не собираюсь у вас ничего отнимать, — сказала я.

— Хорошо. Тогда возьмите ещё бельё.

Чуть позже меня отправили помогать в отделение для тех, кто восстанавливался после долгих болезней. Там стояли узкие кровати, на столиках лежали книги, а в углу сидел старик с большой деревянной тростью. Он пытался самостоятельно встать, но каждый раз неуверенно возвращался на матрас.

— Принести лекаря? — спросила я.

— Не надо. Я хочу дойти до окна.

Я пододвинула стул, чтобы было куда сесть по дороге. Он попробовал встать ещё раз. Мы двигались по полшага, и за эти несколько метров стало ясно: его задача сложнее многих моих магических подвигов. У двери старик выдохся. Я предложила остановиться. Он упрямо уставился на окно.

— Ещё немного, — сказал он.

Мы дошли. Он сел у стекла, через которое было видно небольшой сад, и долго молчал. Потом рассказал, что два месяца назад даже не мог поднять руку. Лекарства фонда действительно помогли. Его дочь продала украшения, чтобы оплатить первое лечение, пока лечебница не дала бесплатное место.

— Вы им благодарны, — сказала я.

— Конечно. Разве можно иначе?

Старик явно решил, что вопрос странный. О поддельных клятвах я промолчала и спросила, знает ли он, какие чары применяли в лечении. Он перечислил несколько процедур и признался, что на остальное не обращал внимания: когда тебе больно, мало интересуешься мелким шрифтом.

В коридоре медсестра объяснила, что у фонда есть настоящие врачи и честные расходы. Многие работники даже не знают о скрытой системе. Поэтому разрушить всё одним ударом — значит оставить без помощи тех, кто никогда никому не причинял вреда.

— А зачем тогда медальоны? — спросила я.

— Говорят, помогают сохранять спокойствие. Сначала их назначали только после тяжёлых потрясений. Потом стали раздавать чаще. Я не уверена, что это правильно, но моего мнения в управлении никто не спрашивает.

Она произнесла это без пафоса, и мне стало неловко за собственную привычку сваливать весь фонд в одну удобную кучу. Я попросила записать, какой отдел отвечает за медальоны, и пообещала не называть её имени без разрешения.

В соседней палате маленькая девочка раскрашивала лист с цветами. Увидев мои уши, она немедленно спросила, умею ли я превращаться в птицу. Я ответила, что пока только в безответственного взрослого, и это получается отлично. Девочка рассмеялась, потом попросила показать, как уши поворачиваются. Я несколько раз прислушалась к шуму за окном, и они послушно шевельнулись. Она была в восторге.

— А мои так смогут?

— У тебя свои чудеса. Например, ты умеешь красиво рисовать цветы. Я так не умею.

Она подарила мне рисунок с огромной синей птицей. Под ним было написано: «Для ушастой сестры». Я аккуратно сложила лист, спрятала в сумку и решила отнести его в трактир, чтобы повесить возле стойки.

Когда за дверью послышались шаги Велиссы, я ещё держала рисунок. Вот почему её любили: здесь старик снова учился ходить, а девочка смеялась после тяжёлой болезни. Всё это было настоящим. Тем опаснее становились условия, спрятанные за помощью: благодарность не должна была отнимать право сказать «нет».

Позже в лечебницу вошла Велисса Арманд. Я узнала её сразу: портреты висели у входа, правда, художник явно старался придать её лицу побольше материнской мягкости. Вживую она была стройной, безукоризненно одетой эльфийкой с серебристой заколкой и спокойной улыбкой. Никто перед ней не вытягивался по стойке смирно. Пациенты просто здоровались, называли имена, просили помочь с оплатой лекарств. Она выслушала троих и каждому ответила по существу.

На миг я даже усомнилась, та ли перед нами подозреваемая.

— Эллира, — произнесла Велисса, подойдя ко мне. — Или вы предпочитаете другое имя?

— Ника.

— Какое интересное имя. Вы здесь помогаете?

— Пока что таскаю полотенца и стараюсь не устроить пожар.

— Прекрасная стратегия. Мы уже теряли одну прачечную из-за неправильно хранившейся соли.

Она говорила с лёгкой иронией. Я не ожидала от благодетельницы такого чувства юмора и растерялась ровно на секунду.

— Вы не хотите работать у нас? — спросила она. — Нужен слухач. Хорошая оплата, жильё, возможность путешествовать.

В моей голове немедленно возникли серебряники, собственная комната и винный погреб. Я спросила сумму, не пытаясь скрыть интерес. Велисса назвала цифру, за которую я могла бы месяц жить в трактире, ничего не делая, и ещё купить самые красивые сапоги на рынке.

— А что слушать? — спросила я.

— Ноты согласия. Нам важно, чтобы помощь получали только желающие.

От безупречной формулировки меня передёрнуло. Фальши в голосе Велиссы не было. Возможно, она сама верила в свои слова. Это пугало сильнее.

— Подумаю, — ответила я.

— Конечно. Свободное решение требует времени.

На выходе медсестра сунула мне в карман пирожок. Сказала, что я помогла больше, чем многие богачи с обещаниями. О тайном расследовании я промолчала. Взяла пирожок, пожала ей руку и вышла с раздражающим ощущением недосказанности: самое важное по-прежнему оставалось за закрытой дверью.