Похотливая эльфийка ушкам не хозяйка

— Нет. Я следил за ним два дня.

У него были тёмные волосы и усталое лицо; под глазами залегли серые тени, а между бровями осталась складка, которая не разглаживалась даже в покое. Медальон он держал двумя пальцами за край, осторожно, без привычной уверенности.

— И вы его упустили, — продолжил он. — Вместе с книгой продаж.

— Простите, что испортила вашу потрясающую операцию. Я не заметила вывеску «Не мешать: ведётся слежка».

Его лицо не изменилось, но взгляд стал внимательнее и холоднее. Так было неприятнее.

— Вы слышали неверную клятву?

— Услышала, что он врёт.

— Это разные вещи.

Он переложил жетон из одной руки в другую с терпением человека, которому снова приходится объяснять очевидное.

— Спасибо. А я думала, они близнецы.

— Ваше имя?

— Зачем? Штраф выпишете?

— Если потребуете.

Я протянула руку к медальону, но он не отдал.

— Имя, — повторил мужчина.

— Ника.

— Ника…

— Просто Ника. А вы?

— Лорен Вейр. Договорник.

— Поздравляю с профессией, господин Договорыч.

Он едва заметно сморщился. Только сейчас я разглядела строгую линию его губ; без постного выражения лицо наверняка было бы гораздо приятнее.

— Договорник, — поправил он. — Не чиновник и не надзиратель.

— Тогда почему допрашиваете?

— Потому что на жетоне печать Норэн.

Он развернул медальон. На обратной стороне я увидела знакомый знак с серьги. От веселья осталось немного.

— Может, это известная торговая марка, — предположила я.

— Может. — Лорен убрал жетон в платок. — Завтра явитесь в Палату Клятв. Если вы умеете слышать подобное, вам есть о чём рассказать.

— А если у меня планы?

— Тогда, — произнёс он ровно, — позвольте надеяться, что ваши планы не включают очередного побега торговца с доказательствами.

Он ушёл. Я заказала ещё один стакан, но пить не стала: одной мысли о серебряном жетоне хватало, чтобы испортить аппетит.

Глава 4. Новое тело требует инструкцию

— Я тебе обещала починить жилет, а не объяснить весь мир за одно утро, — сообщила Агата, стараясь попасть ниткой в иголку.

— Тогда начни с простого. Почему на меня смотрят так, будто я украла собственную голову?

— Потому что у тебя печать Эллиры Норэн, её лицо и её манера держать плечи. А три дня назад она, по мнению Палаты, стащила зеркальную пластину из архива. Так достаточно просто?

Я положила перед ней порванный рукав. После кабацких приключений он держался на честном слове и случайной булавке.

— А если у меня память пропала?

— Тогда ты очень удачно помнишь, как спорить о деньгах.

— Это врождённое.

— Понятно. Передай ножницы.

Я села на подоконник и осмотрела руки. Новое тело было проворным, тренированным, с плотной мозолью на среднем пальце. Эллира явно много писала. Старая хозяйка любила удобную обувь и носила в плаще инструменты, значение которых я не понимала. Меня ужасно раздражало ощущение, что кто-то оставил мне чужую квартиру вместе со всей мебелью, только инструкцию к дверному замку унес.

Утром, до назначенного часа в Палате, я заперлась в комнате. Вытащила из волос шпильки, распустила тяжёлые пряди, расстегнула жёсткий воротник. Новый слух позволял различать, как по соседству Корда бранилась из-за подгоревшего пирога, а за стеной тёк кран. Пальцы скользнули к уху — и оно отозвалось таким острым щекотным ощущением, что я захихикала в пустоту.

— Ненормальная конструкция, — сказала я. — Для чего вам такая чувствительность?

Я вспомнила баню, заинтересованные взгляды, короткий разговор с Веей и собственное желание наконец не оправдываться за то, что мне кто-то нравится. Наедине с собой мне не пришлось изображать опытную соблазнительницу. Я просто училась чувствовать тело, которое досталось мне чужой волей. Это было одновременно радостно и странно. Особенно когда в голове возникал вопрос: а где сейчас человек, для которого всё это было привычным?

Следующий час я превратила в настоящий экзамен. Агата принесла тетрадь и попросила записывать, какие звуки мешают больше всего. Я сначала запротестовала: если уж мне выдали магическое тело, почему нельзя получить к нему хотя бы встроенную инструкцию? Она ответила, что с её алхимическими приборами дело обстоит точно так же, и отказалась сочувствовать.

Мы открыли окно. С улицы тянулись десятки звуков: железные обручи колёс, голос торговки овощами, крик ребёнка, скрип вывески, тихое щёлканье часов у часового мастера. Мой слух ухватил всё одновременно. Через пять минут я схватилась за голову.

— Поняла. Мир раздражает.

— Мир не обязан говорить тише, чтобы тебе было удобно, — заметила Агата. — Найди один звук.

Я выбрала часы. Сначала их стук тонул в остальных звуках, потом отделился от них. Я различила даже крошечную задержку между двумя зубцами механизма. От восторга захотелось немедленно сообщить всему городу, что я слышу часы изнутри.

— Получается! — воскликнула я.

— Видишь. А теперь прекрати, пока голова не заболела.

Не удержалась. Продолжила ещё немного. В результате следующие два часа слух был настолько перегружен, что я с трудом переносила собственные шаги по лестнице. Агата принесла тёплую воду и чуть не швырнула в меня полотенцем.

— Я же сказала остановиться.

— Меня в детстве за хорошее любопытство хвалили.

— Тогда надеюсь, те люди готовы платить за твоё лечение.

В разговор вмешалась Корда. Она принесла стопку чистых фартуков и попросила развесить их в кладовой. Я попробовала возразить, что почти оглохла после научного опыта, но гномка сказала, что одежда не кричит, поэтому с ней можно работать сколько угодно.

За работой я немного успокоилась. Уши отзывались на каждое движение ткани, уже без боли. Потом пришла грусть: это тело наверняка помнило десятки полезных вещей, а я собственной торопливостью ломала его навыки. Эллира где-то существовала как отдельный человек — я всё сильнее в это верила. Хотелось хотя бы не испортить то, что однажды, возможно, смогу ей вернуть.

Но пока ничего подобного сделать было невозможно. Я подняла последний фартук, повесила его ровно и придумала простое правило: прежде чем пользоваться магией, сначала выяснить, кто потом будет расплачиваться за мой восторг. Выполнить правило обещала себе без торжественности, потому что прекрасно знала, как плохо умею соблюдать громкие клятвы.

Ближе к полудню главной проблемой стали уши. Из ленты соорудила нечто вроде повязки. В зеркальной крышке чайника полюбовалась результатом: получилась несчастная спортсменка с двумя острыми буграми по сторонам головы. Уши возмущённо шевелились под тканью.

— Ты их травмируешь, — заметила Агата, заглянув в дверь.

— Они травмируют мою личную жизнь.

— Что с ней?

— Они выдают слишком много информации.

— Не дёргай их. Лучше попробуй слушать один звук, не все сразу.

— Например, твой прекрасный голос?

— Например, как ты наконец пойдёшь вниз и помоешь пол.

Я выкурила у окна половину табачной палочки. Шум отступил, а вместе с ним почти исчезла способность различать шаги в коридоре. Потому и не услышала, как открылась входная дверь.

В трактир явился инспектор — человек с маленькой аккуратной бородой и ботинками, начищенными до оскорбительного блеска.

— Госпожа Норэн, — произнёс он. — Вам надлежит явиться для дачи объяснений.

Я стояла с мокрой тряпкой. Корда — с большой деревянной ложкой. Очень выигрышная сцена для человека, которого подозревают в похищении магического имущества.

— Вы ошиблись, — сказала я. — Меня зовут Ника.

— Полное имя?

Я открыла рот. Можно было сказать земную фамилию. Можно было соврать. Но лгать человеку, который держит такой длинный список вопросов, почему-то не хотелось.

— А если после удара головой плохо с памятью?

— Тогда отправим к лекарю. Пока вы не подпишете уведомление, выезд из города запрещён.

— Простите, а вы как собираетесь узнать, куда я еду?

— Не испытывайте терпение Палаты.

Корда кашлянула и отставила ложку.

— Эта девушка у меня работает. Бумагу отдайте, стол не занимайте. Мне к обеду мясо разносить.

Инспектор оглядел гномку и, видимо, решил, что спор о бумагах лучше не вести с женщиной, вооружённой горячей ложкой. Он протянул мне повестку, поставил печать и удалился.

Корда закрыла дверь.

— Ты мне объяснишь?

— Постараюсь.

— Тогда начни с того, почему людей из Палаты тянет ко мне вместо ужина.

Я села на стул. Из окна пахло хлебом, на доске остывали овощи. Я могла сбежать через задний ход. У меня было достаточно времени. Но тогда штраф и вопросы достались бы Корде.

— Я правда почти ничего не знаю, — сказала я. — У меня есть имя, но это тело, похоже, раньше жило совсем другой жизнью.

Гномка долго молчала.

— Так. Хорошо. Значит, сегодня идёшь в Палату. Вернёшься — отработаешь три смены за сегодняшний переполох.

— Только три?

— Ещё одна за эту шуточку.

Я рассмеялась, пока она не развернула повестку и не ткнула пальцем в красную печать. Под именем Эллиры Норэн было дописано: «Вызвать для проверки подлинности личности и доступа к Пограничной обсерватории».

Слово «обсерватория» неприятно звякнуло где-то внутри новых ушей.

Глава 5. Палата, где проверяют слова

Если когда-нибудь у меня появятся дети, я буду пугать их Палатой Клятв.

Не злой ведьмой, не ночным чудовищем, а очередью из двадцати семи человек с одинаковыми бланками и спором о месте для подписи. Человеческая фантазия придумала множество пыток. Бюрократия победила всех без магии.

— Следующий! — выкрикнула женщина за окном.

Я шагнула к ней, но передо мной вынырнул старик в синем колпаке.

— Мне только спросить.

— А мне только жить дальше, — ответила я.

Старик не понял и протиснулся к окошку. В новых ушах зазвенело от его громкого голоса. Я сделала то, что советовала Агата: сосредоточилась на тихом скрипе пера за деревянной перегородкой. Остальные звуки ненадолго отодвинулись.

Когда подошла моя очередь, чиновница в сером платье долго читала повестку. Сначала открыла один журнал. Потом второй. Из третьего извлекла листок с печатью.

— Госпожа Эллира Норэн, вы заявляли о намерении провести исследование зеркального шва?

— Я заявляла, что очень хочу поскорее отсюда выйти.

Она не подняла головы.

— Дайте точный ответ.

— Не помню.

— Вы ведь сами подписали разрешение.

Передо мной положили пергамент. Внизу действительно стояла подпись «Эллира Норэн». Буквы были чужими и почему-то знакомыми пальцам: когда я провела по ним, кисть сама повторила последнее движение. От этого стало неуютно.

— А если человек потерял память? — спросила я.

— Подлежит обследованию. Но отсутствие памяти не прекращает прежних обязательств.

Рядом пожилая торговка заключала договор аренды лавки. Она волновалась так, что обе ладони оставляли влажные следы на дереве. Когда подписала и отчётливо сказала «обязуюсь платить», прозвучала мягкая чистая нота — слова и намерение совпали. Мужчина через два окна заверял выплату долга; под его фразой сухо щёлкнуло, резко и неверно.

— Что вы слышите? — спросила чиновница.

Я дёрнулась. Разумеется, это заметили.

— Нервы, — сказала я. — Слишком много народу.

Она уже собиралась возразить, когда за моей спиной произнесли:

— Госпожа Веста, ваш протокол относится только к подтверждённым сведениям. Причину реакции свидетельницы ещё предстоит установить.

Лорен Вейр. Сегодня без дорожной куртки, в тёмном жилете, с папкой под мышкой. От одного вида его идеального воротника мне захотелось расстегнуть на нём две пуговицы просто из принципа.

— Вы опять за мной следите?

— Палата попросила проверить акт. Подойдите к столу.

— А «пожалуйста»?

Он остановился. Вокруг нас люди продолжали перебирать документы.

— Подойдите, пожалуйста, к столу, — повторил он.

— Смотрите-ка, волшебство работает.

Мы прошли в боковую комнату, заставленную архивными коробками. Лорен поставил передо мной две записи. На первой записи один свидетель обещал вернуть долг. На второй другой заверял, что присутствовал при передаче зеркала.

— Послушайте, — сказал он.

— У меня и уши ещё не отдохнули, и завтрака нормального не было. Может, сначала кофе?

— Чай принесут.

— Вы страшный человек. С вами даже шутки превращаются в процедуру.

Он подвинул ко мне бумагу. На первой записи звук был ровным. На второй за словами тянулся одинаковый металлический призвук. Я описала его, и тут Лорен заметно заинтересовался.

— Откуда вы знаете, что это подделка?

— Не знаю. Просто два разных свидетеля не должны звучать одним и тем же неприятным колокольчиком.

— Вы можете различать форму ноты, но не причину её появления, — задумчиво сказал он.

— То есть я талантливая, но необученная?

— Вероятно.

— Запишите это покрасивее. Хочу повесить над кроватью.

Пока Лорен искал архивные справки, я сидела у дверей и разглядывала тех, кто приходил клясться. На первый взгляд Палата была местом для больших сделок. На деле сюда тащили всё подряд: обещание вернуть соседу лестницу, договор о совместной аренде мастерской, подтверждение, что два брата разделят наследство и перестанут швырять друг в друга кастрюли.

Последние как раз находились у соседнего окна. Один был высоким, бородатым, с забинтованным пальцем. Второй — маленьким, краснолицым и чрезвычайно громким. Они спорили так, что чиновница дважды просила их вспомнить, куда они пришли.

— Он забрал нашу материнскую лампу!

— Потому что ты забрал шкаф! Лампа к шкафу подходила!

— Лампу в шкаф не ставят!

Мне ужасно хотелось вмешаться. Я уже открыла рот, когда Лорен, проходя мимо, положил на стол передо мной маленький лист.

— Задача, — сказал он. — Послушайте, что они на самом деле обещают, если договорятся.

— Мир и вечную любовь?

— Или возвращение мебели.

Мы наблюдали со стороны. Наконец братья с помощью чиновницы составили договор: один получает шкаф, другой — лампу. Оба обещают не требовать перерасчёта цены. Клятвы прозвучали ровно. Но когда бородатый добавил: «И больше никогда к нему не приду», в голосе прозвучал острый надлом.

— Он не собирается держать слово? — спросила я.

— Возможно. А может, просто не уверен, что сможет. Это различие тоже важно.

Через минуту краснолицый уронил шляпу. Бородатый машинально поднял и подал её, бурча про безрукость. Они ушли, споря о цене телеги для перевозки шкафа. К концу сцены оба начали мне нравиться. Даже волшебная Палата не могла решить, должны ли братья любить друг друга, зато могла помешать новой драке из-за старой мебели.

Следом пришла женщина, которая хотела расторгнуть обещание работать ещё пять лет в кондитерской. Хозяин лавки уверял, что она дала слово добровольно. Она подтверждала: дала. Только не знала, что между строк было право удерживать половину жалования за обучение. Чиновница объяснила условия отзыва. Женщина заплакала от облегчения.

— Значит, здесь и защищают людей, — сказала я Лорену.

— Иногда. Если правила не подменяют собой здравый смысл.

Мне наконец захотелось перестать считать его профессию исключительно скучной. Я признала это вслух. Брови у него поползли вверх.

— Не радуйся, — добавила я. — Я всё ещё думаю, что вашим бланкам нужна человеческая редактура. В одном предложении двадцать три слова и ни одного, которое хочется произнести при жизни.

Он взял бумагу, которую я ему показала, и молча перечитал. Потом зачеркнул две фразы.

— Так лучше?

— Вот, — сказала я. — Вы уже почти живой.

Мы оба улыбнулись, и на секунду мне почудилось, что разговор может закончиться не ссорой. Лорен вернулся с новой стопкой печатей и снова стал серьёзным. Работа ждать нашего настроения не собиралась.

Тогда он предложил мне работу. Не такую, о которой мечтают в романтическом фэнтези, — без приглашения на королевский бал. Мне предстояло слушать документы и отмечать фальшивые голоса. Зато обещали плату серебряниками.

— Аванс, — немедленно сказала я.

— Сначала договор.

— Господи, да вы даже за хлебом ходите с договором?

— С пекарем у нас устоявшиеся отношения.

— Не сомневаюсь. У него, наверное, тоже папка.

Лорен положил передо мной лист, и я увидела фразу о полном отказе от права распространять сведения.

— Нет, — сказала я. — Вот это выкидываем. Я не собираюсь клясться молчать обо всём, что услышу. Вдруг вы здесь младенцев едите.

— Мы ограничиваем разглашение сведений о третьих лицах.

— Так и напишите. Точно, как любите.

Он взял перо. Несколько строк перечеркнул, переписал. Я удивилась, что спор вообще сработал. К полудню мы добились соглашения на три дня, с дневным авансом и правом отказаться без магической клятвы.

Когда уходила, случайно заглянула в открытый журнал. Там было имя Эллиры Норэн, записанное позавчера утром. Его перечеркнули красным не чернилами, а чем-то похожим на тонкую стеклянную пыль. Рядом стояла дата моего падения.

Я протянула руку. Лорен быстро закрыл книгу.

— Это ещё не признание смерти, — сказал он.

— А признание чего?

— Исчезновения правовой личности. До выяснения обстоятельств.

Я попыталась пошутить и не смогла. Чужое лицо, чужая подпись и бумага, считавшая меня исчезнувшей, разом сделали Петербург не смешной декорацией из прошлой жизни, а домом, до которого нельзя дойти. Зубы свело от желания оказаться там.

— Вы можете доказать, что я существую? — спросила я.

Лорен посмотрел на мою руку поверх журнала.

— Это пока единственное, в чём я совершенно уверен.

Глава 6. Как не спасти трактир и случайно его спасти

У Корды было плохое настроение. Понять это можно было по тому, что она не ругалась. Она сидела за столом и медленно разрезала ножом корку хлеба, хотя рядом лежал вполне рабочий кухонный топор.

— Что случилось? — спросила я.

— Меня покупают.

— Сразу целиком? Можно поторговаться?

Корда сунула мне письмо с зелёной печатью. Зеркальный фонд выкупил долг трактира и требовал освободить здание. Срок — десять дней. Я перечитала письмо, потом ещё раз и осторожно положила его на стол.

— А если вы им просто не продадите?

— Я им и не продавала. Я брала деньги у мельника семь лет назад, когда умер муж. Мельник передал долг дочери. Дочь — банку. Теперь вот фонд. Печь у меня в собственности, а стены, оказывается, почти уже не мои.

Скрипучий пол, заставленный столами зал, окно, которое Корда каждое утро открывала ровно на ширину ладони, — два дня назад всё это казалось временной остановкой. Теперь мысль о закрытии трактира обожгла сильнее, чем повестка из Палаты.

— Нужны деньги? — спросила я.

— У тебя есть?

— Нет. Но я умею их делать из чужого хорошего настроения.

Агата, сидевшая в углу с прибором, недоверчиво хмыкнула.

— Только, пожалуйста, без новых законов химии.

— Обидные слова. Я предлагаю вечер знакомств. Напитки, музыка, маленькая сцена. У вас же люди после ужина просто сидят и ругаются. А могли бы сидеть и платить больше.

Корда выслушала. Потребовала расчёт расходов. Я растерялась, но Агата пододвинула бумагу и накидала цифры. Понадобились свечи, сироп, продукты и музыкант.

Музыкант нашёлся сам. Вернее, нашлась.

Саэль Тирис вошла в трактир вскоре после обеда, и трое мужчин за соседним столом одновременно забыли, о чём спорили. Тёмные волосы были убраны медной заколкой, длинные уши почти не двигались, лицо оставалось невозмутимым. За плечом висел футляр с инструментом. Саэль села, заказала воду и спросила Корду о невыплаченных гонорарах за старый концерт.

— У нас тут планы на музыкальный вечер, — вмешалась я.

— Сочувствую, — ответила Саэль, рассматривая треснувший обод кружки.

— Я серьёзно. Придёт толпа, будут пить, веселиться, знакомиться. Ты споёшь. Заодно сможешь полюбоваться на меня с выгодного ракурса.

— Звучит как очень дорогой вечер.

— Ты ещё не слышала мой голос.

— И надеюсь, не услышу со сцены.

Агата фыркнула. Саэль улыбнулась уголком рта и потребовала половину сборов от входа и отдельную оплату за выступление. Я запротестовала. Она разложила передо мной свои расходы: струны, налоги, оплата помощницы, аренда репетиционной комнаты.

— Ты хочешь, чтобы я пела за комплимент?

— Нет. Но половина сборов…

— Тогда найми певца подешевле.

И она принялась убирать бумаги. Пришлось сказать, что я погорячилась.

— Вы профессионал, Саэль, — признала я. — Давайте считать вместе.

Она посмотрела уже внимательнее. За полчаса мы договорились, и Корда наконец отложила нож и взяла карандаш.

Через пару часов трактир напоминал корабль, который одновременно красят, чинят и топят. Я мешала напитки, придумывала им названия и учила Агату украшать чашки фруктами. В местный смородиновый сироп она случайно добавила каплю алхимической соли. Пена стала ярко-зелёной.

— Отрава? — спросила я.

Агата попробовала на кончике ложки, задумалась.

— Нет. Через час перестанет светиться.

— Отлично. Продаём как «Зелёный позор».

Подготовка вечера едва не закончилась, не успев начаться. За час до открытия старик, который обещал принести свечи, прислал племянника с пустой корзиной. Вторая поставка сиропа оказалась разбавленной водой. А мужчина, согласившийся помочь переставить столы, внезапно вспомнил, что назначил свидание.

— Потрясающе, — сказала я, пересчитывая закупки. — У нас праздник доверия к людям, которым ни в чём нельзя доверять.

Корда поставила передо мной мешок с несколькими монетами.

— Вот бюджет. Если полезешь в него ради украшений, будешь украшать вечер собственными серьгами.

— Я обойдусь без украшений. Здесь и так есть я.

— Замечательно. Значит, отнеси на улицу два стола.

Я потащила столы вместе с Агатой. Один застрял в дверях. Мы долго крутили его, пока прохожий не подсказал поставить на ребро. Я с гордостью приподняла стол за тяжёлую ножку, но он зацепил косяк и оставил на нём новую царапину.

— Начнём вечер с ремонта, — сказала Агата.

— А я рассчитывала начать с музыки.

Она вдруг присела на ступеньку и закрыла лицо руками. Я села рядом. Сначала решила, что она просто устала таскать столы. Но Агата опустила руки и принялась теребить застёжку на рукаве, никак не попадая в петлю.

— Что случилось?

— У меня завтра платёж за лабораторную линзу. Если не внесу, её заберут. И я опять останусь с чужими приборами вместо своей мастерской.

Я хотела предложить ей часть будущей выручки. Потом вспомнила, что мы ещё не заработали ни одной монеты, а свои долги я уже умудрилась устроить до начала события.

— Слушай, — сказала я, — я не обещаю решить твою жизнь сегодня. Но ты занималась напитками, светом, теперь ещё и мебелью. Можно честно записать твою работу в расходы, чтобы ты получила долю.

— Корда не согласится.

— Согласится, если показать расчёт. Она злая только к бесхозяйственности, а не к деньгам по делу.

Мы вернулись внутрь и сделали расчёт на обороте старой квитанции. Корда прочитала, потянулась за очками, пересчитала сама и одобрила небольшую оплату Агате из первых сборов. Агата не обнимала меня и не говорила, что я её спасла. Просто аккуратно сложила квитанцию и убрала в карман. Я почему-то обрадовалась сильнее, чем если бы она произнесла красивую благодарственную речь.

К пяти вечера свечей всё ещё не было. Тогда Саэль предложила обойтись несколькими лампами и светящимися соляными пластинами, которые Агата могла закрепить без опасности. Мы расставили их по стенам. Богатым зал не стал, зато перестал выглядеть унылой столовой: тёплый свет цеплялся за дерево, медь и лица.

Первой вошла старуха с внучкой. Девочка несла маленький букет, который вручила Корде.

— Мама сказала, вы нас кормили, когда у нас денег не было, — произнесла она.

Корда моргнула, взяла цветы и отправила девочку на кухню за пирожком. Потом повернулась ко мне:

— Иди обслуживай гостей. Стоишь с открытым ртом.

Я послушалась. Теперь мне хотелось, чтобы вечер удался ради людей, которые считали эту комнату своим местом. Моя способность устраивать развлечения внезапно стала второстепенной. Чувство было непривычным и немного тяжёлым.

К вечеру зал был полон. Грузчики привели жён, швеи — подруг, купцы — деньги. Саэль вышла на маленькую сцену, и шум постепенно стих. Пела она без сладкой манерности; слова выходили чёткими, упрямыми, без желания понравиться любой ценой.

Я носилась с подносами, поправляла чужие стулья, разнимала двух поклонников одной рыжеволосой торговки, пока та спокойно доедала пирог. Зелёная пена стала хитом вечера. Напитки пришлось готовить почти без остановки. Несколько человек спросили, можно ли заказать ещё один вечер, и я объявила цену, которую Корда одобрила одним коротким кивком.