Колизей 1. Боль титана

Мысленный взгляд упал на строки Меню, и я улыбнулся. Я уже знал, что противопоставить этому невероятному напору чуждой мне силы, более всего похожей на магию из полузабытых Земных кинофильмов. «Когда же ты сдохнешь?!» – шипела Мару, мелко дрожа от перенапряжения. «Не раньше тебя» – ответил я максимально ровно, хотя стоило мне это огромных усилий. Я был очень занят, я думал о кровавом клинке, красующемся сейчас где-то на стене моей пещеры в виде пиктограммы-петроглифа. Думал, пока и в моей руке, рванувшийся к горлу жрицы, не проявился жертвенный кинжал Масси. Получилось! Мару замерла, но пресс ее заклинания продолжал давить.

– Замолчи, жрица, сними давление, и мы поговорим! Или сейчас я впущу осознание твоего мужа в это тело и его рукой у него на глазах отрежу тебе башку! Интересно даже, твоя Сердечность поможет тебе отрастить новую? Нет? Ну тогда не ерепенься! Медленно отойди на три шага, чтобы у меня не было соблазна, исполнить угрозу, и слушай. Связь с сестрами не разрывай. Наш разговор касается обоих миров и, мниться мне, ты знаешь, о чем он пойдет!

Мару мягко, по-кошачьи грациозно отступила на оговоренные три шага. Однако пресс продолжал давить, хотя уже и не так бескомпромиссно. Сестры больше не подпитывали Мару, я чувствовал это по тысячекратно спавшей нагрузке. Сейчас меня продолжала атаковать только ярость любящей женщины, страшно боящиеся за своего мужчину.

– Мару! – я заговорил с ней, как с ребенком, – Если я сейчас выпущу на поверхность осознания Масси, ты успеешь снять смертельное для него давление?

Пресс исчез почти мгновенно. Она все еще очень боялась, но, кажется, здравый смысл восторжествовал.

– Мару, пойми, я не враг. Масси здесь, – я постучал себя пальцем по лбу, – в безопасности. Но он слишком много обо мне узнал, а я не готов СЕЙЧАС, – я подчеркнул слово «сейчас» особо, – делиться сокровенным сразу с двумя мирами. А ведь стоит мне выпустить его на поверхность, и ты вытрясешь из мужа все до последней крошки.

Она смутилась, я видел это. Она поняла, что я знаю об отношении жриц к мужчинам, и не хотела, чтобы об этом узнал Масси. Она все же любит его! Любит по-настоящему! Это понимание придало мне сил. Я было уже разуверился в этих мирах, потерял энтузиазм, запал и мотив, каковым мое выживание, кажется, никогда и не было. Может быть, три смерти подряд и бесконечная череда непонятностей, которыми стал для меня Колизей, утомили истощив и желание жить. Может быть, но, так или иначе, сейчас мне захотелось им помочь. Хотя бы этим двоим. «Троим» – я вспомнил про Нана. Ладно, повоюем.

– Мару, ты сможешь считывать бережно? – Я подчеркнул последнее слово, – Только то, что я буду открывать. Ты сможешь сдерживать свои страхи?

Она сверкнула на меня рубинами глубоко посаженных глаз под пепельный поволокой ментальной связи и медленно кивнула, потом кивнула еще раз. Уже теперь сильно, коротко и уверенно. Она собралась и сделалась вниманием.

– Хорошо! Мне нужны могущественные союзники, а не клуб истеричных адепток черной магии.

Я стал мыслить для Мару. Вспомнил, как породил волну. Вспомнил, как осознал содеянное, вспомнил, как принял решение все исправить или разделить участь миров непримиримости. Я вспомнил предоставленные Меню Колизея инструменты и их цену, вспомнил, как жил в теле Масси целый год и как упивался его счастьем мужа и отца, которых сам не имел.

Я показал ей мощь и суть Колизея. Она стояла прямая и замершая, как черно-фиолетовая статуя бесконечно прекрасной и сильной женщины. Тонкая и грациозная, напуганная, полная благоговения, силы и решимости. Она впервые показалась мне прекрасной. Мне – человеку с планеты Земля. Я залюбовался, проникся их нечеловеческой красотой, нечеловеческим укладом и совершенно человеческой любовью.

– Такова Сердечность, – услышал я многоголосый хор в своей голове. Это не было атакой, сестры увидели мое озарение и поддержали меня. Это не было атакой, это был знак принятия.

– Я не знаю, что делать Мару… Я всей душой хочу спасти миры Содружества, но Сила порожденная, чем-то за гранью моего понимания, так же неподвластна мне, как самоя жизнь и ее исход.

Мару расслабилась, обмякла, указала мне на два кресла ровно в центре зала. И как я их раньше не заметил? Или автоматика подала их по мысленной команде жрицы?

– Подала, – Мару показала, что, когда я открыт, она может читать. Это был знак примирения.

– Ты такой чужой здесь, но такой «наш», – она сказала «брат», но по смыслу было именно «наш», «свой», «родной», – ты ничего не знаешь об этом мире, но полюбил его и готов за него умереть. Ты такой же, как и любой мужчина Непримиримости. Родной! – она выговорила это слово по-русски, что с ее нечеловеческим речевым аппаратом составляло немалую сложность, и улыбнулась, что с ее физиологией было вообще за гранью возможного.

Я вдруг осознал, что, говоря обо мне, она использовала архаичный оборот, означающий именно смерть, а не уход в память, и тут до меня дошло!

– Что значит «Уйти в память»?

– Мы покажем. Ты поймешь. Сядь.

И действительно, я все это время стоял рядом с креслами, ошарашенный и какой-то смущенный, а теперь сел. Мару обошла мое кресло сзади и закрыла мне руками глаза. «Откройся… Прими…» – зазвучал, запел многоликий шепот. Я усилием воли выдрался из графитовой ряби, оказывается, я продолжал прятаться там, даже не осознавая этого. На меня нахлынула память Масси, по истине безразмерная память, вместившая в себя десятки, сотни миллионов, миллиарды триумфов и смертей. Через миг эта чудовищная прорва померкла, сжалась в точку, в крохотную почти идеальную сферу Пекла, плывущую на фоне по истине титанического тела – Единения.

Я увидел бесцветно сияющие полупрозрачные ниточки, тянущиеся от Пекла и Тени к поверхности Единения. Я узнал, что это связь каждого живого с ноосферой гиганта. Я стал всматриваться и увидел, что некоторые нити, чуть меньше половины от общего числа, как бы сходятся к одной точке и имеют обратную связь. Я не то, чтобы видел это глазами, я просто знал так же, как знаешь, что в закипевшем чайнике – кипяток, и можешь даже почти почувствовать эту температуру, этот ожог на пальце.

И вот общая точка всех нитей стала перемещаться по поверхности Единения, высвечивая то там, то тут искорки и целые созвездия искорок с тем же бесцветным блеском, что и у самих нити и их точки схождения. Это были те, кто ушел в память. Их тела мертвы, но у жриц с ними есть связь.

А потом меня бесцеремонно вышвырнули из этого введения грубым ментальным пинком, дав понять, что показали все, что я пока должен и имел право знать.

– Вы можете их оживить?

– Мы можем иногда говорить с ними. У них больше нет энергии, чтобы иметь тело, но Единение дает им силы помнить и говорить.

– Они живут?

– Они есть.

Голос Мару звучал металлически, отстраненно. Возможно, сейчас говорила даже не она. Меня покоробило, затем я вспомнил их связь и понял, что жрицы не считают себя индивидуальностью в полном смысле. Это сняло некоторую часть напряжения.

– Какова цель вызовов? Не банальная же евгеника и регулирование населенности?

– Нет, это всего лишь способ жить. Не ищи глубокого смысла там, где его нет. Наша наука не нашла способа достичь других населенных миров, и наш мир пока никто не посещал извне. Мы заперты на задворках спирального рукава и живем как можем. А сейчас мы еще и очень привязаны к Памяти, к Единению. Мы даже не уверены, что смогли бы покинуть миры Непримиримости, выпади нам шанс. Мы просто живем, брат.

Я был потрясен! Все мои догадки оказались жутким усложнением истины. Все куда проще, им всего лишь скучно и страшно!

– Да. Так и есть. Спасибо за эту правду, брат! Теперь мы должны мыслить, а ты должен посетить Тень и ее Хроникера!

– Но…

– Мы везде, брат. Хроникер Тени Мастер Вальд уже оповещен и готов тебя принять.

После этих слов незримая сила рванула меня сквозь уровни и переборки, комнаты и залы, сквозь какую-то механику, машинерию. Рванула вместе с креслом, внесла в машину немного превосходящую флайер размерами, но рассчитанную на одного меня, машина развернулась на поворотной площадке и рванула прочь из гравитационного колодца Единения, к тусклому и пугающему красному карлику местного Солнца.

Глава 8

Плывет по небу тень

В кромешной темноте.

В холодной пустоте

Ей снится звездный дом,

Ей снится солнца луч,

Ей снится Город Туч,

На плечи горных круч

Улегшийся плащом.

Ей снится целый мир

С цветами и людьми,

Ей снится дом с дверьми,

Чтоб можно убежать.

Она не знает, где

Весь этот мир людей,

Она живет везде,

Родившаяся спать.

Я тоже тень в ночи

От пламени свечи,

От тысячи причин

Не жить и забывать,

Я тоже просто тень

В голодной пустоте,

И все, кто есть – не те,

И новость не нова.

Я тоже просто тень…

***

Сердце замерло, когда я осознал, что фокусы с перемещением, скоростями и ускорениями сейчас снова повторятся. Но кораблик рвался из лап притяжения газового гиганта без того безумного темпа, в котором я попал сегодня в Академию, а затем сюда, в салон одноместного шаттла.

Сердце успокоилось, и память Масси подсказала, что полет не будет быстрым, и у меня появилось достаточно времени на размышления. Я нырнул в море графитовой ряби и нашел Масси сжавшимся и дрожащим всей сутью в этом сером безвремении. Я коснулся его своей волей, и он стал медленно отмирать.

– Не бойся меня, друг. Я не стану причинять вреда, я лишь не хочу, чтобы непонятные мне силы вмешивались в мой Вызов.

– Что это? – его осознание затравленно металось, тусклая от ужаса искорка в сером ничто.

– Это Колизей. Его силу я тоже не понимаю, но над ее влиянием я не властен вовсе, а вот не позволить твоей жене вытрясти из тебя все мои секреты в порыве страха за любимого, я вполне был способен, так что сделал это. Ты меня простишь?

Масси не понял вопроса, а поскольку в серых пределах Колизея мы пользовались не фонетической, а мыслеречью, то он не понял не конкретное слово, а всю концепцию целиком. Я вдумался и осознал, что в языке Непримиримости нет таких слов, как «обида» и «прощение». Они вообще не имеют подобных чувств.

Боги! До меня вдруг дошло, что я пытаюсь думать о людях Непримиримости, как о людях Земли. Да, я не желаю больше звать их существами, но черт возьми! С чего я вообще взял, что могу обмерить их земной меркой? Другое тело, другие гормоны, другая нервная система, другая система ценностей, наконец, а я настойчиво вижу в Масси какого-нибудь Славика, в Мару вижу свою первую и единственную, в общем-то, любовь из первой жизни, а они не такие! Я не понимаю их хотя бы даже потому, что не пытаюсь, потому что я как-то сразу решил, что понял и все, дальше можно просто выносить суждения. Дико? Да, ну так я и себя стал считать каким-то супергероем-полубогом! А с какой стати? Что у меня есть на самом деле? Опыт двух жалких жизней и нелепых смертей? Шестнадцать лет сильной наполненной жизни, принесенные в жертву, в порыве человечности? А дальше? Истерика в открытом космосе, грозящая убить целую звездную систему, наполненную жизнью, знанием любовью! Все! Весь я как на блюдечке!

Меня затошнило от невыносимости нахлынувшей тоски, и я осознал, что вывалился обратно в реальность, так что сейчас подвержен всем прелестям гормональной бури инопланетного тела, воспринявшего Земной эмоциональный поток. Я вновь нырнул в рябь и нашел там Масси ожидающим меня, чтобы туже припечатать наиболее неожиданным из всех чувств – снисходительным пониманием и заботой.

– Тебе стоит перестать бояться. Страх отвлекает от Вызова и в конце концов убивает. Чего ты боишься?

– Ваши женщины. Ты знаешь, что они буквально живут у мужчин в головах, не только читая, как открытую книгу, но и дописывая?

– А ты знаешь, что дышишь? – Я осекся на вдохе, проглотив заготовленную фразу, – Женщина мудра, мужчина – воин. Вся мудрость мужчины на конце его клинка, а такой мудростью мир не устроишь. Воин неистов, женщина сердечна. Воин рожден для Вызовов, женщина рождена устраивать мир. И да, этот мир невозможен без мужчин, без мужчин он не будет целым. Нет мудрости в отсечении руки лишь за то, что она способна держать меч. Мудрость есть в голове и сердце. Мужчина – рука, женщина – голова и сердце. Ты доверил бы солдату из своей прежней жизни писать устав мироустройства? То-то же. А отправил бы мудреца-старца воевать? Нет? Так что же тебя удивляет у нас? – Я молчал, в очередной раз чувствуя себя размазанным и оплеванным, – Супруга читает меня, потому что я открыт ей без страха и сомнения. Обучение в нашем мире давно происходит псионически. Раньше, это делали специальные машины, постепенно эта технология породила Знание жриц Сердечности. Затем было еще много чего, но главное, что женщины устроили мудрый саможивувущий мир. Женщины в согласии с мужчинами. Мы все псионики, Воин. Ты просто не заинтересовался моей Хроникой. А следовало бы. Удели ей немного времени, пока мы летим, а потом прими решение выпустить меня или продолжить кормить страхи своими и без того скромными шансами на удачу.

Я еще миг молча глотал язык от нестерпимого жгучего чувства собственного идиотизма, потом вырвался в реальность и, убедившись, что у меня еще предостаточно времени, провалился в Хроники.

***

Шаттл медленно и степенно садится в центре алого круга посадочной зоны мира Огня. В круге звездного серебра абсолютно синхронно садится шаттл Тени. Вызов – это красиво, степенно и торжественно. Это не про агрессию, ярость, боевое безумие и прочую архаику. Вызов – это искусство жить с полной ответственностью.

Мальчишки выходят стройными фалангами четыре по четыре. Шестнадцать шестнадцатилетних претендентов на право иметь продолжение, право жить, учить, заботиться, любить. И шестнадцать претендентов на право стать примером действий, ведущих к поражению, они станут памятью, но их опыт будет учить, воспитывать и заботиться о новых поколениях воинов. Шестнадцать на шестнадцать, домой сегодня не вернется никто, но некоторые продолжит жить.

Фаланги входят в Истинный Круг и растягиваются, вставая каждый напротив своего непримиримого брата. Давным-давно канули в небытие силовые доспехи, мышечные усилители, химия бустеров, ментостимуляторов, антишоков и прочих чудес из обоймы автодоктора, входившего когда-то в стандартный боевой комплект любого бойца. Но войны прошли, воевать стало не с кем, ибо все стали братьями и сестрами, и осталось только чистое искусство.

Над Истинным Кругом – тонкая радужная пленка силового щита. Под этим на первый взгляд эфемерным куполом – нормальная атмосфера, нормальный уровень радиации, нет вечных ветров, несущих густую насыщенную тяжелыми металлами пыль.

Мальчишки стоят босиком на черно-алом зеркале камня. На них только набедренные повязки, в руках деревянные мечи и щиты. Полукруг черно-фиолетовых силуэтов и полукруг фиолетово-прозрачных. Одним, слишком холодно, другим слишком жарко. Одним слишком темно, другие щурится от нестерпимого света, и на всех давит почти утроенное тяготение.

Они медленно страшно сходятся, каждый к своему непримиримому брату, и начинается танец. Это именно танец с оружием, это дань традиции, это красота и искусство, это медитация. Битва же идет в ментальном плане.

***

Выпад мечом и тут же атака псионикой. Уход в ментальную защиту, а деревянный щит принимает на себя меч, и следом сердце непримиримого брата пропускает удар от умелой пси-атаки, замаскированной под слабину и даже под неловкую открытость… И все. Обширный инсульт. Полупрозрачный силуэт склоняет колено над телом непримиримого брата, ушедшего в память.

***

Тяжелый пресс давит на грудь Огненного претендента, сворачивая черно-фиолетовую фигуру почти вдвое. Полупрозрачный воин готовится торжествовать, но туго скрученная пружина скорченного вроде бы судорогой тела мгновенно распрямляется, и деревянный меч летит в глаз поверившего в удачу мальчишки из Тени, а незримый кулак псионики стискивает его сердце… Бывший претендент Огня теперь – новый бретер Тени, он преклоняет колено над телом побежденного непримиримого брата.

***

Сегодня удача была на стороне жизни, и в Кругу остались лежать лишь шестнадцать воинов. Когда купол над Истинным Кругом будет снят, неутихающие пыльные ветра растащат их останки на атомы в мгновение ока. Шестнадцать новых мужчин расходятся по шаттлам, чтобы влиться в жизнь своих новых миров свежей кровью, свежей порцией знания. Победители салютуют друг другу. Молча и торжественно две фаланги, поредевшие вдвое проходят друг друга насквозь и втягиваются в шаттлы. Мальчики Тени, ставшие бретерами Огня, стартуют из алого круга, каждый занял место побежденного им непримиримого брата.

Шаттл рвется из гравитационных объятий Единения, воины засыпают, и ментоскопирование происходит в полной тишине. Эти данные станут частью вечной и непрерывной Хроники Огня.

***

Покинув поток Хроник, я осознал, что времени на этот опыт почти не потребовалось, процесс, оказался практически мгновенным. Я замер в кресле и попытался расслабиться, кресло как-то очень верно подобрало новую форму.

Перед глазами плыла чернота с пылающим вдалеке багровым оком Звезды. Казалось, она почти не дает света, но других звезд видно все же не было.

Мне захотелось увидеть Единение, и вид на обзорном мониторе, который я все это время принимал за бронестекло или что-то в этом роде, сместился. Передо мной предстало зрелище, для описания которого у меня не оказалось ни слов, ни сил, ни желания. Это просто было настолько не тем, что я ожидал увидеть, что дух замер, а сердце ушло в пятки.

На обзорнике небольшой голубой шар, расчерченный белыми нитями вихрей, циклонов и антициклонов, висел в непроглядной черноте. Страх захватил меня, постепенно переходя в панику. Меня решили просто выбросить в космос? Избавились?! Направили прямиком в горнило Звезды?!? Что вообще происходит?!

На экране схематично отобразилась исполняемая кораблем траектория и текущая позиция на ней. Нет, все хорошо, паника напрасна. Мы уже миновали высшую точку маневра и возвращаемся к Единению спиральной дугой, оканчивающейся где-то на еле заметной точке с пометкой «Тень». Пришло знание, что движение в поле тяготения газового гиганта по кольцевой траектории было бы не энергоэффективно, проще свечой выйти из гравитационные воронки, а затем управляемо «упасть» в нее целясь прямо на посадочную площадку за домом Мастера-Хроникера Вальда.

Я успокоился. Постепенно пришло и восхищение техникой Непримиримости. Ни гула двигателей, ни вибрации, вообще ничего. Если выключить визор, то легко представить, что кораблик, так и стоит до сих пор на поворотной платформе в одном из внутренних ангаров Академии на Пекле.

Я ощутил, насколько морально вымотан и нырнул в графитовое море, как в объятия матери, моментально обретая душевный покой и уверенность в собственных планах и силах.

Масси поджидал меня. Он был напряжен, но с тем и ироничен. Искорка его осознание горела ровно, хотя и была сжата в тугой комок и выстреливала то тут, то там по поверхности колкими иголочками бело-голубого свечения. Я вдруг понял, что он похож на Единение.

– Ну? Берешь меня с собой в Тень?

– Беру друг! Ты дал мне увидеть мои ошибки, мои страхи и мои предрассудки. Знаю, что ты вновь не поймешь меня, но мне стыдно.

– Таков Вызов, Воин. Отдохни и позволь мне побыть в моем теле и обдумать грядущую встречу, чтобы я мог быть тебе надежным плечом.

– Спасибо, Масси! Я тебе действительно очень признателен, и действительно сильно устал. Мне нужно зачерпнуть сил, а тебе – позаботиться о нашем ближайшем будущем.

– Если ты позволишь мне управлять телом хотя бы первое время, это избавит нас от многих проблем, – он сказал «многой боли», но чувствовался смысл именно «проблем». Что ж, пожалуй, я готов с ним согласиться. Моя самонадеянность изрядно пошатнулась за последнее время.

– Хорошо, Мастер Масси, я возьму контроль, когда сочту нужным.

– Спи, брат, я позову, – Он выговорил слово "брат", как в омут с головой бросился, и я это оценил.

– Спасибо, брат! Легкого вызова!

– И вечной памяти!

Мы улыбнулись друг другу, и я отдался покою графитового моря вероятности.

Глава 9

Возьми мое сердце, брат,

В ладонях его неси.

Пускай это все игра,

Пускай я вчера был прав,

Сегодня я – тень без сил.

Сегодня я – тень себя,

Сегодня ты жив за нас.

Слышишь, рога трубят?

Город огнем объят,

И ты – наш последний шанс!

Возьми моих сил запас,

Коня, кошелек и щит.

Сегодня ты жив за нас,

Ты в этот последний час –

Согласие двух мужчин.

Возьми мою веру, брат…

***

– Брат, пора.

Встревоженное возбужденное до взвинченности осознание Масси выдернуло меня из серого безмолвия. Я встрепенулся и, вынырнув из-за завесы в реальный мир, остался наблюдателем.

Я зачерпнул достаточно силы, тишины и уверенности, чтобы не переживать за исход встречи. В тишине Колизея, я пришел к убеждению, что пока мне неизвестен выход из сложившейся ситуации, пока я не знаю, как спасти этот мир и предпочтительно выжить самому, я могу считать себя мертвым. В этом случае мне становится безразлично, как развивается Вызов, я могу себе позволить быть наблюдателем, ведь на данный момент я мертвец без даже крошечной доли процента перспектив. Это допущение удивительным образом даровало некоторую степень незамутненности, свободы и даже по-детски восхищенный взгляд.

Масси был прав! Не передать, насколько он был прав! Наблюдать, оставаясь безмолвным не вовлеченным осознанием, вероятно, действительно было единственной возможностью не упустить ни единого мига восторга, притаившегося в ожидании взгляда там, за урезом люка. Океан черноты! Но не пустоты и не тьмы, а именно черноты теплой и живой, бархатной, расцвеченной россыпями жемчуга, хрусталя, драгоценных друз со всевозможными оттенками цветов, создающими невесомое перламутровое галло, плывущее в черноте бесконечной чередой искр, шлейфов, переливов…

…Через секунду я разобрал звуки. Чернота звучала. Она оказалась наводнена звучанием. Вспомнив, что мы сели на участке за домом мастера Вальда, я вдруг осознал, что мир Огня или по-нашему Пекло был налит сухой механической тишиной и освещен неживым светом будто исполинская операционная или какая-нибудь лаборатория. Стерильность! Вот какое слово приходило на ум при воспоминании о мире Огня отсюда, из Тени. Не Пекло! Я просто не понял чувственного контекста, впечатлившись известием о расплавленном камне солнечной стороны планетоида. Стерильность!

Масси, кажется, не был удивлен ничем, зато мое сознание тонуло в бесчисленности новых завораживающих фактов. В ноздри проник воздух Тени и достиг обоняния. Здесь цветут цветы! В полной темноте они сбивают с ног облаками и струями умопомрачительных ароматов! Здесь жужжит насекомая жизнь, здесь поют птицы, и я даже представить не мог, что́ собирается убить серая волна, несущая прямо сейчас сюда свою неотвратимость!

От скорбных и тоскливых мыслей, меня отвлекли, начавшие проявляться силуэты. Зрение Масси стало привыкать и из темноты проступили очертания зданий, кустов, служивших изгородью, крупных летающих существ, вовсе даже не похожих, оказывается, птиц, кружащих над нашими головами. От дома из-за открывшейся двери к ногам бросилось создание удивительно похоже на черт знает что! Все новое! Вновь все какое-то непостижимое и даже не подразумевающее сегодня же погибнуть раз и навсегда!

То, что казалось искрами, явилось обвыкшемуся взгляду светильниками. Они плыли в воздухе, высвечивая своим молочно-жемчужным теплым светом аккуратные и с тем извилистые дорожки и людей. Множество людей Тени, сходившихся к нашему шаттлу. Они мерцали! Их полупрозрачная кожа создавала причудливые ореолы, просвечиваясь почти насквозь и где-то изнутри отражая свет обратно уже измененным. Боже правый! Как они прекрасны, эти колышущиеся на легком, полном цветочного аромата ветру, грациозные создания неведомого Демиурга!

Масси, тонко чувствуя момент, где мне уже мнилось, что пик восторга достигнут и пройден, поднял глаза ввысь, и я захлебнулся восхищением, волна экзальтации затопила меня! Я только теперь увидел небо – нависающую над нами под фантасмагорическим ракурсом галактику… Нет слов! Поистине, нет слов передать то, что никогда прежде даже не грезилось в самых смелых и отчаянных снах!

Глядя в небо, я чувствовал отчетливо, что плыву по космосу, настоящему космосу, а не графитовому суррогату. Плыву на крошечном искусственном шарике, мчащемся по кругу, как собачка, эфемерной цепью тяготения пристегнутая к непостижимой махине газового гиганта, в свою очередь степенно обращающегося вокруг тусклого, но нестерпимо горячего солнца. Я понял, что, родившись и прожив здесь свои первые шестнадцать лет, невозможно сомневаться в населенности космоса, в собственной незначительности и смертности. Здесь невозможно не стать поэтом, или музыкантам, или парфюмером…