Колизей 1. Боль титана

К чему это я? Старая привычка надиктовывать тексты Хроники вновь взяла свое. Моя Мару частенько посмеивается надо мной как раз из-за этой привычки. Мару… Улыбка легонько коснулась губ. Моя Мару! Как я стал единственным женатым хроникером? Хм-м… Да!

Обучение у старого Хасдара давалось мне огромной ценой. Умственное и физическое истощение раз за разом отправляли меня в сон, где я участвовал в тысячах тысяч Вызовов из постигаемых мной Хроник. Я был каждым из сраженных и победивших, я постепенно становился самой памятью. Я помню небо над Истинным Кругом лучше, чем потолок собственной комнаты. Я помню этот камень под ногами, я бесчисленность раз проливал на него кровь свою и того другого, кому уже не встать, кого я буду до конца любить и благодарить за опыт, за его ошибку, за мою жизнь. Того, чье место займу в этом новом времени взрослых дел. Того, кто уже не займет мое больше не принадлежащее мне место в мире, что родил, воспитал и отпустил меня. Я помню каждый удар, каждый шаг, каждого… каждого… Я стал ими всеми, не утратив себя. В том великое искусство Мастера-хроникера.

С какого-то момента мне стало сниться странное существо. Я знал, что это – мальчишка, такой же как я. Он был похож на любого из сыновей Непримиримости настолько же, насколько и отличался. Все иное! Однако ж тот же дух, та же симметрия… Родной и чуждый он повергал меня в ужас и вызывал неисчерпаемый интерес, истинное трепетное любопытство первооткрывателя. Однажды я узнал его имя, невозможное в Непримиримости, непроизносимое почти Вячеслав Николаевич. Он говорил мне только одну фразу «Поговори с ней» и исчезал. Это, продлилось год. Потом он исчез на всегда, а в следующий сон пришла Мару, и я был сражен наповал.

Я знал, что Мару из моего мира, знал, что мне некуда деться, я сгорал от невыносимости, а она молчала. Тогда я сказал ей: «Ты будешь моей!». И она ответила: «Буду. Ты должен предъявить ультиматум. Непримиримость канет в память через двадцать один год ровно! Стань моим мужем и у миров появится шанс». Я сказал ей: «Я люблю тебя!». Она ответила: «Пока еще нет. Предъяви ультиматум».

Из сна меня вырвали боль и страх, я почувствовал, как ушел в память старый Хасдар. Вот и пришел мой черед быть взрослым. Вот и на меня теперь лавиной обрушилась ответственность за эти миры, за братьев и сестер, за наше прошлое и наше будущее. Вот и стал я Мастером-хроникером.

Мимолетно отдав автомату уже теперь моего жилища приказ готовить камеру, в которой плоть, принадлежавшая Хасдару, обратится в плазму, чтобы отправиться вслед за его духом, я помчался к флайеру. Я чувствовал, как утекает время. Претенденты уже выстроились на поле Последних Слов и слушают напутствие Мастера над мастерами.

Сон не шел из головы. Более того, проснувшись, я точно знал, что должен делать, так, словно заучил наизусть кем-то кропотливо созданный, выпестованный и отточенный до мелочей план. Бросив флайер с обратной от парадных порядков претендентов стороны, я пробежался к шаттлу, скрытый от взглядов его массивной тушей. Руки дрожали, но разум был чист и тверд в решимости, в ушах звучал голос Мару: «Предъяви ультиматум. Непримиримость канет в память через двадцать один год ровно! Ты должен предъявить ультиматум!».

Я твердил себе, что я – единственный носитель хроник, последний Мастер, и это моя ответственность. Не знаю уж насколько это помогало, но ноги как-то донесли меня до цели. Я встал под решетками-излучателями гравитационного взлетного двигателя именно в тот момент, когда процессия претендентов уже втянулась в шаттл, но аппарель еще не была поднята и команда «На старт!» пока даже не зародилась в груди старого Гаргра –Мастера Бретеров, Мастера над мастерами.

Мир замер. Меня видели все, весь народ Огня, кроме тех мальчишек, что сейчас внутри шаттла ждали своей судьбы не способные думать пока более ни о чем. Набрав полную грудь и отдав ментальную команду на трансляцию речи Мастера-Хроникера, я выкрикнул рвущимся от собственной наглости, страха и неудержимого восторга голосом: «Я женюсь на Мару!». Никто не издал ни звука, а я, словно во сне, вспорол себе живот ритуальным кинжалом – старинной реликвией дома Хроник с лезвием, выточенным из камня Истинного Круга, камня, пропитанного кровью бретеров обоих миров настолько, что он казался застывшей струей, брызнувший из раскрытой артерии уходящего в память воина.

Мир безмолвствовал, и время не текло, казалось, ожидая развязки невиданных, невозможных, но все же вершащихся вопреки всему событий. Отложить взлет, значило бы нарушить ход Вызова. Взлететь – лишить мир Мастера-хроникера, прервать неразрывность Хроник. Промедлить, выбирая из двух катастроф – также фатально невозможно. Мир безмолвствовал. Мару неслышной тенью вышла из-за опоры шаттла, бережно взяла у меня из слабеющих рук кинжал и встала в позу обороны защищать мое право на смерть, готовая умереть за это мое право.

Старый Гаргр, Мастер над мастерами – истинный воин, он не отдался замешательству толпы. Он просто сделал единственно возможное, неслыханное, непредставимое, но единственно возможное действие ведущее мир Огня из нормо-этичского тупика обратно в общий поток. Он неторопливо, но с тем и молниеносно, по-звериному перетек, миновал расстояние, вплотную встав к нам с Мару, и прокатал: «Ты бросил вызов невозможному и без сомнений принес в уплату жизнь, Воин! Я преклоняю колено, Мастер!».

Он действительно встал на одно колено в позу ученика. Конечно, это была просто формальность, хотя во взгляде старого Гаргра, кажется, впервые на моей памяти плясали лукавые искорки. Этот воин из воинов на ходу вытащил из кармана занятную уловку и оттого сейчас был весел и так доволен собой. Он обошел все запреты, назвав меня своим Мастером! Так я стал бретером, победившим в не брошенном Вызове, так я получил право жениться на выбравший меня жрице, так я стал единственным в Хрониках двух миров Мастером-хроникером-бретером.

Мару склонилась надо мной, чтобы наложением рук и секундным единением с сестрами закрыть смертельную рану. Я почувствовал, как что-то непостижимо огромное теплое и любящее вернуло меня в покинутое уже агонизирующее тело, а Гаргр без малейшего почтения вытащил это самое тело за ногу из-под шаттла за красную линию, чтобы претенденты наконец уже отправились к своей судьбе.

С тех пор я еще двадцать раз любовался Океаном Вечности, заполняющим собой на короткий цикл от сна и до сна весь зримый небосвод мира Огня. И вот настало время уснуть под этим небом полным вечности, возможно, последний раз – двадцать первый. Когда в нашем мире закончится время сна, мне будет уже тридцать семь, а Нану – пятнадцать. Мару говорит, что тогда Непримиримость канет в память, или переродиться, и все это будет зависеть только от нас.

***

Масси проснулся до срока от того, что сердце остановилось, дыхание прекратилось, а тело перестало не то что повиноваться, но словно исчезло, он даже не мог открыть глаза. Он закричал от отчаяния, ужаса и одиночества, однако крик так и остался внутри, накапливаясь паром в котле, грозя разорвать исступленно бьющееся дичью в клыках неизбежности осознание. Затем и само осознание стало, кажется, растворяться в серой мгле, в море будто бы вообще не имеющей цвета ряби. У Масси даже не было ума, способного подумать, что пришел конец, было только что-то невыразимо малое, что, оказывается, и составляло всегда его, Масси сущность. И это что-то разрывалось сейчас на мириады осколков чувствами, о существовании которых он Мастер-хроникер-бретер, впитавший все поражения и триумфы, все концы и начала Истинного Круга в свою, казалось бы, безразмерную память, даже не подозревал.

Его поглотили! Его рассеяли и собрали вновь, успокоили одним уверенным касанием Духа столь могучего и чистого, что будь у Масси тело, он бы сейчас трясся от благоговения. Масси завис в бесцветном море ряби и внимал словам поглотившего его Осознания. Сначала это были сухие сообщения, так мог бы говорить автомат.

– Накоплено 1 ОИ. Герой активирован.

В языке Масси нет таких понятий, как «героизм», «герой», поэтому ему услышалось «Воин».

– Идет слияние… Идет слияние... Идет слияние...

И Масси узнал, что Воин жил в его теле уже год. Но, приняв непосильный Вызов, долго не имел энергии для слияния и действий. Масси узнал, что Воин и был той незримой могучей силой, точнее ее проводником, что породила волну возмущения порядка-хаоса, готовящуюся смахнуть, как крошки со стола, миры Непримиримости. Он узнал, что Воин пришел отстоять Непримиримость, или уйти вместе с ней в память.

Масси увидел три жизни воина и его воссоединение с силой. Он не знал слово «Колизей», поэтому услышал Великий Вселенский Круг. Масси благоговел и потому не сразу расслышал мыслеречь самого Воина.

– Масси! Масси, я виноват перед всеми вами, хотя здесь и нет моей вины.

– Это просто вызов, – ответил Масси.

– Это просто вызов, – согласился Воин, – Масси, я буду действовать сам, буду пользоваться твоим телом и твоим знанием. Таков вызов, но я не запрещаю тебе помогать мне и советовать мне. Даже наоборот, Масси, я прошу тебя об этом. Я слепой в твоем мире, поэтому стань моим проводником. Я чужой в твоем мире, поэтому стань моим другом, Мастер.

Масси, не знал слово «друг», но понял смысл и сердечно согласился.

–Тогда сейчас я прошу тебя отстраниться и ничего не боятся, мне нужно подумать, а утром мы приступим к действию.

Масси не понял слово «утро», в мирах Непримиримости не существовало смены времени суток, поэтому он услышал «после времени сна».

– Действуй воин! Легкого Вызова и вечной памяти!

– Спасибо, друг!

***

Кошмар! Дорвавшись до собственной способности мыслить и отгородившись от Масси графитовой рябью Меню Колизея, я ощутил себя проснувшимся от кошмарного сна, продлившегося целый год. Мне хочется мыслить! Я жажду этого! Я страстно желаю, пусть хотя бы сам с собой, но поговорить на русском языке!

Будучи заключен внутри этого существа, я воспринимал его мир не только его глазами и ушами, но его умом и сердцем. Сейчас вся впитанная информация ворвалась в мой мозг, в мои шаблоны, алгоритмы и предрассудки, и я чувствую, что мне нужно время просто поговорить с собой об этом странном, столь же в чужом, сколь и человеческом мире. Непримиримость! Содружество Непримиримость! Это дикость невообразимо далекая от Земли начала двадцать первого века, но так никуда от нее и не ушедшая.

Если я думаю понятиями, воспринятыми от Масси, то я люблю Мару –его жену, прекраснейшую из женщин двух миров. Но, Господи! Стоит лишь окинуть свою память за последний год собственным взглядом, как мне делается дурно! Мне на физическом уровне неприятен облик этих существ, так похожих, однако, на людей по духу. По духу… Но внешне… Бррр… Да я их даже различить не смогу!!!

Этот мир зовется Огонь, но к нашему языку было бы ближе Пекло. Однако у них нет такого слова, они вообще не склонны к метафорам и гиперболам, как, кстати, и вообще к поэзии, художеству и прочей отвлеченке. Они – воины, это их искусство!

И так, Пекло вращается вокруг газового гиганта и вместе с ним – вокруг Красного карлика – местного Солнца, удерживающего в поле своего тяготения единственную планету, именуемую Единением и ее спутники – миры Непримиримости. Вращение газового гиганта синхронизировано с циклами спутников, что для меня вообще непредставимо, по скорости так, что Единение обращается вокруг этой могучей топки – близкой, пусть тусклой, но такой горячей звезды, а Пекло всегда повернуто к звезде одной стороной, и эта сторона представляет собой вяло кипящий океан лавы – локальный ад, занимающий примерно треть всей поверхности планетоида. Обитаемая же часть поверхности обращена к газовому гиганту и вечно освещена отраженным от него голубовато-багровым недружелюбным для человеческого взгляда светом.

При тяготении примерно в половину «g», а то и меньше, эти гуманоиды имеют огромный рост, тонкую кость, и были бы похожи на макаронного монстра из Земного фольклора, не будь их кожа до фиолетового черно-коричневой, тугой и маслянистой, будто кто-то жарил во фритюре тысячелетнюю мумию, но забыл снять с огня.

Они – гуманоиды, да, у них две ноги, две руки с пальцами, но с шестью! Два противопоставленных больших пальца делают рукояти их мечей, как и все, за что они берутся, практически недоступными человеческой руке, но и это все мелочи. Я даже не стану говорить об их лицах – страшный сон Босха или Дали! Куда важнее их мироустройство!

Тень, по-нашему Тень и будет, – второй спутник, имеющий идентичные размеры, идеальную форму и циклы – все искусственно измененное! Мир, вообще лишенный естественного света, населенный со стороны, противолежащий Единению, точно такими же существами, только с фиолетовово-прозрачной кожей. Тень живет под непроглядной чернотой космоса с невообразимым для землянина фантасмагорическим видом на всю галактику, украсившую пустоту льдистой россыпью колючих кристалликов. Именно так выглядят звезды с поверхности Тени – близкие и явственно досягаемые, рассыпанные умелой рукой в форму лихо скрученной спирали, уходящей в вечное ничто и там теряющейся. А вокруг завитка галактики – чернота ледяного безвременья.

Это пугающая красота стала колыбелью целого народа, не сомневающегося в собственной отчужденности от несомненно существующей где-то там жизни. Под этим пологом невозможно не стать философом или поэтом. И они стали. Тень – мир художников и философов, музыкантов и поэтов, мир, вдохновленный пустотой. Хотя все это не совсем так. В действительности и искусство, и воинская дисциплина равно практикуются в обоих мирах. Просто Пекло рождает фанатичных гладиаторов, вдохновенных смертников, Тень – тонких и чутких мыслителей, но постоянный обмен в ходе многостолетних дуэлей на гибельном планетоиде, отведенном под арену, насыщает оба мира в равной степени всеми аспектами Духа.

Их женщины – это отдельная песня. Как человек, я не способен это оценить, но благодаря Масси могу видеть их безупречную красоту, они все поголовно практикуют нечто пока мне непонятное, ибо и сам Масси толком не знает, что это. Я лишь осознаю, что это еще один аспект Духа – знание, объединившее всех жриц в единый коллективный разум, где каждая индивидуальна, у каждой своя воля, свой дар и свое мнение, но все это растворено и перемешано в чем-то большем, в чем-то похожем на могущество Колизея.

Боже! как отрывисто и сумбурно мое размышление в попытке объять необъятное. Но я намолчался за год! Содружество «Непримиримость» или просто Непримиримость не взирая на суровое название – единый слитный мир, помешанный на евгенике. В Хрониках нет ни слова о том, как сформировалась цивилизация. Судя по уровню технического развития, цивилизация стара как сама вечность. Миры полностью искусственные и насквозь пронизанные автоматикой, которую сами непримиряне даже не замечают. Еда – в автомате, одежда – в автомате, транспорт просто есть любой, бери и пользуйся. Тень освещена и обогрета, никогда не видя солнца, и я вообще не готов размышлять за счет чего!

Они забыли думать о жизнеобеспечении так давно, что выдумали Постулаты Вызова, чтобы раса не выродилась. Они расселились по разные стороны Единения и убивают друг друга, меняясь местами, причем процесс цикличен. Бретер, победивший в Вызове, породивший затем и воспитавший сына и дочь снова, может, и будет участвовать в Вызове. Ведь в его родном Мире есть жрица, чьего потенциального мужа он убил на свое шестнадцатилетие.

Порой в Вызове гибнут все. Два шаттла возвращаются пустыми, и мнится мне, что вопрос перенаселения не требует решения именно по этой причине, а может, и не только по этой.

Миром правят женщины, а мужчины либо о том не подозревают, либо попросту не задумываются. Могучие жрицы прямо-таки живут у них в головах и мягко диктуют все, все без исключения.

Есть еще Негодные, они даже скорее «неприкасаемые» или «отверженные». Узкое сообщество мужчин, обслуживающих автоматику миров, недопущенных до женщин и живущих отдельно от здорового социума. Лично для меня их гетеросексуальность стоит под огромным знаком вопроса, а вот для непримирян, похоже, вопроса тут никакого нет, ибо худшим из оскорблений для мужчины является именно слово «негодный» и все связанные с этим вариации пожеланий, проклятий и подозрений. Это общество полного безумия, живущее в абсолютной гармонии невозможное, но живое и процветающее!

Выговорившись в серую пустоту Колизея, я действительно стал думать легко, непредвзято и восхитительно системно. И не увидел выхода... Я воззвал к Масси, но он сказал лишь «Поговори с ней», лукаво притом улыбаясь, и меня пробрало до кости, я четко видел, что он в курсе истории моих жизней, и это напугало почему-то и вызвало секундное замешательство в приступе отвращения. А Масси добродушно рассмеялся, безошибочно угадывая мои переживания, и предложил просто поговорить с Мару напрямик. За неимением лучшего плана на том и порешили.

Я ушел в медитативное покачивание на волнах графитовой ряби, а Масси, кажется, тихо уснул. Этот мужчина настолько верит своей жене? Что ж, это внушает и уважение, и некоторое спокойствие. Спасибо тебе, мой друг, и добрых снов!

Глава 7

Ты смотришь на меня

И видишь все, что скрыто,

Что, на душе храня,

Я и под болью пыток

Не вспомнил бы, как не ярись палач.

Ты видишь суть, мой брат,

И открываешь душу,

И я, тоской объят

В своем безверии душном,

Вдруг слышу свой по-детски тихий плач.

Ты открываешь душу мне

Свою, мою и самоей вселенной,

Я больше не в огне,

Не висельник, не пленный,

Я снова сын и брат, я муж любви нетленной,

Я снова на волне.

***

Меню Колизея так и не дало мне ответов. Сколько я его ни рассматривал, а видел лишь сотни сотен раз перечитанные строчки:

– Создать закладку – 2 ОИ;

Бессмысленно!

– Активировать закладку – 16 ОИ;

Бесполезно!

– В глобальную закладку вложено 21 ОИ;

Неясно!!

– Ультиматум – 90 ОИ;

Непонятно!!!

Баланс – 1 ОИ Резерв – 0 ОИ.

Фатально…

Все! На этом все! Я не знаю, что делать. Не купи я за 90 ОИ видимость Меню, можно было бы использовать Ультиматум. Но, во-первых, я купил, а во-вторых, я все равно не знаю, что такое Ультиматум. Хотя я видел в памяти моего аватара, как он выдвинул ультиматум целому миру… Кстати!

Я вспомнил кинжал, которым Масси приговорил себя, и первая зацепка замаячила на горизонте. В моей пещере на стене схематически нарисован точно такой же клинок! Мгновенная радость пронеслась по телу волной воодушевление, и я почувствовал, как просыпается Масси. Нас снова двое в теле.

– Друг мой! Мне необходимо говорить с твоей супругой. Где она?

– Скорее всего – в Академии, там она проводит большую часть своего времени. Если хочешь, я могу воззвать к ней.

Меня несколько пугала перспектива появления третьего сознания в скромных пределах головы Масси, к тому же я пока не хотел делиться с целым огромным миром всем, что во мне есть, просто не был готов к публичному покаянию. А ведь пришлось бы, Мару со всей неизбежностью мгновенно вывернет наизнанку покорный и привычный к вивисекции разум своего супруга. «Мой костюмчик впору не только мне!» – зло усмехнулось что-то напуганное и меленькое внутри меня. Этих жриц, надо признать, я попросту побаиваюсь, потому хотелось бы отложить ментальный интим, насколько это вообще возможно и, если получится.

– Ты боишься моей жены?

– Нет, Мастер. Я не боюсь Мару, но я не понимаю природы того, что стоит за ней. Меня пугает эта могучая, необъятная, непостижимая Сила, природа которой для меня лежит за гранью добра и зла. Мне не ясны мотивы Могущества, что не желает быть пассивной стороной в наших ничтожных играх, и оттого я не готов сейчас довериться полностью и без остатка. Так что, мой друг, прости, но…

Я усилием воли забрал себе все ресурсы тела, осознание Масси же рухнуло в объятия графитового ничто. Прости брат, но таков вызов. Я мысленно ухмыльнулся, этой фразой можно оправдать вообще все что угодно в этом странном мире.

Сверившись с памятью аватара, я отправился на флайерную площадку за домом. Машина на удивление земных форм. Именно такими и рисовали флайеры будущего фантасты моего прошлого. Внутри – мягкий, удобный, не для человека, разумеется, салон с тремя посадочными местами. Этот транспорт приписан к семье мастера Масси, а поскольку Нану, его сыну до совершеннолетия еще год, то посадка рассчитана на троих, мальчик находился в поле ответственности родительской семьи.

Я упал в кресло удивительно приятного цвета крови и отдал голосовую команду лететь Академии. Путь предстоял почти через весь обитаемый континент, так что я приготовился к длительному перелету. Однако флайер с невозможным и даже непредставимым для землянина ускорением и абсолютно без перегрузок, спасибо гравикомпенсатору, ушел свечой за пределы атмосферы, ни на миг не прекращая набирать скорость. Поверхность Единения, мгновенно занявшая весь объем визора, просто размазалась в полотно монотонного грязно-голубого цвета.

Я сидел бездвижно и, похоже, даже не дыша от невозможности происходящего. Разум питекантропа двадцать первого века пасовал перед незримой компактностью и пугающей повседневностью фантастических технологий. Флайер преодолел около десяти тысяч километров за считанные минуты и полыхающим метеором рванулся вниз, ускорение прекратилось лишь, в каких-то считанных метрах от посадочной площадки, и машина мягко встала в пределах отведенного ей круга.

Мое сердце вновь начало стучать, только когда откинутая автоматикой аппарель еле различимо клацнула по полимерному покрытию общественной флайерной площадки.

– Мне нужно видеть супругу! Это безотлагательно! Приоритет «Ноль»! – проговорил, я возбужденно в пустоту, и светло-сиреневая шагрень посадочной зоны вычертила для меня ярко-красную тревожно пульсирующую дорожку.

Здание Академии разительно отличается не только от уже виденных мной приземистых одноэтажных строений жилого сектора, где обитала моя нечаянная семья, но и вообще от всего, что я видел за свои жизни! Она предстала предо мною огромным, наверное, более километра в диаметре, парящим над поверхностью на высоте в пару десятков метров шаром. Медленно и величественно вращаясь, Академия была Единением в миниатюре – глобусом газового гиганта, отсюда, с посадочного поля представляясь неотличимой от него, занявшего почти все небо, по размеру, полностью перекрывая собой обзор при попытке охватить ее взглядом.

Тревожно пульсирующая красная нить привела меня под южный, если судить по Земному шару, «полюс» здания-планеты. Здесь таким же светящимся, но только успокаивающе-зеленым, кругом была очерчена огромная территория, с которой Академия втягивала в себя посетителей и куда возвращала тех, кому пора бы и честь знать. Здесь было на удивление много народу, они приходили и уходили, многие просто стояли в спокойном ожидании. Сотни, наверное, мужчин, пришедших на аудиенцию к собственным женам.

Именно так! Транспорт жриц, а у Мару был еще и собственный флайер, принимались машинерией Академии во внутренние ангары где-то на заоблачной высоте, так что прогуляться пешком по общественной парковке, быть втянутым направленным гравилучом, а затем также выпровоженным по окончании времени аудиенции было уделом мужчин. Я воспользовался своим двойным статусом Мастера Хроникера-Бретера, позволившим мне заявить приоритет «Ноль», то есть «Дело масштабов Содружества. Безотлагательно», поэтому не был скован никакими рамками и условностями. А когда автоматика доставила меня по стволу подъемника на противоположный «полюс» Академии в титанических масштабов переговорную под открытым небом, Мару уже была там, являя собой воплощенное нетерпения, что для жриц было далеко за пределами допустимого на людях поведения. Но мы были не на людях в этой гигантской укрытой от внешней среды только радужной пленкой силового купола зале нас было только двое, таково-право Мастера Хроникера.

Мару стояла ко мне спиной, и когда резким ломаным движением она вдруг обернулась ко мне, я понял, что ошибался. Нетерпением тут и не пахло! Концентрированная ненависть с доброй долей страха и непонимания ударили в меня незримым, но от того не менее могучим тараном псионики. Женщина рванулась ко мне, усиливая с каждым мигом и без того смертоносное давление, и я возблагодарил судьбу, что уже умер однажды и даже трижды! Кажется, только то, что я не был живым в полной мере, и спасало меня от неминуемой гибели, или уж как минимум превращения в пускающего слюни идиота с вечно мокрыми штанишками. Она подскочила вплотную и, прожигая меня своими полыхающими яростью кровавыми рубинами нечеловеческих глаз, зашипела как раненая гадюка: «Что ты сделало с моим мужем?! Где мой муж?! Я его не чувствую!».

Я стоял и смотрел на нее сверху вниз уверенный, что ее магия для меня или безвредна вовсе или хотя бы не смертельна. Сквозь тонкую пленку памяти тела я видел прекрасную женщину, превращенную страхом за возлюбленного в мечущую молнии фурию. Собственное же сердце подсказывало, что вижу я могущественную сверх всякой меры псионичку, адептку непонятной мне, но действующей системы знаний, или, проще говоря, магии. И эта бестия собирается меня убить! Я видел, как подернулись пепельной пленкой рубины ее глаз, я знал, что она приняла помощь всех сестер обоих миров, и меня стало вдавливать в графитовую рябь. Тело стояло на месте, а я сражался за право в этом теле остаться и, кажется, проигрывал.